[18+]

Aethyrien - Dancing at the Dísablót

Гости въехали к боярам во дворы! Во дворы! Загуляли по боярам топоры. Топоры! Гойда, гойда, говори, говори. Говори, приговаривай, Говори, да приговаривай. Топорами приколачивай! Ой жги, жги… Раскололися ворота пополам. Пополам. Ходят чаши золотые по рукам. По рукам. Гойда, гойда, говори, говори. Говори, приговаривай, Говори, да приговаривай, Топорами приколачивай! Ой жги, жги…

[С. Эйзенштейн, «Иван Грозный»]

[С. Прокофьев, «Песня Федора Басманова с опричниками»]

Они еще выпили, перекинулись парой ничего не значащих слов, и Парфен стал с охотой ему объяснять: — Так ты ж того-этого! Перед ней больно расшаркиваешься. А что бабам нужно? Лютая хватка! Чтоб без разговоров, без поклонов всяческих! Вот послушай, к чему пришел, Чудомирыч! Была бабенка одна в Нашгороде: строптивая, злая, зато языкастая и румянец во всю щеку. Как ни приходил к ней за хлебом, так начинала кружить-ворожить, на смех меня поднимать. И стою-то я не так, и говорю-то я не то — все ей не по нраву! Издевалась месяца два, пока я ее в переулок не уволок. Ну чисто волк, ха-ха! — тут Парфен загоготал во всю глотку, прижимая к себе Уладу — та не смела выпутаться из его рук и не слушать о его старой любви. Кирилл его веселье не разделял. Он уже понял, к чему это сказано, и мог бы дальше не слушать, но какая-то деталь так и рвалась из умишка Парфена. — Ну так что ж! Как ей юбку задрал и взял, так вся готовая была! Это у них такая игра, когда сердце изнывает. Не могут, чтоб не подразнить. А даже если и не дразнят, насилию всякому уступают. Нутро у них такое, бабье! С той поры я всем им кланяться бросил. И что? Каждый день какая-нибудь прогнется. Силу они любят, силу, а не учтивости всякие! Раз болтаешь с ней, значит, слаб! Значит, можно веревки из тебя вить! А пока из тебя вьет и что-нибудь себе прядет, ее кто-нибудь другой до криков дерет. Вот и вся наука, Чудомирыч! Прост люд в Нод-Крае! Всякие реверансы только в Фонтейне и работают. Пока он шел на свой первый заход объяснений, а Кирилл сидел задумавшись и прижмурившись, к их лавкам приблизились какие-то светоносцы и с него, ледяного гостя, двух ратниц, улегшихся на плече его и на коленях, взяли и увели. Кирилл мельком приметил, что это были какие-то молодые парни, судя по всему, рядовые служилые, но для чего им нужны девушки, допытываться не стал — ему было не до того. Он, размышляя над чужой мудростью, пришел к выводу, что в отношении госпожи Лаумы подумать так, как говорит Парфен, просто не может. Она неизменно была с ним добра и учтива, ничего особенного не замышляла и, насколько он знал, с утра до ночи занималась одним лишь своим анклавом. К тому же она всегда держалась с невероятным достоинством, являла собой мягкую силу, и даже в своем открытом жреческом наряде внушала почтение, а не похоть. Конечно, как и прочие, она рождена женщиной, но разве все женщины суть одно и то же, как убеждает его Парфен? И что за варварство брать насилием женщину? Пока он с неприязнью перебирал детали скудной истории Парфена, тот зашел на второй круг: — Ну а Уладка что? Думаешь, я ей цветы таскал? Конфеты? Или орал мартовским котом под окном? Да просто приметил ее, а потом на дежурстве взял. А говорили: святая! Жениха ждет! Да какой уж жених, когда есть я! Правда, Уладка? — выпалив это, он звучно ее чмокнул, а та только скрылась от взгляда Кирилла за белокурыми длинными волосами и ладонями, сложенными «лодочкой». Кирилл смотрел на эту ратницу и не понимал, почему она такие грубости терпит. Почему она вообще Парфену Рудину отдалась и позволяет так играть со своей честью. Позволяет себя прилюдно щупать, целовать, и ничто в ней не поднимется, не возмутится. Да, отчасти она выглядела как несчастный ягненок, которого треплют перед закланием, но отчего же в ней нет ни капли человеческой гордости? Притом Кирилл, как ни смотрел на ее унижения, думать не думал ее вызволять: к чему вмешиваться, если даже не ясно, жертва ли она? Может, как и сказал Парфен, она любительница такого грубого обращения? Чужая душа — потемки, а для Кирилла и вовсе дебри. Жизнь среди людей его уже научила не играть в спасителя, а молча наблюдать со стороны, чтобы не оказаться в дураках. И пока он в нее вглядывался, пытаясь увидеть в воловьих глазах искру мысли, подлинного чувства, Парфен зашел на третий круг своего хвастовства: — И вот таких, как Уладка, баб у меня уже под сотню было. Не, я, как и все, думал, что хоть одна да попадется принцесса, которая скорей сдохнет, чем даст присунуть. Ну или засудит меня, прибьет как-нибудь. И что? Да ничего! Ни одна! Ни одна не засудила! Ни одна не кинулась убивать! Думаешь, тряслись от меня? Проклинали? Мож, и проклинали вслух — не без этого, да потом ножки у каждой разъезжались! Да и стонут так, что хоть рот затыкай! А все почему? Коль природа во всех нужных местах наградила, так и будешь люб. Но да смелому и без природных даров карта ляжет. Так что смотри, Чудомирыч, не позволяй баб у себя уводить. А то двоих уж проворонил, а Уладкой я с тобой делиться не буду! Кирилл на это непонимающе моргнул: что значит «уводить»? Что значит «делиться»? Но едва спросил себя, как услышал громовой гогот и вопли «Жги, жги!». Кто-то затянул плясовую, и все подхватили, притопывая и прихлопывая. И эта какофония звуков просто доползла до их стола. Кирилл медленно, оторвав взгляд от Парфена и Улады у него на коленях, повернул голову к толпе, от которой с самого начала поспешил уйти, и не поверил своим глазам. Теперь рвали не только гармонь, но и мучили балалайки, гремели трещотками. Толпа светоносцев совсем сгустилась и сжалась до узкого круга, где бравые молодцы во всем черном и пурпурном, расставив руки в стороны, мерным шагом ступали то вправо, то влево, чтобы после, всплеснуть руками, грубо обняться, прижаться и так же резко друг друга выпустить. Лица у них были пунцовые, глаза бешеные. Кудри спутались, тела смешались, руки-ноги переплелись. То и дело они бросались расцеловываться, но тут же — кувыркаться в драке. Кто-то из-за этого выбывал из тесного круга, но сразу же на места вставали другие. Бывало, что кто-то выпадал внутрь круга, и тогда начинался бешеный танец вприсядку, где надо было выпрыгивать выше головы, и, конечно, светоносцы, будучи все как на подбор, скакали очень высоко, едва ли не вровень голов собравшихся в круг. Но вне круга творилась уже совсем бесовщина: и Бездна не разберет, что происходит. Всюду валялись какие-то тела, через которые самые резвые и трезвые скакали как через козла. На некоторых поверженных огненной водой восседали девицы и попинывали их в зады сапогами, пока этих своеобразных мучительниц куда-то не брали и не уводили. Женщин, как заметил Кирилл, почти в том кругу не было. Но… куда они подевались? Куда их всех уводят? Осмотревшись, он заметил, что только в центре круга, то выбывая, то входя, бродит кто-то ряженный в объемный сарафан с богатой вышивкой и сложным убором из бусин и лент. Кто-то в причудливой маске красавицы с огненными губами… На ряженого постоянно налетали светоносцы из круга, чтобы чмокнуть куда придется: то в косу, то в маску, то в раздутое чем-то плечо, за что очередной наглец получал пинок или тычок, и толпа вновь бежала вокруг ряженого, то впуская, то выпуская его. И так было до тех пор, пока лжекрасавица не упарилась. Тогда маску легко сдернули, и показался молодой парень с темными кудрями и пылающим, что раскаленная медь, лицом. Едва он показался, как маска его пошла по рукам, и, совершенно шалые и пьяные светоносцы стали, вырывая друг у друга, покрывать ее страстными слюнявыми поцелуями, да так, что нарисованные глаза и щеки потекли. Кирилл наблюдал за ними в полном замешательстве. Отвлекло его от этого безумного зрелища, где всяк бежал, летел, кувыркался, крутился, кружился, падал, вставал и снова лез в круговерть, только неожиданное ругательство, раздавшееся по правую руку. Кирилл перевел взгляд, и глаза его вновь округлились. Пока его занимала толпа, Парфен, не вытерпев, видимо, разговоров о женщинах, несчастную Уладу почти полностью разоблачил, нагнул над столом и стал на себя насаживать. И так, что, как только Кирилл к ним повернулся, затрясся весь длинный, человек на двадцать, стол, и с него покатились яблоки и перевернутые кубки с чарками. Послышался медный и стеклянный звон посуды, и от тряски, устроенной Парфеном, заходила ходуном даже лавка, на которой сидел Кирилл. Оторопело переведя взгляд на стол, с которого все что-то катилось и падало, потом на свою трясущуюся лавку, а там и на Парфена с Уладой, у которой раскачивались полные груди, хотя их что есть мочи, как тесто, сдавливали огромные лапища, Кирилл услышал совершенно невообразимое. Парфен, шипя и кряхтя, то и дело Уладу звучно шлепая, сквозь зубы одним духом выдавал целые пассажи отборных пошлостей вперемешку с ругательствами, на что якобы скромница Улада краснела до самых грудей и мучительно постанывала. — Ух, проклятая девка! Знаю тебя, потаскуха поганая! Трешься об меня, жмешься, а сама на Чудомирыча поглядываешь! У, я тебя, мразота! Выдеру так, что ни на кого не взглянешь! Косы пообрываю и глаза выну, чтоб уж наверняка! Ну, гляди на него, погань учтивую! И жмись крепче! Я из тебя, потаскухи, весь интерес этот выдавлю! Оказавшись вдруг причиной чужих размолвок, Кирилл посчитал за благо встать и тут же удалиться. Что он и поспешил сделать. Крайнее удивление не сходило с его обыкновенно каменного лица, и согнать его не было никакой возможности. Перед глазами так и стояли Улада с Парфеном, ругающимся на нее так, что казалось: вот-вот убьет. И Кирилл никак не мог взять в толк, отчего так у людей принято. Отчего так бывает? Неужели им друг с другом так слаще? Но, удаляясь подальше от чужого милования, он так и не сумел обойти пьяную толпу, и его, приминая со всех сторон, подхватили и на несколько минут в пестрый круг спрессовали. Его хватали за руки, тянули куда-то, драли за волосы, смеялись ему в лицо, обдавали перегаром, а он только досадливо морщился. В самом деле, не жечь же ему их, чтобы его оставили в покое? Они все — его братья по оружию, пусть даже в эту ночь огненная вода лишила их всяческого достоинства и человеческого облика. Ничего не поделаешь, первая ночь поздней весны, колдовская ночь! Наконец узкий круг его перемолол и выплюнул: Кирилл, ловко перескакивая сразу через два тела, скукожившихся тут же, наконец вырвался из толпы пляшущих и, не думая долго, обратился в фонарь, чтобы затем, сжавшись до шаровой молнии, метнуться куда-то в сторону. Его превращения, как он и ожидал, никто не заметил. А даже если и заметили, любопытные наверняка решат, что просто упились до белой горячки. В виде фонаря он благополучно доплыл до складов, где, как думал, обретет тишину и покой, но не тут-то было: оттуда раздавалась разноголосица стонов, и когда он, превратившись тайком в человека, заглянул через приоткрытые двери, ему тут же на глаза попались девушки, о чьей судьбе он в этот вечер невольно задумался. Многие из тех, кого он видел мельком, в том числе ратницы Герка и Раска, были разложены на соломе, предназначенной для укладки ящиков с хрупким содержимым, и, что надо было ожидать, предавались утехам с какими-то молодцами. Некоторые брали на себя сразу трех, и так Кирилл узнал, что на этом пункте девушек ратникам катастрофически не хватает. Разумеется, он отшатнулся от этого зрелища и, превратившись в фонарь, поспешил отплыть от них куда подальше, чтобы его ни в какие действа больше не вовлекали. Он бежал от этих зрелищ, от этих странных людей, и гнала его вовсе не брезгливость, а глубочайшее удивление, с которым он не мог справиться. У него не находилось даже слов осуждения — ему было все равно, насколько такое допускает устав Светоносцев. Завтра эти люди, быть может, умрут, отбивая очередное нападение Дикой Охоты. Получается, все их грехи, какими бы они ни были, смоет мучительная смерть. И похоронят их с почестями, с добрыми словами и пожеланиями сладко спать в земле Нод-Края. И грешника, и праведника хоронят одинаково. И фею-фонаря вместе с ними, так зачем осуждать? Он выискал какие-то ящики, в которых привозили железные укрепления и щиты, и забрался на них повыше, как на маяк. Сверху ему стал виден весь лагерь вместе с пляшущими, пирующими и предающимися любви в палатках, на складах и просто так, на траве, у ближайших кустов. Всех он прекрасно обозревал, но вглядывался вовсе не в телесную их суть, а различал своим истинным зрением одни энергетические сгустки. Кирилл сделал так не для того, чтобы подглядывать и морщиться, а чтобы встать на защиту опорного пункта: с подачи Парфена все позабыли о своем долге и побросали свои посты, что само по себе жестоко карается если не судом, то мучительной смертью в руках и в огненной пасти упырей. А ведь все в этом лагере сплелись, скрутились в один огненный смерч, зазывающий своим жаром темные силы. И думать не надо, Дикая Охота наверняка учует запах и жар этих молодых тел, стало быть, придет ими полакомиться, и Кирилл не собирался бросать своих распаленных любовью и вином товарищей на произвол судьбы. Примириться с необходимостью сторожить их помогло и то, что на элементальном уровне он теперь видел людей огнями, притом такими же горючими и беспомощными, как только-только зародившиеся сгустки новых фей-фонарей. Следом перед глазами Кирилла невольно встала гора Эсья, куда раз в году слетаются все феи-фонари для того, чтобы дать новую жизнь, и рой голубых огоньков на ее склонах и вершине едва ли чем-то отличался от многоцветного роя, заточенного в человеческую оболочку. Только жар альвов холоден, поднимается к небу едва ли не морозной стужей, а от людей шел такой пар, такой жар, что согревался стылый весенний воздух, и деревья, вставшие часовыми у лагеря, не выдержав этого тепла, стали торопиться выпустить соцветия и семена — кому как повезло развиться к этому дню. Так и застыл на своем посту Кирилл, не забывая пропускать через себя элементальные энергии. Но все было тихо и спокойно. Да, люди внизу заходились криками и стонами, творили невообразимое, и тот же склад ходил ходуном, но Дикая Охота так на них и не набрела. И они благополучно все вместе встретили рассвет. Как светоносцы танцевали тесным кругом, постепенно закручивающимся в спираль, так и упали спать вповалку, не заботясь о завтрашнем дне и о неминуемом наказании. Склад они разграбили, месячный провиант растащили и перепортили, выпили все горючее, что только было у них, в том числе не слишком качественную огненную воду, которой они заправляли некоторые фонари. Всюду был бардак, пострадали даже укрепления, но Кирилл и не думал на товарищей гневаться или как-либо их судить. Он был рад лишь тому, что все они более или менее целы, живы, и бледное солнце Нод-Края встало для каждого из них. Он первым заметил отряд мастера Иллуги, который направлялся к опорному пункту с проверкой, о чем сообщал в письме, оставшемся у Кирилла во внутреннем кармане плаща. Сквозь строки он накануне вычитал, что молодой господин волнуется, как бы чего с пунктом не вышло, и просил при случае оказать его отряду всяческую поддержку. И при этом настойчиво просил не задерживаться в Нашгороде и его там не искать. Одного мельком брошенного взгляда на юношу хватило, чтобы угадать, отчего он так переживал в письме. Поджидая его у входа, прямо за укреплениями, Кирилл встречал его легкой полуулыбкой. То, что он в разгул пункта не вмешался, чрезвычайно разгневало Иллуги Никитича. Тот даже позволил себе поднять голос, и обращался, разумеется, не ко всем полуголым и похмельным, а к нему, Кириллу, стоящему на своих двоих и закутанному по самые глаза. — Как это понимать, господин Флинс? Перед вами вопиющие нарушения устава! Вам следовало сейчас же взять командование на себя и этот разгул пресечь. Что же я вижу? Признаки вашего содействия и участия? — Отчего же, молодой господин, следовало? — меланхолично отозвался Кирилл. — Я всего лишь простой скромный ратник, командование мне никогда не поручалось. — Будет вам отговариваться! — разозлился пуще Иллуги. — Я не потерплю ваших уловок в таком важном вопросе! Как можно ставить под угрозу опорный пункт? Он на то и опорный! — Люди устали, Иллуги Никитич, и всяк в эту ночь позволял себе многое, — вдруг сменил всегда теплый тон на режущий холод Кирилл. — Вы ведь тоже себе позволяли… очень многое. Без оглядки. Так отчего отказываете этим добрым людям в малом? И одного вскользь брошенного намека оказалось достаточно, чтобы этот суровый юноша вспыхнул как девица. О да, Кирилл вернул ему выговор за дело. Своим элементальным зрением он прекрасно видел, сколь остался доволен Иллуги Никитич прошедшей ночью. Никто не увидит на нем ни следов поцелуев, ни чужого волоска, ни нитки; не уловит тонкого запаха девичьего тела — лишь морозную чистоту, вонь керосина для лампы и дегтярного мыла. Но Кирилл видел, что и его младшего коллегу охватил жар похоти. Велика сила весны! И потому человечество еще живо, а не сгинуло в вечной тьме зим Нод-Края. — Смотрите, господин Флинс, не доиграйтесь до гауптвахты, — вернул ему Иллуги, чеканя каждое слово. Казалось, еще немного — и он снимет тяжелую рукавицу и кинет ее в лицо. Для человека подлого сословия, безродного сироты, у него было даже слишком много аристократических манер, офицерской выправки и железного достоинства. Даже удивительно, что при такой душевной организации он крепко полюбил обычную наемницу. Угрозы молодого господина Кирилла ничуть не пугали. Чуть прикрыв глаза, он ответил тому уже почтительным тоном: — Если желаете, я отсижу за всех этих добрых людей. Но тогда кто будет охотиться на упырей в отдаленных уголках наших земель? Мне только в радость вам угодить, но прошу подумать об этом. Иллуги смерил его раздраженным взглядом, но ничем на эту наглость не ответил. Вместо этого он зашарил под своим тулупом и достал оттуда формальное письмо Светоносцев с пурпурной печатью и знаком маяка. Отдав его Кириллу, командир сухо приказал: — Сейчас же отнесите Ордо Фавониус, передайте господину Варке в руки. После отправляйтесь в патруль. Со стариком все это уже согласованно, так что, если все поняли… выполнять. — Так точно, — мягко отозвался Кирилл и как следует ему поклонился. Когда он уходил, ему в спину раздавались зычные приказы Иллуги Никитича и его молодцов, которые спешно принялись за пункт и вознамерились, судя по всему, навести на нем порядок за этот и следующий день.

***

Его подобрал Маяк на колесах, везущий припасы из Нашгорода, и уже к утру следующего дня он был в штабе Ордо Фавониус, где его встретил и принял как гостя тихий господин алхимик по имени Альбедо. Они уже встречались накануне Ночи лунной молитвы, провели кое-какое расследование, к тому же справились с Рериром. Этот обманчиво тонкий и изящный юноша на самом деле был гомункулом, искусственным человеком, и элементальная энергия гео играла в нем крайне странным образом. Кирилл бы сказал, что он кристаллизовалась в нем, прорастая причудливыми цветами. Узнав, зачем он явился, Альбедо просил ждать, поскольку по личным причинам магистр Ордо Фавониус до полудня не принимает. Было около десяти утра, если верить механическим часам Альбедо и положению солнца на небосводе, поэтому Кирилл решил немного подождать вместе с господином алхимиком. Тот оказался очень ему рад, и они с большим удовольствием распили мондштадтское вино и сели за карты, чтобы убить время. Прервали их совершенно внезапно: вдруг шатер магистра распахнулся, и оттуда сердито выпорхнула госпожа Николь, изящно семеня своими чудесными ножками, стиснутыми в белоснежные чулки и сапожки. На ходу она поправляла берет и раздраженно хмыкала. И все бы ничего, но вышла она от магистра! И по удивленному лицу Альбедо Кирилл понял, что увидеть ее тот никак не ожидал. Стало быть, утром она с ним не здоровалась и мимо не проходила. Его догадку подтвердил сам господин Варка, который, обуваясь на ходу, если не в грузном прыжке, бросился за госпожой Николь и, когда нагнал, нагло перехватил ее под колени, забросил себе на плечо и, брыкающуюся, потащил к себе обратно в шатер. Им же, своему подчиненному и знакомцу, он небрежно махнул, будто идет мимо них не с хорошенькой девушкой на плече, причем не простой, а многоуважаемым ангелом, а с мешком муки или картошки. И никакой неловкости от этого не чувствует. Кирилл перевел взгляд на Альбедо — тот ответил ему совершенно шокированным выражением лица и оторопело пожал плечами. Отчего-то Кирилла так и подмывало спросить, надо ли госпожу Николь спасать, однако он ограничился одним сухим смешком. Как же прав Парфен Рудин! Смелому и без природных даров карта ляжет.