[17]

Corvus Corax – Gjallarhorni

Смерть всегда злым демонам покорна, Но в тот день она была не в духе, — Ведь весной любви и жизни зерна Набухают даже в ней, старухе. Скучно век возиться с тухлым мясом, Истреблять в нем разные болезни; Скучно мерять время смертным часом — Хочется пожить побесполезней.

[М. Горький, «Девушка и Смерть»]

Никто не пытался его остановить, хотя Кирилл не был уверен, что его вообще узнали. Все на опорном пункте, что мужчины, что женщины, набивали животы, заливала глаза, громко смеялись и отводили всячески, кто как придумает, душу. Неподалеку кто-то рвал гармонь, и вокруг него собралась небольшая толпа — подвижная и шумная. То и дело она спадала волнами, закручивалась спиралью, сходилась тесным кругом — это светоносцы танцевали-гарцевали, то взявшись за руки, то сцепившись локтями, то припадая к земле и выкидывая коленца, то задирая ноги повыше. Все это сопровождалось громогласным хохотом. Наблюдая это беспокойное шевеление людских масс, складывающихся в одно мохнатое животное, Кирилл усмехнулся: народные танцы до сих пор казались ему непривычными, а местами и вовсе непристойными. Он привык к совершенно иным зрелищам, к совсем другому духу. А здесь от одних плясок и песен воздух был пьян. Своим внутренним взором Кирилл видел, как к самому небу поднимается жар и копоть похоти. Здесь танцевали, чтобы отойти от правил, развязать язык, развязать руки, найти повод, чтобы кого-то схватить и сжать, чтобы прижаться разгоряченным телом. Он шел мимо огромного людского пожарища, и, хотя чувствовал отчуждение при виде подобных увеселений, ничуть их не осуждал. Они заворожили его, и некоторое время он просто молча стоял, наблюдая, как светоносцы, его братья и сестры по оружию, выписывают круги, жмутся друг к другу и хохочут. Очнувшись, он пошел дальше, к длинным столам, которые уже приметил впереди. Все они ломились так, будто завтра их отправят в последний бой. Обычно пища Светоносцев чрезвычайно скромна: щи, пустая перловая каша, мелкая рыбешка, немного овощей, перцовка. Дают одно и то же изо дня в день. И самое лакомое, если верить другим, это свежеиспеченный хлеб, пирожки, блины и плюшки с сахаром, которые готовятся из самой дешевой муки и долго не портятся в походах и вылазках. Сам Кирилл почти никогда не ел, ведь ему все эти вкусности были по сути своей бесполезны. Лишь от перцовки, настоек и другого горючего его огонь плясал поживее, горел поярче, а в остальном кормить его — что драгоценные припасы переводить. Он и старался тайком отдавать свой паек другим, благо что голодных ртов всегда хватало. Но куда чаще он просто ничего не брал и попивал себе дрянное вино в стороне, пока другие не начинали спрашивать, что же он не закусывает. Хорошо, что о нем быстро забывали, и он мог с чистой совестью уступить весь стол другим, кому нужнее. Потому-то его так и удивило, что назначенный сюда Рудин так переводит драгоценные припасы, доставленные для того, чтобы кормить опорный пункт в самый худой день. И особенно это было странно, поскольку Кирилл никак не мог припомнить, какого его знакомец звания. Кажется, он такой же простой ратник, как и он сам, но тогда отчего командует? Неужели на этом пункте уничтожена иерархия, презираема субординация? Неужели поставили кого-то слабого, кто упустил пункт, дав во владение бунтарям? В своем предположении он оказался прав. Рудин, сосланный сюда в качестве наказания, легко подмял молодого командира Новоселова, запугав его вместе со своими дружками. Нет, они его не пытали, не убили, не унизили уж слишком, и формально свои должностные обязанности Новоселов исполнял. Другое дело, что его не слушали, воспринимали как пустое место, и если надо было насчет чего-то распорядиться, тут же все оборачивались на Рудина. А тот как будто не подводил: давал людям все, что ни запросят, попускал всякое, и в конце концов завоевал любовь и поддержку всех обитателей опорного пункта. Подходя к великану Рудину, который с панибратством хлопал по плечу тощего Новоселова, уже совершенно пьяненького, да так, что того шатало из стороны в сторону, Кирилл еще ни о чем толком не знал, но догадывался, что у них приключилось. В конце концов, история Рудина и Новоселова — не первая такая и не последняя. Каждый год с каким-нибудь пунктом случается, потому и нужны инспекции, но из-за Дотторе проверить этот не нашлось ни сил ни времени. Завидев гостя, Рудин тут же и думать забыл о Новоселове, вскочил с места и рванул к Кириллу, чтобы стиснуть тому руку в рукопожатии, прижать к себе и с размаху хлопнуть по плечу, а после заорать в самое ухо: — Ба! Чудомирыч! Какими судьбами! Ух, бездна тебя побери, думал, уж не придешь! А ты молодец, уважил! Ну, давай к нам, подсаживайся! Эй, Герка, Раска, Улада! Ну-ка, берите под руки и усаживайте! И наливай, наливай побольше! Ты, Герка, к нему справа садись! А ты, Раска, слева! А Улада пусть мне наливает! Ну а мы, Чудомирыч, как следует расцелуемся! А то не по-братски оно — одну руку жать! Чай, ты мне жизнь спас, так все, считай, сердце мое! Его горячий прием смел Кирилла что лавина. Рудин и слова вставить ему не давал — все гремел неумолчно. И при этом им крутил-вертел, не давая отступить ни на шаг и как-нибудь от его любезностей избавиться. Они ошеломили Кирилла своей горячностью, тем более, посвятив себя северу, он совсем отвык от южан Нод-Края, особенно от купеческого сословия, которое гораздо обниматься, звучно целоваться и мять друг другу бока, выражая совершенно братское принятие. Приветствия у них, как Кирилл слышал, растягивались на час, застолья — на недели. И только посмей от мокрых поцелуев и перегара отвернуться — вмиг обидятся так, будто у них что-то украл. А, обидевшись, того и гляди кому-нибудь тебя закажут: и обворовать, и голову снять на темной дороженьке. Так что Кириллу ничего не оставалось, кроме как Рудина просто перетерпеть. Тем более тот уже властно его из ворота выкопал и обмазал слюной до самого лба, а уж о прядях у щек и говорить нечего: те совсем от чужой слюны слиплись. И ведь не заподозришь Рудина в чем-нибудь непристойном. Закончив его лобызать, он тут же накинулся на белокурую Уладу и стал ее всячески расцеловывать, и так Кирилл понял, что оказался Рудину неприятен, но да тому хватило души это никак не показать. Как Рудин и приказал, его усадили на лавку, дали ему огромную медную кружку, налили до краев огненной воды и подвинули закуски в виде хлебов, сыра, сосисок и оленьей ноги. Вместе с тем его с двух сторон сдавили две молоденькие ратницы, Герка и Раска, обе брюнетки. И обе были вусмерть пьяны. Они не просто подперли Кирилла, а разлеглись на нем, так и норовя сползти на колени. При этом они суматошно, путаясь пальцами в его ремнях и застежках, лезли ему за ворот, силясь расстегнуть плащ. Они искали тело, да только несчастные не знали, что ничего за этими одеждами нет — один дым. Разговаривая с Парфеном, Кирилл то и дело убирал их шаловливые руки, не давая толком сообразить, что с ним не так. — Ну, Чудомирыч, как оно что? — «хлопнув» свою кружку залпом, повел любезные речи Рудин. — Давненько не виделись! Мож, что случилось у тебя? — Да нет, Парфенушка, все так же, все то же, — мгновенно сбавил градус высокопарности Кирилл, чтобы не нарушать хрупкое равновесие в их беседе, устроенное его знакомцем сразу после приветствия. Показывать, что умнее и выше, было бы неуместно, и Кирилл постарался притвориться как можно точнее, что он тоже простой человек, не дурак выпить, а от женщин вообще в восторге. Парфен ему подмигнул: — То же — да не то же! Вот те клятва нашего брата: у нас на пункте бабы лучше! Не то что зачуханки, как у порта или в Пирамиде! Взять хотя бы Уладу: ну бой баба! И не в окопе бой дает, а в этом самом смысле! Видел бы ее груди! Как утонешь в них — так поминай как звали! Герка и Раска на это визгливо захохотали, а Улада зарделась брусничным румянцем. Похоже, ей не особо понравился такой комплимент, и Кирилл мысленно ее пожалел, но не стал ничего говорить хозяину пиршества, а просто ему кивнул, как бы соглашаясь. Он не ожидал, что Парфен сразу перейдет на женский вопрос и начнет обсуждать женские прелести. На эту тему Кириллу говорить было со всех сторон сложно. Он не очень понимал, чем отличается грудь Герки от Раски, а Раски от Улады, а уж тем более в сравнении с другими женщинами их организации. Грудь и грудь, живородящим вещь полезная, но и только. Также его смутило то, что они с Рудиным как будто мигом пронеслись через все этапы братания, пропустив разговоры о политике, о судьбе Светоносцев, о планах Снежной и другие расхожие темы, которые так интересны смертным мужчинам. С другой стороны, набор у них не так уж плох. Все лучше, чем стенания о Белом царе и бесконечные разговоры о давно выработанных жилах драгоценных камней, чьи оправленные экземпляры то и дело появляются на человеческих рынках, черных или легальных. Отчасти потому-то Кирилл больше любил людей, чем альвов: короткая жизнь заставляет думать сразу о многом, интересоваться миллионом вещей, а не упорствовать в одной теме, пока Тейват не рухнет. — Но ты и этих попробуй! Вишь, как к тебе жмутся! Сразу чуют, что парень ты ого-го! — между тем расхваливал своих ратниц Рудин, на что Кирилл кисло улыбнулся в ворот. Сообразив, что отвечает своему знакомцу недостаточно радушно, и тот с минуту на минуту из-за малой сердечности разобидится, Кирилл поспешил поддержать разговор и потихоньку перенаправить его в другое русло: — Уверен, госпожа Герка и госпожа Раска прекрасно проявляют себя в бою, и на них можно всецело положиться… — А, куда там! — махнул рукой Рудин и шумно отхлебнул от своей кружки. — Я те вот что скажу: баба в бою — дело последнее! А в снабжении — вообще ведьмы! Сразу видать, что неоприходованные! Пусть уж дома сидят и каждый год рожают! Задать бы им всем работу! Потому-то и дохнем пачками, что бабы кругом! Кирилл едва удержался, чтобы не поморщиться на эти грубости: пусть его лично это мало трогало, однако он привык общаться с людьми воспитанными и учтивыми, и, настроившись на их лад, теперь чувствовал мучительную дисгармонию. К тому же подобных речей он просто не понимал, поскольку человеком не был, и у них, фей-фонарей, сила измерялась яркостью света и мощью испускаемого жара. Вселяясь в умирающих, они принимали какой-то пол, но то была чистая видимость. И уже спустя тысячу лет у средней феи-фонаря оставались лишь общие черты от хозяина позаимствованного тела. В первую очередь забывались всякие телесные мелочи, спрятанные под одеждой, и в конце концов выходило так, что невозможно доподлинно определить, какой у феи пол и что вообще об этом говорит. Нет, Кирилл воспринимал себя мужчиной, но вовсе не человеческим, и ему было сложно понять, почему иные упорно находят в своих женщинах слабости и всячески их за это презирают. По его меркам, человеческая женщина была сильна хотя бы тем, что умела претерпеть родовые муки, на которые ее обрекла сама природа. Чтобы родить человека, нужны невероятные силы и мужество, и ведь некоторые особы соглашались за свою жизнь произвести на свет целых десять-двенадцать детей. Удивительные существа! Но даже если не это повод для восхищения, Кирилл бы нашел еще с десяток-другой. Только на его памяти у Пирамиды было никак не меньше сотни чрезвычайно способных женщин-картографов, командиров, разведчиков, связистов, полевых врачей и кудесниц всех прочих жизненноважных профессий. В любом поколении бывало как минимум одна-две, чей талант загорался сигнальным маяком и служил путеводной звездой. Но кроме них необычайный героизм просыпался и в самых рядовых, в самых непримечательных ратницах, от которых никто ничего не ждал. Кирилл лично наблюдал, как такие, будучи всего полтора метра ростом, выносили на себе раненых светоносцев высотой под два метра, весящих в два-три раза больше этого хрупкого тела. Но как? Одна Куутар знает. Именно поэтому пренебрежение Парфена ему не понравилось, но спорить он не счел нужным, а вместо этого постарался  заговорить о другом: — Ну что ты, Парфенушка, сейчас мы пачками не гибнем. А все стараниями в том числе твоих ребят. За что тебе сердечное спасибо! Отвлекшись от женщин и от своей Улады, которую посадил себе на колено, чтобы было удобнее щупать под кителем и пальто, Рудин довольно посмеялся, распахнув пошире свою луженую глотку. Утерев брызнувшие слезы, он вновь звучно чмокнул Уладу и заговорил с Кириллом куда мягче: — Ну да Бездна с ними, с бабами! Ты мне лучше скажи, как в поход на север у нас напроситься? — А что, не переводят? — внутренне обрадовавшись, что с опасной темы они свернули, участливо спросил Кирилл. — Да вот, брат, мурыжат. А все пацан тот упорствует! — Мастер Иллуги? — Да какой он мастер! Так, сопляк! И больно высоко взлетел! Верно, жопой крутить научился! Или батя его, Никита, морой дорожку подсыпал! Мысленно Кирилл тяжко вздохнул: из огня да в полымя. Он не ожидал, что Рудин начнет так грубить и по всему, что только есть на свете, хамовато проезжаться. Похоже, огненная вода развязала ему язык. Про себя досчитав до трех, Кирилл спокойно взял слово: — Думаю, тут какая-то ошибка, Парфен. На севере всегда нехватка людей. А Бездна там сечет больно. Если позволишь, я за тебя похлопочу. Его слова Рудина обрадовали: он даже всем телом развернулся к Кириллу, даром что на колене сидела у него Улада. Та, кстати говоря, испуганно охнула и вцепилась бравому ратнику в шею. — Уж сделай милость, похлопочи! А за мной не заржавеет! — горячо пообещал Рудин. — Хочешь — такой же пир закачу! Хочешь — с нужными людьми сведу! Ну а как соберешься жениться — мы все за тебя просить будем! Я аж дружкой быть согласен! Да-да, за тебя уговорим! Даже ту корову рогатую, с которой ты по делам бегал! Лишь сотни лет невероятных испытаний, выпавших на долю Кирилла, оставили его совершенно невозмутимым. Его в этих горячих обещаниях поразило только одно: с чего бы госпожа Лаума какому-то Рудину запомнилась? Они бывали вместе мало, преимущественно ходили выискивать места скопления куувяки, которой мог бы полакомиться Лунный Мститель. Во всех других случаях он бродил в совершенно другой компании. И на месте Рудина он бы припомнил госпожу Нефер, с которой так долго разгадывал лунные письмена… Задумавшись над вопросом, Кирилл машинально попытался было поднести перчатку ко рту и ухватиться за подбородок, но ему не дали: он и не заметил, как Герка и Раска повисли на его правой и левой руке кандалами. Правда, Герка упорно сползала к нему на колени, склонившись тяжелой от выпитого головой, и Кирилл, руководствуясь принципом «слабого подтолкни», тут же машинально помог ей устроиться. Увидев, что соперница осталась не у дел, Раска снова закопошилась, выискивая у него конец ворота. Кажется, она лезла целоваться, но Кирилл в это особо не вникал. Чтобы успокоить ее, он ловко вытянул из ее хвата руку и несколько раз погладил ратницу по спине. Вышло не слишком любовно: скорее он приласкал ее как кошку, да и то всего лишь повторил за другими, поскольку никакое животное его присутствия не выдержит и уж конечно не даст себя приласкать. Но все же у него получилось, и девушка затихла где-то у его груди, кое-как уложив голову ему на плечо. К счастью, обе, разгоряченные выпивкой, не заметили, что он смертельно холоден, и не подняли крик, а о большем Кирилл и не просил. Машинально разбираясь с любвеобильными ратницами, он довольно скоро пришел к ответу: про госпожу Нефер Рудин не говорит, поскольку прекрасно знает, насколько она богата и влиятельна. И то, что у нее повсюду свои уши. Обижать такую себе дороже: возможно, придется бежать от ее гнева на край Тейвата, и то нет никаких гарантий, что и там не сыщет. А что до госпожи Лаумы… Хотелось бы знать, чем она так зацепила глаз, если не считать ее рогов… К сожалению, ему на помощь пришел Рудин и, честно говоря, лучше бы не приходил, а оставил этот вопрос тайной, покрытой мраком: — Ну, брат, и груди у нее! Аж мою Уладу перебила! Да и, готов спорить, удобно ее за рога, когда того-этого! А что за голосок! Таким только стоны выводить! Будь они на дворянском собрании, в судебной палате или хотя бы на торговой улице Снежной, Кирилл бы уже давно снял свою перчатку и бросил бы Рудину в лицо. Теперь же эти жесты по многим причинам бесполезны. Во-первых, он сам больше не дворянин, титула его лишили. Во-вторых, по меркам Снежной, он говорит с чернью, стало быть, они по статусу все же не равны, и большой урон для чести вызывать человека низкого сословия, со всех сторон «подлого», на священный поединок по всем правилам. В-третьих, такие, как Рудин, мало что собой представляют. Даже если на минуту забыть, что дурак связался с феей-фонарем, остается еще боевой потенциал, и такой туше с копейщиком, оттачивающим свое искусство столетиями, не тягаться. В-четвертых, большая глупость вестись на глупцов. И уж тем более вызывать их, как и подбирать вызовы. Дуэли нужны умным и честным людям, умеющим держать себя, а Парфен даже за столом вести себя не умеет: как медведь в посудной лавке. Или даже хуже: медведи хотя бы болью обучаемы и могут сидеть смирно, не то что Парфен! Как бы Кириллу ни претило продолжать этот разговор, кое-какую выгоду в намеках Рудина он приметил. А еще сделал для себя небольшое открытие: другие тоже видят, что госпожа Лаума ему не благоволит. И, судя по всему, Рудин как-то собрался с этой несправедливостью бороться. Обдумав наскоро, можно ли добыть из речей Парфена хоть что-нибудь ценное, Кирилл решил все-таки рискнуть. Тем более у этого мужика женщин было много, стало быть, его наука любви чего-то да стоит. Прочистив горло для видимости, Кирилл равнодушным тоном, будто спрашивает о погоде, завел: — Очень интересные наблюдения. Но скажи мне, Парфен, отчего ты предложил побыть моим дружкой? Может быть, ты видишь за мной какие-то чаяния и трудности? Тот, заканчивая «давить» очередную кружку, размашисто кивнул, будто только вопроса и ждал… Кирилл явился сюда, чтобы ему все опротивело, и Рудин изо всех сил в этом его стремлении старался своему знакомцу услужить. Однако омерзение упорно не поднималось в Кирилле: лишь любопытство. В конце концов, именно Рудин умеет жить и пользоваться всеми благами, которые подкинет ему судьба, тогда как ему, сумрачному господину Флинсу, все удовольствие — очередную бочку приговорить. И погулять в ночной тиши, но и только. Поразительно, как при всех его ухищрениях, при всей его холодности ему умудряются госпожу Лауму сватать. Даже любопытно узнать, отчего сложилось о нем такое превратное мнение… И Кирилл, на свою беду, о весьма многом узнал.