[20]

Aimee Norris - The Price You Pay

Уже двоилась, шевелясь, Безумная, больная дума. И проникала в тишину Моей души, уже безумной, И залила мою весну Волною черной и бесшумной. Весенний день сменяла тьма, Хладело сердце над могилой. Я медленно сходил с ума, Я думал холодно о милой.

[А. Блок, «Я медленно сходил с ума…»]

Все кончено. Он по глупости своей ошибся, поверил ее слову и не дал понять, что спасти оскверненную уже невозможно, а взамен госпожа Голос Лунного Гимна прокляла его. И ведь отчего же? Из каких побуждений? Из одной неблагодарности и глупости. Уже дважды он вытащил ее из Бездны, не дал разложению коснуться ее тела и разума, но взамен что? Одно отчуждение, а теперь и попреки, изгнание. Нет, смертные решительно невыносимы. Чуть что случится — и разум им отказывает. Разве его вина, что ее «дочь» сошла с ума, призвала Бездну в сердце своем и с готовностью рухнула в эту пропасть? Кто он такой, чтобы не убить ее? Он — ничтожнейший из ратников, без звания, без громкого имени, без связей. Любого поставь на его место — прикажут девушку убить. Или госпоже Голосу Лунного Гимна ужасно хотелось бродить вместе с этой упырицей на пару? Кидаться на всякого, в ком течет живая кровь, поедать чужую плоть без разбору? Ах, не хотелось, значит… Ну что ж, ну что ж… какая беда найти в нем виноватого? Пусть будет он, раз попался под горячую руку. Кирилла охватила холодная ярость: очень спокойная, почти кроткая, но именно она, обманчиво тишайшая, дала дорогу мыслям, которые он привык в себе давить. Несправедливость этого мира в конце концов и его уела: сколько ни благородничай, как ни пытайся остаться на заданной высоте, до чего ни люби ближнего своего и дальнего, за все платят злобой, презрением, грубостью и проклятиями. Как ни вертись перед смертными, извечно будешь им неугоден, и проще уж разойтись по лесам синим пламенем, чтобы не впитывать излишне обнаженной душой всю эту грязь, весь этот мрак. Сырая земля звала его, и Кирилл снова подумал о том, что надо бы заказать себе гроб. Но пока что на прошлой неделе он заказал себе и поставил одну мебель, хотя и несказанно измучился в тот день, когда она пришла. Впрочем, как бы ему ни было тяжело, он живо ее на свой остров, усыпанный пеплом, переправил, а после занялся баржами, которые тащил всю ночь в облике фонаря, из которого тянулись невидимые человеческому глазу толстенные теневые канаты. Поглощать и воплощать вещи Кирилл не слишком умел, во всем уступая той же Рогнеде, но какая-то малость ему все равно давалась. И хотя его дух и разум под конец этого большого дела был изможден так, как он не помнил за собой за три десятка лет, ему удалось исполнить обещанное, и потом целые сутки он отдыхал во «Флагмане», заливая свою усталую керосинку двумя бочками летниковой перцовки. Демьян, к счастью, не задавал вопросов, никому до скромного ратника не было дела, и Кирилл кое-как оправился, чтобы хотя бы пойти к себе на маяк. Всю неделю после переправы барж он разбирался с делами домашними не спеша, с толком и расстановкой, и прежде всего прочего он проверил, чтобы нигде маяк не прохудился, не осыпался и не подтек от его пламени. И на этот раз обошлось, ну а косточки пса, которому не повезло с ним жить, он прикопал тут же, зная, что теперь в его саду мертвых на одного призрака стало больше. Ну что ж, у них тут компания теплая, всем они будут рады. Но жаль, что невинное существо погибло от лап какого-то упыря. Лазурное пламя, как и во все другие разы разлива на Кладбище ночи, на несколько дней разогнало призраков, и Кирилл с большим удовольствием провел их в тишине и покое, прекрасно зная, что все его сожители рано или поздно вернутся. И они вернулись: кто группами, кто по одному, и вскоре опять стали досаждать ему, как и прежде. Кирилла только огорчало, что выжгло всю траву и цветы, отчего пришлось задуматься, где бы найти саженцы и как бы нанять кого-нибудь с дендро- и гидро-энергией. Он грешным делом подумал о госпоже Лауме, но тут же устыдился ее привлекать: у Голоса Лунного Гимна дел невпроворот, куда ей снисходить до Кладбища ночи, которое вдруг сделалось как никогда пустынным? И все же эту мысль он не отбросил, а после и вовсе забеспокоился: если у него дома случился разлив, то почему бы ему не случиться на острове Хийси? Многие мнят, что место это святое, но недавние открытия особенностей куувяки уже показали, что Бездна активно ее потребляет и перерабатывает, порою входя с нею в резонанс, следовательно, нечто не обещает, что на острове есть уголок, где Бездна не сможет проявить себя. И особенно Кирилла беспокоило то, что в анклаве недавно проводили обряд, который сам по себе мог негативно сказаться на пастве и привлечь Дикую Охоту: та тянулась не только к теплу, но и к сильным чувствам, поскольку тем и другим всякий мертвец обделен до тех пор, пока не рассыплется в прах, следовательно, страшно тем, у кого они есть, завидует. Он добрался до острова к рассвету и тут же почувствовал разлитое в воздухе дыхание Бездны. Искать ее долго не пришлось: она обнаружилась на набережной, на песчаной косе, куда, к ужасу Кирилла, на всех парах мчалась госпожа Лаума. Кирилл тут же заметил девушку, к которой она направлялась, и колебания элементальной энергии подсказали ему, что та уже мертва: ее поглотила Бездна и теперь играется с одним трупом, правда, долго это не продлится, ведь разложение возьмет свое, и девушка скоро начнет рассыпаться кусками, фонтанируя прорвавшимся пурпурным огнем. Он сам не понял, как оказался рядом, как схватил госпожу Лауму за руку и оттащил ее от неминуемой смерти. К его удаче, на этот раз она не подошла к источнику скверны близко, и ее саму очищать не потребовалось. Однако она так упрямилась, так рвалась, так кричала, молилась и всячески пыталась к трупу подобраться, что Кирилл подумал: она от ужаса сошла с ума. В таких случаях уговоры уже бесполезны, хотя он попробовал донести, кто перед ними и чем это грозит. Но горе госпожи Лаумы было столь велико, что она уже творила обряд для мертвой. И тогда он вновь позволил себе лишнее: схватил ее и понес, терпя все удары и крики. Нет, ему ничуть не было больно, однако обида сворачивалась в его груди ледяной змеей. Он не заслужил такого обращения. Он действует по уставу Светоносцев, написанному и принятому без его участия, задолго до службы на них. Глупость госпожи Голоса Лунного Гимна его неприятно поразила, однако он не позволил себе внешних чувств, а держался с ней собранно и холодно. Он не раз видел все эти стадии переживаемого горя: отрицание, гнев, торг… Госпожа Лаума прошла первые три одномоментно, проскочила их одним махом, и когда она стала торговаться с ним, предлагать себя так бесстыдно, так отчаянно, он чуть было не спросил у нее формулу, позволяющую все. Однако ей повезло, что они не могли договориться: девушка была уже мертва, свою часть он исполнить не мог, следовательно, не имел права на выставленную награду. А жаль. Мог бы не корчить из себя аристократа и тут же получить все. Как ни посмотри, от его благородства один ущерб и страдания, а выгоды никакой, притом жизнь бьет по нему, наказывая раз за разом за эту привычку паясничать, а он, глупец, все никак не научится. Вернувшись домой, где Кирилл за неделю закончил с перестановкой и уборкой, где заполнил сундуки всем необходимым, чтобы принимать гостей любого рода и толка, он наткнулся взглядом на пепелище и голые могильные камни. И снова все кругом было как он сам: он так же был выжжен, стоял, обнаженный суровым огнем правды, как очищенные от цветов и травы надгробия, и не знал, что теперь делать со своей жизнью. Но так же, как и природа Нод-Края, выжигаемая морозами, переживающая выветривания студеными ветрами и бесконечные войны, но тем не менее не желающая гибнуть и влиянию извне уступать, Кирилл не мог смириться с обстоятельствами. Нет, полное отчаяние делало его чрезвычайно деятельным, но не совестливым. И он взялся за себя и свою неудачу всерьез, намереваясь все переиграть. Госпожа Лаума его ненавидит? Не желает видеть, принимать в нем участие? Что ж, он заставит ее. Он поделится с ней пыткой, что испытывает сам, навяжет ей те же чувства, благо что книга Альвиса вернулась к нему, и тот, прекрасно понимая, что со смертными разговор короток, создал все необходимые рецепты. Чтобы смести на своем пути любые препятствия. Чтобы добиться желаемого тут же. Чтобы властвовать, а не унижаться. Чтобы опрокинуть власть очередного гиперборейца, вздумавшего глумиться над своим созданием. Теперь Кирилл не сомневался: вся книга была способом переломить многовековое рабство создателя над созданиями. Ведь фея-фонарщик ни к кому, кроме как к гиперборейцу, привязаться не может. А те и рады пользоваться, загонять их раз за разом под пяту. С самого начала эта борьба велась не на равных, стало быть, надо менять правила, чтобы уравнять шансы. Надо давить, а не пресмыкаться. И он свое любой ценой возьмет. Так, позабыв о загубленных цветах и травах, Кирилл взялся за книгу Альвиса и в течение первого дня вполне разобрал и выучил два рецепта: горячительного и любовного зелья. Оба напитка, что несколько странно, имели схожий состав, однако первый больше работал с элементальным планом и увеличивал колебания куувяки, благодаря чему температура элементальная начинала влиять на температуру телесную, даже если тело было ненастоящим, а сотканным из холодного или альтернативно горючего огня. Алые феи-фонари действительно были горячи, даже много горячее синих, однако их природа пламени была лживо опаляющей и согревающей. Она могла испепелять, могла поглощать, заставлять работать механизмы, но смертные все равно находили это пламя холодным. И еще более ледяным его находили представители синего пламени, отчего никогда не могли с алыми альвами сочетаться и предпочитали даже не подавать друг другу руки на балах и светских приемах. Чтобы сойтись с живыми, алому и синему пламени надлежало приблизиться к теплу человеческого тела, чтобы разница составляла не более десяти градусов, и Альвис выдумал формулу, позволяющую сотворить это чудо. Любовный напиток тоже действовал на уровне куувяки и лунной материи, лунной энергии, позволяя, как понял Кирилл, настраиваться на ближайшие колебания другого существа. Но даже не это было главное: он распалял живых, пробуждал в них животные страсти, действуя на нервную и половую систему так же, как действует переходный период на тело юноши и девушки в самую раннюю пору созревания. В таком состоянии любят все, что позволяет себя любить, все, что сколько-нибудь тепло и живо, и животные реакции, пробужденное возбуждение, толкают на такие эксперименты, что даже альв покажется самым невинным из всего возможного. По крайней мере, в такой грубой форме пошутил Альвис на странице своего рецепта в углу, в краткой приписке, и Кирилл охотно верил ему. В его бытность при дворе на балах случалось всякое, и хотя он сам на них лишь обменивался с другими камнями и безделицами, порой играл в карты и много пил, но имел неудовольствие наблюдать самые невероятные разгулы и падения нравов. Зачастую на таких мероприятиях ни одна ниша не бывала свободной, и чужие страсти могли перевернуть шахматную доску или карточный стол, а один его оппонент и вовсе при нем предавался утехам, не забывая вовремя кидать козыри… Но да что вспоминать о тех смутных временах после дворцовых переворотов… Взявшись за изготовление зелий, Кирилл, к своему изумлению, тут же преуспел. Быть может, сказался его кулинарный талант, существующий как будто без причины: он умел солить рыбу как никто, в четырех степенях засолки, и все четыре хвалили, закатывая глаза от экстаза. А ведь сам он не различал эту градацию: для него рыба была либо несоленой, либо недостаточно солоноватой, и вкусной он ее не находил. Но руки сами солили, коптили, резали ее безупречно, и другие готовы были душу продать за кусочек-другой. У него оказался развит глазомер, тонкое чутье на приправы и масла, аптекарская точность до педантичности. Он не пренебрегал ничем, исполнял записанное Альвисом до последней точки, и потому-то оба напитка у него получились с первого раза. Первым он попробовал горячительное зелье, и то, к удивлению Кирилла, не нанесло ему никакого урона. Он не загорелся, пламя не вышло из его стеклянной колбы, не перекинулось на новенькую, еще пахнущую деревом, мебель, не принялось слизывать языком ценные бумаги. Кирилл только почувствовал, что теплеет, но не на элементальном уровне, не своим синим огнем, а внешней оболочкой, которую он и поддерживал лениво, не доводя ее вид до необходимого совершенства. Разумеется, внешне он тоже ничем не переменился, что мог наблюдать в длинном напольном зеркале в серебряной раме на прочном металлическом основании, которое он заказал себе к кушетке и креслам. Убедившись, что зелье работает, Кирилл разлил его по десяти склянкам, украшенным серебряными витками роз. Кажется, в такие обычно разливали духи или что-то такое же бессмысленное, и для чего они у него появились, он припомнить уже не мог. Поэтому счел их еще одним сокровищем в бездонных сундуках, вещью, чье назначение сгинуло вместе с прошлыми тайнами и интересами Лазурного Пламени после долгого сна несуществования. Другие склянки были украшены серебряным остролистом, и для чего они такие были ему нужны, Кирилл тоже не знал, из-за чего пребывал в некотором замешательстве. Не мог он также вспомнить ни мастера, ни обстоятельства, для чего такие заказывал. Впрочем, в этом и не было и нужды. Он просто заполнил их зельем с сильным ароматом летники, и так вторая склянка отправилась к нему в карман. Еще несколько дней его занимали, на первый взгляд, странные эксперименты, но вполне закономерные: напившись первого, горячительного зелья, он подкрадывался к Хладнорогим оленям, которые теперь вовсе не чуяли его ледяного присутствия, его могильного холода, а воспринимали либо как предмет, либо как такое же причудливое животное, только чуть холоднее их самих. Давая к себе привыкнуть, Кирилл незаметно подкидывал им ту же летнику или ягоды лакка, щедро политые любовным зельем, и оставался наблюдать, что с ними будет. То, что они погибнут или пострадают, его мало волновало. Ставить опыты на крысах и мышах он не считал интересным, тем более природой своей они, скорее всего, еще дальше от госпожи Лаумы, чем Хладнорогие олени. В пользу последних говорил и вес: разумеется, они были больше и тяжелее Голоса Лунного Гимна, однако не настолько, насколько малы и легче мыши, и Кирилл справедливо решил, что, если его подопытные погибнут, он будет уже от главной своей ошибки убережен. Травить госпожу Голос Лунного Гимна он не хотел. К его везению, в этих жестоких (сугубо намерением) опытах ни один олень не погиб и даже не пострадал, а, наоборот, все остались живы, и вскоре близ его острова у стада, к которому особи принадлежали, начался второй брачный период, что могло привести к доброй охоте осенью: если оленей так много, то уже возможно просить разрешение на отстрел и силки, а это значит, что он, светоносец Кирилл Чудомирович, будучи ответственным за маяк как снабженец, сможет заготовить своим братьям по оружию оленины больше, чем за все прошлые годы. Вяленая оленина всегда пользовалась большим спросом, была лучше рыбы, ягнятины и конины, но полакомиться ею светоносцам удавалось нечасто. Успех в варке зелий оказался неправдоподобно оглушительным, и Кирилл, хотя оставил себе несколько склянок, не спешил пускать их в ход. За несколько дней его ярость улеглась, он охладел к госпоже Лауме и уже не спешил к ней карать за наглость, равнодушие и глупость. В конце концов, он столько перевидал их у людей, что относился к ним почти философски. И если бы не больная зависимость от ее огня, к которому он никак не мог прикоснуться, он бы, пожалуй, успешно забыл о ней, занявшись делами светоносцев и обеспечением своего маяка. Но что-то жгло его, сводило с ума, толкало на подлость… Правда, он все еще держался, занимаясь многочисленными полезными делами: все следующие две недели после ее проклятия Кирилл исправно ходил на службу, нес дозор, закупался мелочами вроде подсвечников и свечей, мылом, керосином и другими для комфорта живых необходимостями, а также доводил свое жилище до идеального состояния, где каждый предмет натерт и умыт до блеска. К своему виду он тоже подошел внимательнее и «заштопал» некоторые прорехи в своем образе: теперь его плащ, брюки и сапоги со всех сторон смотрелись идеально, а волосы струились по плечам мягче, а не падали густой, почти не чесаной копной. Несколько десятилетий он ленился поддерживать свое облачение в подобающем состоянии, то тут, то там забывал какие-то мелочи, благо что невнимательным людям они казались всего лишь потертостями, дырами или в целом неряшливостью. Это лживая неаккуратность скрывала куда более мрачную тайну: ничего живого за этими прорехами нет. Кирилл задумался о своем виде вовсе не для того, чтобы госпоже Лауме нравиться, а из-за того, что она ткнула его носом в тот факт, что он не-человек. Да, он и прежде знал это, чувствовал всем собой, как далек от человека и человечности, но все-таки упорно играл свою роль, а тут его разоблачили как плохого актера — безжалостно и точно. И он, не умея пока исправить в себе недостатки характера, недостатки в общении с живыми людьми, занялся тем, что мог сделать легко, лишь усилив самодисциплину: Кирилл исправил недостатки своих одеяний, сделал себе волосы погуще, покрасивее и пошелковистее, и тем самым он, как ему показалось, уже стал меньше походить на растрепанного призрака, снующего между могил. Но едва покончив с этими делами, он страшно соскучился и впал в своеобразную меланхолию: ему тут же все опротивело, и его снова потянуло в сырую землю. Настроение Кирилла усугубляло еще и то, что на кладбище за две недели так и не проклюнулась свежая трава. Похоже, на этот раз огонь действительно все выжег и умертвил до самого конца черноземного пласта, и теперь здесь ничто не прорастало, даже сорняки. Да и не из чего прорастать: все семена высохли и обратились в пыль. Видя в выжженном кладбище недобрый знак, Кирилл вдруг бросил все свои приготовления и мысленно объявил их никчемными. Опускаться до того, чтобы встречаться с госпожой Лаумой и поить ее зельем силком, он не собирался. Как и поджидать ее, вдруг накидываться и душить уже собой, раз по-хорошему она не дается. Так он думал ровно до того рокового часа, когда нелегкая вновь занесла ее к нему. Что ей понадобилось, Кирилл даже представить не мог. И попытался госпожу Голос Лунного Гимна выгнать, но… все было тщетно. Их вело неминуемое. И никаких сил, человеческих ли, альвийских ли, противостоять ударам судьбы у них не было.