[15]

Aethyrien - Varðlokkur, Caller of Spirits

Нега волшебная, ночь голубая,

Трепетный сумрак весны.

Внемлет, поникнув головкой, больная

Шопот ночной тишины.

Сон не смыкает блестящие очи,

Жизнь к наслажденью зовет,

А под окошком в молчаньи полночи

Смерть серенаду поет<...>

[М. П. Мусоргский на стихи А. А. Голенищева-Кутузова,

«Песни и пляски смерти: Серенада»]

Закончив омываться, она уже поднялась из воды и отжала тяжелые от влаги волосы, как вдруг услышала хруст веток. К ней явно пробирался кто-то, и она, застыв от смущения и возмущения, далеко не сразу ожила, чтобы что-то предпринять. К тому же лунный свет лился так щедро на ее рога, так обострил все ее чувства, что она уже глохла от этой телесной какофонии. Тысячи звуков, тысячи ощущений, тысячи образов открывались ей в своей неумолимой подробности. Она чувствовала кожей, как растет каждая крошечная травинка на берегу, как ползают ящерицы на камнях и раздуваются лягушки. Чувствовала покачивания ветвей, тихую песнь лунных цветов, а еще свет, свет, всюду свет… Неудивительно, что до того, как захрустели ветки, она вторженцев не заметила. Ни один разум живого существа не способен вместить в себя так много. Но когда к ней на берег вывалился упырь, все внимание Лаумы болезненно сосредоточилось на нем. Куувяки, просачиваясь всюду, приносила ей волны боли измученного, искалеченного Бездной тела, лишенного головы и коленных чашечек. И вместе с тем волны жажды, голода, волны муки без сна. Несчастный, что очевидно, перед самой своей смертью страшно страдал, лишенный самого необходимого. Быть может, умер где-то голодной смертью, вмерз коленями в снег, и теперь их у него не было. И только Лаума, захваченная чужой болью и собственным состраданием врасплох, собралась через молитву обратиться к Луне и зацвести пышным цветом, изгоняющим всякое зло, как кто-то решительно развел еловые лапы, и к ней на поляну вышел тот, кого она никак не ждала увидеть. Господин Флинс, заметив ее, на какое-то время замер. Их взгляды встретились, и он тут же ярко вспыхнул глазами — из них вырвались языки лазурного пламени. Но прежде чем Лаума успела его окликнуть, из-под ног господина Флинса разбежались молнии, из-под земли вырвались цепи, устремились к врагу и впились в несчастного упыря. Они оплели его и неумолимо поволокли к господину Флинсу. Тот же, вооруженный своим жутким копьем, чье навершие в бою неизменно горело ярче любого факела, решительно опустил его и легко пронзил мертвеца Дикой Охоты. Всего мгновение — и все стихло. Лазурное пламя погасло, как и пугающие глаза ее знакомца. Выставив свой фонарь, засиявший светло-голубым светом, господин Флинс отозвал копье, прижал руку к груди и глубоко ей поклонился. Проделал все это он быстро, но плавно, с непередаваемым изяществом, и тут же удалился. Когда Лаума хватилась, что он уже ушел, она поначалу даже не поняла, в каком виде он ее застал, какую услугу ей оказал, что вообще значила их случайная встреча. Все прошло слишком быстро, а она была смущена богатством чувств, которые нахлынули на нее в эту лунную ночь. Усилием воли и контролем куувяки она подавила свою чрезмерную чувствительность, для чего, сложив руки, прочла короткую молитву, и ее щеки тут же небывало обожгло. Всю ее охватило жгучее пламя стыда, и она аж задохнулась от этого вдруг нахлынувшего чувства. Голос Лунного Гимна отступила, и взамен ей из сумрака вышла самая обычная Лаума, трусоватая и глуповатая, никакая не жрица и не лидер анклава. Та, кого она подавляла день и ночь, не давая и носа казать, поскольку в этой жизни ей не было никакого места. Но стоило господину Флинсу явиться к ней, словно рыцарь из легенд, уничтожить ее врага и притом ничем ее девичью скромность не смутить, как эта слабая и ничтожная Лаума, загоняемая долгом в самые глубины души, осмелилась выйти из тени, а как осмелилась, сгорела от стыда так, как Голос Лунного Гимна и вообразить не может. От этого стыда, от осознания, что она здесь делает, отчего пришла и что недавно случилось, у Лаумы сами собой брызнули слезы. Лишь усилием воли она заставила себя не рыдать. Ее душили необыкновенные чувства, спутавшиеся в мудреный клубок, и Лаума, затаив дыхание, сотрясаясь от ужаса, робко потянулась к нему, чтобы мало-помалу распутать их всех и, быть может, так поглотить горький ком, вставший поперек горла. За горючим стыдом от того, что ее увидели обнаженной, от которого она краснела щеками до самых ушей, шеей и плечами, скрывался ужас от попранной чести, причем чести неродной, неестественной, а занесенной откуда-то со стороны. Такая Детям Морозной Луны не свойственна, и особенно не свойственна верховной жрице, чья плоть и серебряная кровь не принадлежит ей самой, но ее народу. Уже который год Лаума исполняла ритуал Таинства Плодородия, вела от начала до конца Ночь Зачинания, которая даст ее анклаву шанс на свежую кровь и новую жизнь. Традиции этой ночи восходят к великой реформе, которую пережили Дети Морозной Луны, отказавшись выводить наследника с идеально чистой кровью. К тому времени они принесли такие невероятные жертвы, так пали и ослабли, что без чужеземцев уже было не обойтись. В анклаве рождались слабоумные и уродцы, многие плоды просто не вынашивались, и в какой-то момент женщины анклава никого, кроме чужестранцев, не принимали. Притом воспитывать рожденных от чужеземцев детей приходилось мужьям отданных для ритуала жен, что породило множество междоусобиц, которые закончились расщеплением анклава на многие мелкие племена, разошедшиеся по всему Тейвату. Никто не желал растить не своих детей, поступаться своим имуществом и женой, и как бы сурово жрицы ни карали мужчин, порядка установить не удалось. Все эти столетия они медленно растворялись. Полученные высокой ценой дети вырастали и уходили из анклава навсегда, привлеченные чудесами большого мира. Традиции же Детей Морозной Луны никого не привлекали. Чужаки приходили только сношать женщин, но не жить с ними, и чужеземных браков не бывало не только из-за запретов на чужую кровь, но и из-за понимания, что ни один такой не удержится. Пришлый просто уведет свою жену в большой мир, и анклав будет обезлюжен еще быстрее. Лаума, как и все жрицы до нее, переживала небывалый упадок анклава. Вместе с кризисом веры она совсем уж было отчаялась, если бы не Путешественник и то оживление, что он анклаву принес. Многие девушки в новом году приободрились и согласились на ритуал с куда большей охотой. Некоторые из них чаяли, что к ним придет кто-то ничуть не хуже Путешественника. Или хотя бы молодой ратник. Зазывать к себе они не имели права, а ритуал, согласно традиции, следовало проводить в лесу под Нашгородом, недалеко от большой дороги, чтобы судьба сама привела своих избранников к ним. Когда-то все эти земли были во владении Детей Морозной Луны, ведь где разлилась сила Куутар, там и власть ее Детей, но все прочие фракции Нод-Края как будто поставили своей целью отщипнуть от их земель побольше, занять здесь все и разорить. Противостоять их аппетитам у Лаумы и ее людей не было ни сил, ни хитрости. Им осталась одна только жертвенность, и жрица обязана делать больше, чем кто-либо в анклаве. Когда в назначенный день солнце покатилось к земле, Лаума сама вышла на дорогу встречать гостей. И, к счастью, мимо проезжали молодые купцы в сопровождении не менее молодых наемников. Не слишком красивые, отчасти неказистые, они выигрывали просто тем, что были мужчины в самом расцвете сил, и Лаума сочла, что этих четверых на этот год будет достаточно. Они подозрительно охотно пошли за ней, хотя она им не объясняла, для чего это нужно, и Лаума сочла, что об их ритуале ходят определенные слухи. Быть может, они специально разъезжали по окрестностям, выжидая, когда их позовут, и она позвала, поскольку выбора у ее анклава не было. Конечно, никому из них не стоило так доверять незнакомцам и незнакомкам: ни этим дурным людям, ни им, Детям Морозной Луны, но сожалеть уже было поздно, и Лаума повела их в глубину чащи. Всю дорогу мужчины за ее спиной гадко посмеивались и перешептывались, и Лаума острым своим слухом уловила весьма многое про ее рога, бедра, зад и грудь. Под конец они совсем потеряли стыд и принялись обсуждать у нее за спиной, в каких позах будут ее сношать, отчего она внутренне запылала праведным гневом, но тут же велела себе успокоиться: эти люди подарят им бесценное семя для новых всходов, а после уйдут восвояси, и никогда больше анклав их не увидит. Так будет лучше для всех. Сосредоточившись на долге, она все проделала тщательно, не забыв ни о молитвах, ни о просьбе об урожае: если все получится, уже в декабре-январе нового года они получат двоих-троих новорожденных, и да пусть это будут мальчики, чтобы в пришлых больше не было нужды. На этот раз выбор пал на пятерку совсем юных девушек: Венле, Иве, Лахдже и Лухи едва-едва исполнилось восемнадцать, и только Сини было за двадцать. Последняя уже дважды участвовала в Таинстве Плодородия, поэтому была посмелее всех. К сожалению, ей не удалось никого зачать, но Сини продолжала храбриться, и Лаума в глубине души надеялась, что сегодняшняя ночь будет для нее последней. Приведя гостей к девушкам, она коротко и властно объяснила им правила ритуала, и мужчины как будто согласились, хотя не прятали от них гадких улыбочек. Лаума снова внутренне содрогнулась, но не отступила, а взмахом руки приказала девушкам подать гостям чаши с зельем. Оно укрепляло мужскую силу и при этом делало их смирными, ведь незнакомцы попадаются разные, и некоторые могли драгоценным Дщерям Морозной Луны навредить, что Лаума допустить не могла. Также она надеялась лично их проверить по одному, чтобы в случае опасности принять весь огонь на себя. Сама она до этой ночи в течение месяца выпивала другой отвар, лишавший ее плодовитости. Его нельзя было мешать с зельем, и потому она бросила отвар за два дня до Таинства Плодородия, так что и она отпила от поднесенных девами чаш, чем подала каждому из гостей пример. Зелье ее тоже успокоило, согрело жилы и помогло выпустить достаточно сока, чтобы священное соитие не было таким мучительным и болезненным. Она сделала все необходимое с четырьмя мужчинами по очереди, притом так, чтобы не дать им излиться и чтобы на ее место тут же заступила назначенная на ритуал девушка. После нее девушки не так тряслись, скорее привыкали к неизбежному, и, судя по тихим стонам, получали некоторое удовольствие. Лаума же, разгоряченная лишь зельем, не чувствовала ничего. Ей не было больно, но и только. Тем более последний из четырех мужчин умудрился ей что-то у входа надорвать, и она стала кровоточить, благо что дендро-энергия быстро помогла заживить эту неприятную ссадину. Убедившись, что ритуал идет хорошо, и все девятеро друг в друге забылись, Лаума сочла, что может ненадолго отлучиться и хотя бы омыться. Она чувствовала себя непередаваемо гадкой, даже грязной, и лишь вера в свой анклав, вновь осененный благословением Куутар, вечно невинной и прекрасной, помогала Лауме держаться порядка и действовать по всей строгости ритуала. О себе она старалась много не думать, как и о гостях. Тем более за ними наблюдали Рахетар, Эрнрут и Верна, готовые выпроводить пришлых, как только все будет кончено. Для пущей убедительности они могли кликнуть кого-нибудь из мужчин-последователей, но Лаума надеялась, что зелье сделает свое дело, и четверо чужаков, измученные утехами, не будут сильно сопротивляться, когда их вежливо попросят уйти. Лишь в прохладных водах лесного озера Лаума забылась. Уйдя в молитву, она совершенно успокоилась, вернула себе жреческое благочестие, а там и ощутила необходимое удовлетворение после удачно проведенного Таинства. Нет, сомнений быть не может, она все сделала верно, и ее анклав будет возрожден. Сколько бы ни пришлось принести для того жертв — будет. К несчастью, как только она сколько-нибудь укрепилась в своей вере, на нее набрел упырь Дикой Охоты, а вместе с ним и господин Флинс, очевидно, долго преследовавший его. Судьба их снова свела, и Лаума, едва увидев его горящие лазурным пламенем глаза, испытала странное оцепенение. А когда он ушел — чудовищный стыд. Одним своим присутствием господин Флинс уничтожил ее попытки приободрить себя, как-то уговорить и с необходимостью смириться. В один миг из благочестивой жрицы, следующей непреложным законам анклава, Лаума сделалась глупой девчонкой, зачем-то отдавшейся четырем незнакомцам, которые тискали ее за ягодицы и бедра, облизывались на ее грудь и посмеивались над ее рогами. О, милостивая Куутар, за что ей эти муки! Вся в горячке стыда, со слезами на ресницах, Лаума стала медленно одеваться. Украшения ее позвякивали от каждого движения, но звенели вовсе не так, как обычно. Похоже, ее мелко трясло, и она этого не замечала. Конечности были ватные, и Лаума, бредя в анклав, не чуяла под собой ног. В какой-то момент она не выдержала и рывком превратилась в хийден хирви, полулося-полудеву, и помчалась, подгоняемая дендро-энергией, по песчаному берегу. Ветер толкал ее в спину, ароматы трав кружили голову, соленые брызги моря холодили кожу, а сердце ее разрывалось от неясного горя. Зачем он пришел? Зачем увидел? Что ему было в этих местах надобно? Гонимая стыдом, она достигла анклава и своего жилища за какой-то час с небольшим, где вновь обратилась в человека и, устало навалившись на дверь, с трудом ее отворила. Тут же ноги у нее подкосились, и Лауме едва удалось, задвинув перекладину, запереться, чтобы после, сделав несколько шагов, иметь право рухнуть на свою жесткую постель. Она чувствовала непередаваемое опустошение, как будто у нее всю душу выпили и оставили одну шкурку. К тому же очень скоро оно сменилось новой волной горя — ресницы у Лаумы снова намокли и слиплись. Ах, зачем он увидел! Что он может подумать? Где ему знать, на что ей приходится пойти! Но чем дольше она думала об этом унижении, о том, как поступил с ней господин Флинс, тем больше чувствовала, как горючий стыд сменяется чем-то куда горючее. На жесткой постели было холодно и стыло, в доме — не натоплено, а она горела как в горячке, отчего у нее сохли губы и царапало горло. При этом в одежде было несказанно тесно: передавило грудь, которая так и вздымалась от каждого вздоха, белье неприятно липло к промежности, впиваясь там, где не следует, и Лаума, с трудом сев на постели, вдруг обнаружила, что чаша зелья, похоже, подействовала лишь только что, хотя это со всех сторон странно. Зелье срабатывало почти мгновенно, стоит только отпить, но помогает всего ничего — лишь час или чуть больше. Неужели оно до сих пор не выветрилось? Она сидела на постели, чуть покачивая рогатой головой, чуть раскачиваясь всем телом, подозревая, что всем в себе что-то упорно отрицает. Какую-то очень простую мысль, от которой ее и разбирает на самом деле стыд. Она так горит не потому, что ее увидели обнаженной, а потому что… Нужна большая смелость, чтобы признаться в своих слабостях и страстях, принять свою неприглядную суть, и Лауме пришлось за это дело взяться. Вцепившись себе в волосы, почесывая рога большим и указательным пальцем, чего она давно не делала, поскольку с самого детства ее за такое ругали, Лаума стала размышлять, отчего ей так дурно, так плохо, так жаль себя, так стыдно и так жарко. Отчего у нее трясутся руки, поджимаются пальцы на ногах, выступает неприятный прохладный пот, и кожа, вздыбившись мурашками, становится уж слишком чувствительной. Покачавшись немного, поерзав на месте, она вместе с тем поняла, что ей неприятно мокро сидеть. Что колени у нее жмутся друг другу, стискивают что-то, а сама она изнутри сжимается, как не сжималась на тех мужчинах, которых ей пришлось в себя пустить. Бороться с собой уже было бесполезно, и она робко запустила руку себе под юбку, чтобы приласкать себя там, где она не смела и подумать. Вне ритуала она никогда подобного не делала, поскольку запрещено что-то подобное делать для себя, из эгоистичных целей, а не ради Таинства Плодородия. И вот она, верховная жрица, воровато, трясясь и прислушиваясь к каждому звуку, осмелилась на святотатство. Голос Лунного Гимна окончательно ушла в тень, уступив ничтожной грешнице Лауме, которая изнемогала от желания не хуже похотливых мужчин, которых пришлось провести для ритуала. Смирившись с неизбежным, с волей своего оскверненного тела, Лаума, не думая толком ни о чем, прикрыла глаза. Быть может, ее должны были посетить видения недавних соитий, лица тех мужчин, но никак не бледное строгое лицо с извечно скорбным выражением кладбищенского сторожа. Ей следовало бы надеяться, что ей привидятся голубые, зеленые, карие и серые глаза, как у тех пришлых, но нет, во мраке ночи под ее веками зажглись подернутые дымкой желтые. Зажглись — и тут же вспыхнули лазурным пламенем. И как только Лаума его увидела своим внутренним взором, ей стало ни до чего. Она вспомнила и первые пламенные объятия, и пламенный взгляд — холодный, морозный, как будто бесстрастный, но на самом деле кипучий. Вспомнила — и тут же мучительно сжалась, притом так, что и кончик пальца не пройдет. Из груди ее вырвался стон. Кожу покрыла испарина. Склонившись над постелью, над своими коленями рогатой головой, она шумно задышала ртом, и от ее громкого дыхания, расстилающегося по щекам, Лауму взяла новая фантазия, от которой ее всю передернуло. Она представила самую малость: лишь все то же бесстрастное лицо, холодные желтые глаза, подернутые поволокой, бледные строгие губы с мягкой галочкой над верхней, и эти губы всего лишь разошлись, чтобы дать дорогу долгому вздоху. Не томному, не страстному — самому обычному, быть может, скучающему, но эта невозможная фантазия, сама греза, что эти бледные нечеловеческие губы и ровный правильный нос испустят вздох, зажгла в ней небывалый огонь. Все еще сжатая внутри, Лаума ничего не могла с собой сделать, хотя где-то глубоко что-то ныло, по бокам таза болело, и какая-то нестерпимая нега требовала от нее продолжить начатое. Она дернулась, рывком выпрямилась и совершила необходимое волнообразное движение бедер, чтобы потереться, пропустить в себя что-то невидимое. Из груди вырвался вздох и стон — и дали подпитку воображению. И чем громче дышала она, тем яснее воображала, как прямо перед глазами дышит ее ожившая греза. Но как может альв дышать? Ему же нет в этом никакой пользы! Она мучила себя несколько часов, и только после шестого раза, когда к горлу подкатила тошнота изнеможения, Лаума тяжело, словно больная или раненая, опустилась на свою холодную постель. Не ласканное как подобает тело гудело, нутро горело разверзшейся раной, но жажду было не утолить. Ей даже чудилось, что она вот-вот умрет от этой жажды, иссохнет, рассыплется прахом. В последний раз она вообразила совсем уж невозможное и искусала себе все губы до крови. Ей представилось, что он после вежливого поклона не удалился, а вошел к ней в воду и приблизился невероятно: так, что даже рукой не оттолкнуть. Остановив свои колдовские глаза на ней, он медленно зажегся и обдал ее волной лазурного пламени, отчего по озеру разошелся мягкий пар, укрывая их от посторонних глаз. Вместе с тем его темный плащ пал, обнажились бледные ключицы и плечи, и темные искрящиеся молнией волосы укрыли его до бедер. Он что-то ей сказал, но прозвучал только мягкий голос, полный незримой ласки. Слов было не разобрать — она бы и не придумала ему ничего. Как и то, что было бы дальше. Но в большем она и не нуждалась. Один лишь вид его острых ключиц, укрытых под густыми искрящимися волосами, свел ее с ума, и Лаума, прикусив губу до крови, довела себя в последний раз. Уже укладываясь на валик подушки так, чтобы рога не отталкивали ее от постели и нигде не сломались, она, вся заплаканная, с пылающими щеками, необыкновенно ясно поняла, что заснет сейчас жалкой, а проснется Голосом Лунного Гимна. Что жалкая Лаума сейчас умрет, и утром ничего от нее не останется. И голос Лунного Гимна не будет жалеть об обрядах, не вспомнит о себе, а займется несчастными девушками, кому сегодня пришлось пойти на великую жертву во имя будущего анклава.