[16]

Aimee Norris - Beginning to End: Act VII

Я медленно сходил с ума У двери той, которой жажду. Весенний день сменяла тьма И только разжигала жажду.

[А. Блок, «Я медленно сходил с ума…»]

Прозрение едва не сломило его: ему тут же страстно захотелось назад, в сырую могилу. В вечный покой, который можно растянуть до крушения Тейвата. Нет, он все понимал, ни в чем не винил Голос Лунного Гимна, но справиться с презрением к человеческим порядкам не мог. И как только позабыл, какие нравы, обряды и обычаи здесь в ходу! И как только упустил из виду, чем начинается в Нод-Крае поздняя весна! И ведь все ему подсказывало, говорило, предупреждало… Да, он все прекрасно знал, поскольку история Светоносцев и первого Литейщика факелов тесно сплетена со жрицами Детей Морозной Луны. Без силы Луны Пирамида бы не выстояла, и Долгая ночь не завершилась бы рассветом. Более того, поговаривали, что близкий друг Литейщика был тем самым избранным Детей Морозной Луны, кто имел достаточную чистоту крови, чтобы бросить вызов небу… В свое время анклав ради него отдал все, в связи с чем теперь, спустя более чем пятьсот лет, вынужден расплачиваться, поступаясь последним. Творя свои обряды, госпожа Лаума, скорее всего, из последних сил пытается сделать так, чтобы они не выродились. Чтобы хоть кто-то остался на священной земле и стоял на страже вечной девы Куутар, не знающей человеческой жизни. Удастся ли ей? Кирилл сомневался. Он, пусть проспал долгим сном, все-таки успел походить среди смертных и понаблюдать крушение княжеств, царств и множества организаций. За их сохранность платили всем: кровью, богатствами, своими детьми. Но где эти тысячи тысяч священных союзов? Все они однажды распались, и великие их герои сошли со сцены. Теперь о прежнем величии тех несчастных помнят разве что древние фолианты, которые никто и никогда не откроет — нет никакого интереса. Так к чему собой жертвовать? Для чего отдаваться другим? Неужели ей это по нраву? Кирилл сердито бродил в синих сумерках уж слишком светлой и теплой ночи и не понимал, куда несут его ноги. Из его глаз вырывались язычки пламени, волосы трескуче искрились: по ним от макушки и висков до самых кончиков пробегали мелкие молнии. То ускоряя, то замедляя шаг, он силился припомнить все то, что успел подметить за госпожой Голосом Лунного Гимна и хотя бы так ответить на свой мучительный вопрос: по нраву ли ей это? Или она мучится? Достойна ли она внимания? Или только холодного презрения? Но ответа не находил. Знал ее он мало, о нраве ее, по сути, не имел полного представления, а дарованная годами опыта проницательность в ее случае отказывалась что-либо подсказывать. Он смотрел на нее и видел лишь великолепную симфонию света, игру жизненных сил, ее чарующий огонь. Но кто она? Чего хочет? Какой у нее нрав? И так ли мягок и степенен, как она хочет всем показать? До того как спасти ее, он мало наблюдал за госпожой Лаумой, хотя их первая встреча в компании Путешественника все же запомнилась ему. Ослабшая, она едва держалась на ногах, но свет от нее самой и рогов был столь пронзителен, что сразу обжег и остановил его взгляд. С тех пор Кирилл то и дело имел удовольствие подметить за ней что-то, но и то лишь потому, что в ней проявилась сильнее, чем в ком-либо ином, кровь гиперборейцев. Она была интересна ему, как бывает интересен драгоценный камень в богатой оправе, переживший с десяток поколений. За таким камнем была история, ценность его стала уже неоспоримой, и Кирилл, будучи талантливым оценщиком, с удовольствием присматривался к ней, но владеть ею даже не помышлял. Он возжелал ее случайно, прикоснувшись так, как ни к кому прикоснуться не мог. Между ним и другими всегда стояла стена лазурного пламени, и всякое тепло, просачиваясь сквозь эту стену, тут же рассеивалось. Не оставалось даже следа, привкуса, отблеска… Порой он все-таки касался других, но, едва почувствовав их как надо, видел, как они сгорают и осыпаются пеплом. Ничто не могло защитить их от бушующей в нем стихии, и он бросил тянуться к смертным. Даже помыслы о том, чтобы к кому-нибудь прикоснуться, стали его пугать, и в последнее десятилетие он перестал спасать своих товарищей-светоносцев от Бездны, зная, что все равно их не очистит — лишь сожжет. Но Лаума согрела его собой просто оттого, что ее плоть и кровь благословенны. Способная исцелить даже слепоту, даже тяжкие раны, госпожа Голос Лунного Гимна, что ожидаемо, могла и отменить почти любое воздействие враждебных стихий. С Дотторе у нее так не вышло, потому что он сам стал Богом Луны, а с Рериром оттого, что Бездна разъедает сами законы мироздания, но все прочее, кажется, не могло коснуться ее. Она сама себя исцеляла, надежно себя защищала, и везде, где она ступала, земля полнилась жизнью: побуждаемые дендро-энергией, поднимались из земли ростки, наливалась соком трава, лопались бутоны цветов, и поднимался такой свежий аромат зелени, что хотелось его пить, не иначе. Все это он подметил за ней прежде, чем увидел в ней прекрасную девушку. Да, прежде всего, для него она была потомком гиперборейцев, затем неукротимой силой природы, которая родит жизнь даже в ледяной пустыне. После, работая с ней, преследуя Дикую Охоту и Рерира, он увидел в ней зачатки неплохого лидера. По крайней мере, ее исполнительность напополам с жертвенностью располагали к ней, и она заботилась о своем анклаве что нежная мать. Но далее, когда все они наделали много глупостей в борьбе с Дотторе, он узнал в ней и наивную, не ведающей жизни, смертную, подверженную всем человеческим слабостям без каких-либо исключений. И первой в этом списке была неосторожность, из-за которой она угодила к нему в объятия, и теперь он несказанно мучится, взывая к своей совести, к своей чести, чтобы этой наивной неосторожностью как-нибудь не воспользоваться. Борясь сам с собой, заметив ее страх перед ним, он бежал, надеясь, что стойко все снесет, и его неутолимая жажда человеческого все-таки как-нибудь отступит, забудется. Что он перегорит, а там и совсем остынет до прежнего ровного морозного огня... Отчего эти обряды возмутили его, отчего ему горько и больно, он сказать себе не мог. Чувство это было явно не его. Более того, противно всем законам природы феи-фонаря, ведь им нет никакой нужды спрашивать со своих несчастливых избранниц какую-либо верность. Будь он волкодлаком или вилой, его кипучие страсти были бы куда уместнее, ведь те живородящие, стало быть, обязаны бороться за чистоту крови, крепость рода и верность супруги. Но ему-то она на что? И уж тем более какое право он на госпожу Голос Лунного Гимна имеет, если они и не переговорили толком? Если ему и предложить нечего? В самом деле, что он может ей дать, чтобы мнить, будто он в силах о каких-то своих притязаниях заявлять? Сундук с самоцветами сомнительного качества? Свои витиеватые речи, от которых иные засыпают как от колыбельной? Свое жуткое бессмертие, холодный огонь? Он для нее никто, ничем толком ей не услужил и ничем соблазнить ее не может. Так отчего так горевать? Так болеть? Неужто это в нем говорит зависть? Он остановился и обвел мрачным взглядом округу. Место было пустынное: ни мастерских, ни дорожных трактиров, ни домов, ни складов. Одна лишь суровая природа Нод-Края: вечно чистая, вечно девственная, вечно холодная. Ее великолепные весны говорят о чудовищных морозах, даже если смертным кожу не жжет. Все вокруг было как он сам. Все вокруг напоминало его самого. И черное бескрайнее небо, и чистые покровы мхов, и редкие кустарники с невысокими деревцами, так похожие на те островки примечательного, что таятся в его душе. Нет, он верно выбрал это место, чтобы навсегда улечься в мерзлую землю. Еще не поздно… еще не поздно… Стиснутый со всех сторон этой мыслью, он спокойно прикрыл глаза и мужественно признал: да, он завидует. И зависть в нем горюча-кипуча. Она поднялась в нем оттого, что Лаума, если верить порядкам анклава, должна отдаться первому встречному и тем задать ход обряду. И, конечно, не она первая отдается, не она последняя отдастся: так уже происходит последние пятьсот лет. Более того, в других странах и землях встречаются подобные культы, и ничего сверхудивительного или омерзительного госпожа Голос Лунного Гимна не творит. Кроме всего прочего, порядок отдаться первому встречному разумен: так они могут надеяться на приход чужеземной крови, не связанной с поселенцами Нод-Края. Таким образом, серебряная кровь разбавится только сильнее, и в следующем поколении уже не придется юным девушкам приносить такие чудовищные жертвы. Госпожа Лаума жертвует собой сейчас, чтобы ее наследница жила лучше нее; чтобы потомки остались им благодарны. Она живет будущим и творит его из последних сил. Порицания она не заслуживает, а он со своей завистью должен оставить ее в покое. Однако он завидовал так горячо, так неумолимо, что пламя в нем как взбесилось. Много веков он жил одиноким, старательно подстраивался под людей, человеком обращался как можно точнее, притом не смея ждать, что его поймут и примут. Всеми своими решениями он стремился не высовываться, никому не докучать, ни на что не притязать, и, в конце концов, привык довольствоваться малым. Но теперь впервые в жизни он пожелал, и то не осмеливается что-либо потребовать. Какой-то случайный путник, забредший к госпоже Лауме, легко заполучит ее расположение и возьмет ее жар жизни, осквернит этот дар и даже не заметит, как он драгоценен, а ему, усталой керосинке, выжигавшей все зло этих земель денно и нощно вот уже пару веков, даже подойти к ней нельзя, напроситься на обряд. Он альв, стало быть, Голос Лунного Гимна обязана его отвергнуть. Из всего, что у них осталось об альвах, в библиотеке анклава есть только многочисленные запреты, которые говорят: альва не привечай, с альвом не сочетайся. И ведь они разумны! Что за польза отдаться ему, холодному и пустому огню, когда требуется живое человеческое семя, способное родить жизнь? Он же несет одну горючую смерть в муках. Порой, правда, мгновенную, но так ли скоро может умереть гипербореец в его море огня? Или будет страшно мучиться, медленно вскипая кожей? Но все эти доводы не могли утишить его ярость и зависть. Любой может потребовать у госпожи Лаумы все. Любой! И лишь ему, учтивому и откровенно поклоняющемуся ей, нельзя даже смотреть на нее — госпожу Лауму пробирает дрожь отвращения и ужаса. И чем, видимо, сильнее пробирают отвращение и ужас, тем сильнее разгораются плотские страсти. В таком случае, неудивительно, что, стоя на празднике Ночи лунной молитвы прямо перед ним, госпожа Лаума так ежилась, а потом, поглядывая на магистра Варку, так горела страстью. Из ледяной стужи в горючее тепло: как же тут не обрадоваться? Он и сам тянется к ней из вечной ледяной стужи, выпрашивая тепла, а она верно делает, что не пускает. Ведь позволит ему раз, скажет подходящую формулу согласия — и он уже не отвяжется. Будет преследовать ее, как злобный дух, гонимый жгучей верностью и тоской. Унизительно его положение, но да что уж: сама жизнь его унизительна. Передумав обо всем так, он решил заняться каким-нибудь делом, чтобы не стоять столбом и не мучиться тем, что ему не унять, не погасить. Если уж суждено ему гореть в своей агонии, то пусть хоть кому-нибудь принесет пользу… Едва Кирилл так решил, как вытянул из внутреннего кармана спрятанное до поры до времени письмо Рудина. Тот приглашал к себе на опорный пункт неподалеку от Нашгорода, и Кирилл, оглядевшись зоркими глазами, способными видеть даже в кромешном мраке, вдруг обнаружил, что преодолел примерно половину пути к лагерю. Стало быть, сама судьба тащит его к Рудину в гости… Скажите на милость, кто он такой, чтобы отказываться? Припрятав письмо, Кирилл торопливо зашагал по тракту. В этом опорном пункте он еще не бывал, хотя разбили его недавно, и по всем правилам его следовало навестить с проверкой. Но из-за суматохи, поднятой Дотторе, ему было не до того. К тому же оставались многочисленные личные дела. Да, свой маяк он почистил, сломанную мебель сжег в пепел, и теперь требовалось купить новую и позаботиться о доставке. После некоторой ревизии в сундуках у Кирилла обнаружилось довольно много полудрагоценных камней, которые он натащил за десятки лет в свое гнездо как сорока. Ценность у таких богатств сомнительная, даже он сам, владелец, забывал про их существование на годы, что само по себе было знаком: пора бы уже расстаться с тем, что ему нисколько не дорого. Одна беда: у него осталось столько ненужностей, что он мог одним днем разбогатеть несказанно и скупить весь Нод-Край, если, конечно, выброс на рынок такого объема драгоценных камней не обрушит цену на них. И ведь всегда так: сначала у тебя избыток предложения, а уже через день-другой тебя вынуждают продавать свои сокровища за бесценок. Вернув себе часть холодной рациональности, Кирилл мрачно усмехнулся, подумал еще немного и все-таки решил, что хотя бы мебель себе купит. К тому же скоро к нему наведается мастер Иллуги, стало быть, его надо приветить, где-то усадить и подать целое ведро воды в качестве угощения. Или, если будет настроение, сильносоленую красную рыбу на блюде пороскошнее, прямиком из тайных закромов маяка, чтобы отвадить юнца еще на несколько месяцев. Нет, Иллуги Никитича он, кажется, даже любит, но тот был уж слишком проницателен и до всего любопытен, следовательно, молодой господин просто обязан забыть дорогу к его маяку вне служебных задач и целей. А как он забудет, это уже его, Кирилла, дело. Досадно, что даже неугомонная возлюбленная, за которой Иллуги Никитич бегает каждую свободную минуту, не может насовсем его отвлечь от маяка и кладбища при нем. Большая недоработка с ее стороны! К тому же довольно обидная, ведь юноша действительно ее любит, а не просто тешится, как привыкли некоторые Светоносцы с наемницами. С точки зрения Кирилла, мастер Иллуги даже зря с этой девушкой церемонится: жизнь у нее грубая, притязания чудовищные, до денег она слишком охоча, и никто не удивится, если однажды Ягода его как-нибудь подставит или кому-нибудь продаст. Но мастер Иллуги и слушать не хочет: он ослеплен своей несчастной и горькой любовью. И пусть он бывает измучен и бит, но держится в своей обороне так, что любая пограничная крепость позавидует. Взяв под опеку Ягоду, он за какой-то год изменился совершенно, и теперь об его мужественность можно было б камни тесать или мечи точить: все продавит, все заострит, но сам не сломается, сколько силы ни прилагай. Кирилл, глядя на его упрямство, в глубине души им восхищался. А еще завидовал: ему не за кого и не за что было сражаться, огонь надежды, долга и любви в нем не горел и не разгонял вечную тьму, окутавшую Нод-Край. Как ни посмотри, образцовый Светоносец из них двоих мастер Иллуги, а не он, пурпурная туча, готовая разразиться громом и молнией. Погрузившись в свои мысли, Кирилл благополучно добрался до опорного пункта и не поверил глазам: там небывало кутили. Стражу всю сняли, посты стояли пустыми, и любой мог пробраться на их склады. Даже не так: просто заходи — не хочу. Еще у частокола Кирилл уловил сквозь гул криков одобрения и раскатистого смеха голос Рудина и его пьяный хохот. Тот драл глотку, приказывая всем пить, и его братия, как после Кирилл мог наблюдать, с удовольствием одним духом опорожняла гигантские кружки. То, что их всех снял с постов и уговорил побросать службу Рудин, Кирилл не сомневался. Однако не собирался ему что-либо выговаривать и даже поминать, что тот ему обязан. Он пришел совсем с другой целью: уж точно не инспектировать и не строить нижестоящих и менее опытных перед собой шеренгой. Он пришел, чтобы нырнуть в самую грязную гущу человеческой кипучей жизни, в самую мерзостную гарь и жижу ее, чтобы точнее прочувствовать всем собой, отчего же люди так живут, предаются своим страстям и прихотям, и нет дела им ни до чего, будто завтра никогда не наступит. И великий кутеж Рудина не подвел: сбежав от одной лесной оргии, Кирилл напал на другую. И если последствий первой он не вынес, то на вторую всем собой напрашивался. Он собрался пожрать глазами эту грязь, раз искупаться в ней он не в силах. Раз не человек, он хотя бы постигнет человеческое и окончательно наполнится презрением к нему. А там и до свободы и вечного сна недалеко: он соскучится, угаснет и снова затаится в мерзлых недрах Нод-Края. Пожалуй, именно так он и сделает.