[21+]

Слух твой пленился моей серенадой, Рыцаря шопот твой звал, Рыцарь пришел за последней наградой: Час упоенья настал.

[М. П. Мусоргский на стихи А. А. Голенищева-Кутузова, «Песни и пляски смерти: Серенада»]

К их обоюдному несчастью, она снова к нему явилась, и Кирилл, мрачно посмеявшись про себя над жестокой судьбой, неохотно поднялся со своего места под навесом, чтобы ее встретить. Рога госпожи Лаумы больше не сияли ослепительным светом, как это было накануне Ночи лунной молитвы, и отводить глаза от ее красоты и силы не было никакой надобности. И он смотрел на нее: жадно, зло, угрюмо. — Чем обязан, госпожа Голос Лунного Гимна? — еще на подходе окликнул ее он. — Я вас к себе не звал. Быть учтивым с ней он тоже не собирался. Все, достаточно с него учтивостей. — Если у вас для Светоносцев есть какое-либо поручение, обратитесь в наш пункт в Нашгороде либо в Пирамиду, а Кладбище ночи для этих целей не предназначено. Пораженная явной холодностью хозяина этих мест, госпожа Лаума остановилась в шести шагах от него и, опустив глаза, сложила руки перед грудью как при молитве. — Да благословит вас Морозная Луна, господин Флинс… Вижу, я потревожила вас в неурочный час… — смущенно начала она. — Так что вы хотите? — подпустив сталь в голос, поторопил ее Кирилл. — Сей скромный ратник едва ли способен оправдать ваши надежды. Думается, в Пирамиде вам подберут исполнителя получше. — Но я пришла к вам… — Зачем же? — Чтобы… — тут она не удержала судорожного вздоха, — …извиниться. Я поступила с вами неблагодарно и грубо, прогнала вас с острова Хийси… Какая глупость с моей стороны! Вы всегда нас, жителей Нод-Края, защищали, а я вздумала вам выговаривать, что вы… не уберегли мою Дочь Морозной Луны, хотя это всецело моя вина… Сказав так, она опустила рогатую голову и отчаянно мотнула ею. Поза у нее была совершенно покаянная, однако Кирилла она ничуть не впечатлила. Помолчав немного, он так же холодно отказал ей в прощении: — Оставьте. Мне не нужно, чтобы вы передо мной склонялись. И во всех прочих жестах я тоже не нуждаюсь. Вы окажете мне большую услугу, если сейчас же уйдете. А сам подумал: «Или мне придется претворить мой план в жизнь. Бегите, пока можете, и никогда больше со мной не сталкивайтесь». В ту минуту он необыкновенно остро чувствовал, что стал орудием в руках судьбы, что все события складываются не в его пользу, и его решимость держаться уже ничего не стоит. Он измучен жаждой, измучен привязанностью к жестокой человеческой женщине, и сама его природа огня уже не дает предотвратить неминуемое. Скажите на милость, какой огонь отойдет от даров, брошенных ему на алтарь? Какой хищник после нескольких дней голода не вопьется в горло ягненку? Можно сколько угодно его стыдить и обвинять, но почему никто не спросит с тех, кто жертву бросил? А с самой жертвы? Кто просит мотылька лететь на огонь? Кто велит оленю нестись в самое пекло горящей чащи? Разве не должно быть наоборот? Разве не следует жертве спасаться изо всех сил, а не бежать в очередные капканы и зубы? Однако госпожа Лаума, уже возложенная на алтарь, не услышала его, а стала навязываться еще упорнее. Заломив руки, она подняла на него глаза, и он увидел покаянные слезы. Госпожа Лаума чуть покраснела от стыда, и подбородок у нее предательски дрожал. Будь Кирилл человеком, он бы при виде нее смягчился и хотя бы немного ее пожалел, но человеком он не был. Ему, в сущности, все чувства людские равны. И если его не берет любопытство и любовь к человечеству, они для него что былинки на ветру: и сочувствовать нельзя, и смотреть жалко, поскольку не на что. — Может быть, вы хотя бы дадите мне передохнуть? Я проделала долгий путь… И, если позволите, мы немного поговорим? — осторожно прервала затянувшееся молчание она. — В прошлом вы были обходительны со мной, а теперь так холодны… Мне кажется, я не настолько разгневала вас, чтобы так со мной обращаться… А если разгневала чем-нибудь еще, то прошу сказать мне, и я хотя бы принесу свои извинения… Кирилл на эти ее слова чуть прищурился: он не ожидал, что она от его грубого приема так размягчится и, позабыв о гордости, станет просить принять ее. Что же за это время она пережила и передумала? И куда делась холодная госпожа, глава анклава, привыкшая мягко приказывать, а не просить? Решив, что поломает над этим голову позже, Кирилл круто развернулся и бросил госпоже Лауме через плечо: — Что ж, ступайте за мной. Не принять я вас не могу. Они добрались до навеса, сваренного из железных листов, в полном молчании. Было так тихо, что слышалось похрустывание слоев пепла от травы и Инеевых цветов. Галька тут закончилась, отступила, и сандалии госпожи Лаумы ступали по рыхлой земле и редким скалам мягко, почти неслышно. Что до самого Кирилла, то он как тень двигался совершенно бесшумно. Указав жестом на прибранный стол, Кирилл оставил госпожу Лауму, чтобы принести ей вина и чаю. Она же, вся подобравшись, уселась ровно там, где было велено, и смиренно сложила руки на коленях. Было видно, что она старается занять как можно меньше места и притом остаться недвижимой, чтобы ничем неприветливого хозяина не разгневать. Разумеется, наливая чай в чайник и вино в графин, Кирилл мог бы легко и незаметно подлить своей гостье любовное зелье, а сам выпить свое, повышающее жар холодного огня, но как дошло до дела, ему все страшно опротивело, и он не стал даже вынимать склянки из внутреннего кармана плаща. Да, он безмерно гневался, неописуемо досадовал, но опускаться до приворотных зелий ему не пристало. Не желает эта невозможная женщина ему благоволить — ну так что ж, он даже испытывать ее не будет. И не даст ей испить любовного напитка, пока сама не попросит испить. Таким будет его гейс, чтобы судьба все-таки переменилась к нему. Решив занять себя одним лишь приемом, а о самой госпоже Лауме не думать, Кирилл принялся с нарочитой тщательностью готовить приборы и все прочее необходимое для гостьи. Вернулся он к ней с подносом, расставил все перед ней не в пример аккуратно, и когда госпожа Лаума робко взяла чашку и отпила чай, она, пусть хозяин был ею недоволен, не нашла в его манерах ни единого изъяна. Более того, они ей пришлись по душе, и ее синие глаза, омытые набежавшими в недавнем разговоре слезами, сверкнули благодарно, посмотрели тепло. Правда, это не растопило холодное сердце Кирилла. Чуть звякнув фарфором чашки и блюдца, госпожа Лаума отставила чай и, подавшись к нему, тоже устроившемуся рядом, осмелилась спросить: — Вы, наверное, обижены на меня за то, что я на вас накричала… что я вас упрекнула тогда? Кирилл покачал головой. — Вы в своем праве говорить мне что угодно и в любом выбранном вами тоне: мое положение слишком низкое, чтобы я мог этого не стерпеть. — Вовсе нет, я не должна была… — повторила она настойчиво, подалась еще ближе и, чуть поколебавшись, протянула к нему руку, чтобы оставить ее на плече — Кирилла тут же обдало жаром ее пальцев. Отчего-то он чувствовал тепло госпожи Лаумы даже так, толком не касаясь. Как же она пробилась через стену лазурного пламени? И как она посмела шутить над ним, пусть даже не знает, что творит? Он ответил ей сумрачным взглядом, а сам едва держался, чтобы не загореться. Чтобы не разойтись облаком, не схватить ее, не утащить к себе в логово, где обязательно утопит ее в себе, и будь что будет! Но вместо этого он всего лишь, не сгоняя ее руки, забрался во внутренний карман плаща, чтобы достать одну из склянок. У каждой была характерная крышка и свои серебряные узоры, поэтому он безошибочно, на ощупь, нашел ту, в которую налил горячительное зелье. С ним его температура хоть немного приблизится к человеческой, и тогда эта искушающая рука Голоса Лунного Гимна уже не сможет так отравлять его теплом. Кирилл вынул склянку, откупорил и, опрокинув, выпил сразу все прямо при госпоже Лауме. Естественно, не получив ответа на свой сердечный жест, к тому же увидев, что он пьет нечто странное, отчего меняется сама суть лунной энергии в нем, гостья спросила: — Что вы делаете? — Пью за ваше здоровье, — бесстрастно ответил он, хотя сказанное было чистым ехидством. Она, явно разгадав вложенное в эти слова, вскинула и заломила свои тонкие брови, но тут же собралась, приказала возмущению замолчать и, не выпуская плеча Кирилла, попросила: — Не нужно от меня отмахиваться, господин Флинс. Лучше скажите, что именно вы выпили. Я чувствую рогами, как изменился ваш элементальный поток. Он на это как будто кивнул, только на самом деле не согласился сказать, а принял к сведению, что какие-то ощущения касательно элементальных планов этого мира ей доступны. — Ничего особенного. Просто с этим легче меня терпеть. — Вы так напиваетесь? И развязывается ваш… язык? — попыталась угадать она, сравнив тем самым с человеком, на что Кирилл едва не хмыкнул. — Нет, я просто перестаю быть холоден как могила. Ни вам, ни мне не приятно, пока вы держите на моем плече руку. — Вы ошибаетесь! — поспешила возразить госпожа Лаума. — Я сама захотела к вам прикоснуться. Но если вам так неудобно, я, конечно, ее уберу. Кирилл смерил ее нечитаемым взглядом. Теперь он видел в госпоже Лауме манипулятора. Она заставляла ее простить, заставляла принять обратно. Наладить их отношения, чтобы стало как прежде. И для этого была готова даже прикоснуться к ледяному, подобно могильному камню, телу. — Если хотите, оставьте. Мне это неудобств не причиняет. А неприязнь моя оттого, что мне заметно, когда я неприятен другим. Так к чему со мной мучиться? Оставьте меня и, допив чай и вино, уходите. Разумеется, если придется сойтись плечом к плечу против единого врага, я забуду о всех наших нелюбезностях, и вы снова сможете рассчитывать на мою силу. Но остальное, уверяю, ни к чему. Он постарался говорить с ней вежливо, при этом прояснив все раз и навсегда, но добился совсем иного: госпожа Лаума послала ему страдальческий взгляд. Мало того, что он так и не простил ее, так и вовсе отказался обратно сближаться. Напротив, возвел между ними неприступную стену, захлопнулся и закрылся. Он нашел в себе мужество от всего отказаться. Но кое-что Кирилл все-таки не учел: то, что она потребует у него любовное зелье. — Быть может, если вы дадите мне другую свою склянку, вам перестану быть противна уже я? — вдруг выдала госпожа Лаума, и тон ее был горек. — Не удивляйтесь, я теми же рогами чувствую, как в кармане у вас закручивается элементальный вихрь. Он на это едва не рассмеялся в голос, но вместо этого спросил: — К чему просить склянку, не зная, что в ней? Может, я подам вам яд? — Исключено, — она упрямо помотала головой. — Рога предупреждают меня об опасности. К тому же я чувствую саму суть напитков и зелий. Этот не убьет меня, но как будто... разгорячит? Как и вас? Может, распив их оба, мы будем больше склонны к примирению? Кирилл внимательно выслушал ее, но ничего не сказал. Уткнувшись в ворот носом и губами, он только подумал, что Альвис в своих изысканиях целиком и полностью был прав: гиперборейцы чуют угрозу своей жизни на элементарном уровне. Однако любовное зелье, чью формулу составил гениальный Альвис, никакая прозорливость не постигнет: в этом и кроется весь рецепт невероятного успеха прославленного алхимика при дворе Снежной. Вышло все до безумного просто, и если бы он по глупости своей не дал себе обещание, не установил гейс, что любовное зелье подаст госпоже Лауме лишь при запросе, он бы не был обязан эту склянку вообще подавать. А так, пытаясь выиграть у судьбы, он сам себя переиграл. Придется уступить, пока не разразилось бедствие хуже текущего. В конце концов, это всего лишь зелье. Быть может, у госпожи Лаумы хватит упорства и мужества противостоять его действию. Подумав так, Кирилл легко вынул склянку и подал ее госпоже Лауме, и та, хотя несколько поколебалась, откупорила ее. Принюхавшись, она чуть дрогнула, однако не оттого, что запах ей не понравился. Наоборот, от склянки исходил сильный аромат летники, и он сам по себе, своей густотой и медом, смягчил ее сердце, отогнал тревожные мысли. Решив пить, госпожа Лаума отпустила плечо Кирилла, отклонилась и вернулась к своему чаю и вину. Глотала жидкость из склянки она осторожно, красиво приставив ее к губам, и выпила все до последней капли, после чего даже облизала пухлые губы. Кирилл наблюдал за ней сумрачно, обреченно: он не понимал ее глупости. И в то же время чувствовал, что сама судьба назначила этот гейс. Они оба сошлись на беду. И все, что творится между ними, обусловлено их маленькими причудами, кричащей инаковостью, которая не дает им по-человечески испугаться, отвернуться и отойти друг от друга. Ни один человек в Нод-Крае не будет отпивать от незнакомой склянки, но оттого, что сварил зелье альв, а выпила потомок гиперборейцев, весь этот безумный исход возможен: уж слишком верят они в свое чтение куувяки, самодовольно поклоняются Луне и уверены, что никакая опасность не укроется от их элементального чутья. Какая чушь! Так и сгинут они с госпожой Лаумой вместе. И ведь можно спросить себя, отчего они так глупы? Отчего их жизнью и намерениями правит глупость? Как вышло, что они выпили две склянки, уподобившись двум несчастным возлюбленным, которым не донесли вовремя, когда надо просыпаться, когда бежать, и вот один упился яда, а другая заколота? С другой стороны, отчего бы им не пить, раз даже альвийская принцесса испила любовное зелье вместе со смертным рыцарем, притом за игрой в шахматы, на корабле, и подала его не кто-нибудь, а ее доверенная служанка, который наказано было строго следить, чтобы это зелье не пили? И будто бы альвийский копейщик, первый среди равных, поддавшись гейсу и укравший чужую жену, поступил умнее! Да где там! Если уж такие глупости творятся в прославленных легендах, то кто они с Лаумой такие, чтобы не сглупить по-крупному? Всем миром давно и прочно правит Глупость, и если бы не эта придурковатая госпожа, человечество, скорее всего, давно бы бросило плодиться. Все в человеческом мире строится на ее прихотях: и рождение, и смерть. И слава архонтам, что миропорядок таков. Быть может, ложное небо давно бы рухнуло, если бы не опоры из чистой глупости. Между тем Кирилл уже чувствовал, что стремительно теплеет. Конечно, он пил не с расчетом, что это зелье подкрепит любовное, но с мыслью от влияние тепла госпожи Лаумы избавиться, а получилось с точностью до наоборот. Чем успешнее приближался к человеческому теплу, тем больше начинал его жаждать. У него даже появилась потребность дышать, хотя это ему совсем уж без надобности. Просто Кириллу страшно этого захотелось, и он глубоко вздохнул. И едва это сделал, как услышал судорожный вздох своей гостьи. Если верить Альвису, любовное зелье действует куда быстрее, чем его, горячительное, стало быть, в жилах госпожи Лаумы уже загорается проклятый огонь. Ну что ж, теперь они оба готовы, стало быть, могут наконец-то сойтись в схватке и посмотреть, кто кого переупрямит. Первыми у нее загорелись глаза. Затем и без того свежие щеки. Вздохнув еще раз, госпожа Лаума беспокойно прижала к ним ладони, пытаясь остудить, но толку! Сидеть на месте она почти не могла: все ерзала и пыталась то ли встать, то ли переменить положение. Губы у нее сохли, и она, не выдержав, потянулась не за чашкой чая, а за чашей охлажденного вина, и отпила немного. А потом еще и еще. Кирилл, чуть приспустив веки, почти сонно наблюдал за тем, какой жар поднимается в ней. А ведь он еще не перешел на элементальное зрение, чтобы с ехидством подметить за ней каждую крошечную перемену. Все-таки ему хватало достоинства не злорадствовать над противницей: он горел похожим огнем уже почти месяц, так что, изрядно промучившись, никому такого уже не желал. И в то же время считал необходимым эту жестокую госпожу через огонь провести: хотя бы в наказание за то, что она, будто ему в пику, дразнила собой, а потом сторонилась и гнала. Порой и смертным полезно помучиться и усовеститься. И, конечно, он до последнего думал, что это ни к чему не приведет. Задумавшись, он совсем пропустил, как госпожа Лаума резко встала, тем самым случайно перевернув кубок вина и чашку с чаем — серебро, ударившись о тонкий костяной фарфор, заставило тот треснуть, и чаша разошлась пополам. Но Кириллу до этого и дела не было — он поднял глаза на Лауму, и та одарила его умоляющим и в то же время гневным взглядом. И прежде чем он спросил, в чем дело, она выпалила: — Вы опоили меня! — и, стараясь сдержать гнев, крепко вцепилась в подол своих жреческих одежд. — Вы сами потребовали у меня склянку, — флегматично парировал Кирилл. — Вы не сказали, что в ней! А теперь… теперь… — Вы не умрете. От этого зелья не умирают. И вы сами попросили его. Кто я такой, чтобы вам отказывать? — Кто вы такой? Бессовестный… альв? — Благодарю, что не человек. — О, благочестивая Куутар, за что это мне! — За вашу глупость? Последнее он ляпнул не подумав, и Лаума, распаленная зельем, так и накинулась на него. Схватив за оба плеча, она его встряхнула и жарко возмутилась прямо в лицо: — Как можно таким быть?! Как удобно нам, смертным и жалким, все позволять! Как удобно нам потворствовать! А потом во всем винить! И ведь нас вы совсем не понимаете! Мы для вас что зверюшки в клетке! Даете что просим — и смотрите! И даже не осознаете, как смотрим! Что от вас нам страшно, горько, плохо, и в то же время вы тянете нас к себе! Как тянет смерть, когда жизнь так горька! Господин Флинс, на что вам была эта склянка? Почему именно сейчас, когда я к вам пришла? Что вы и с кем собрались делать? О, нет, вы никогда и никому это не скажете! Зато меня, готова спорить, тысячу раз осудили, хотя ничего не знаете о моем долге! О том, что мне надобно сделать! Вы ничего обо мне не знаете, а туда же — хотите получить, чтобы я развлекла вас немного! И не стыдно вам? Нет, вам не стыдно! Она еще раз сжала его плечи, и он поднялся со своего места уже мрачной грозовой тучей. Нет, он не перевоплотился — только выпустил часть своей силы, и на кладбище тут же потемнело. Следом любопытные призраки, он чувствовал, в ужасе поспешили уплыть от маяка подальше. Остались только они с госпожой Лаумой. И буря была уже неизбежна. — Значит, я не понимаю вас? — угрожающе тихо начал он, нависая над ней во всем своем страшном великолепии. — Но что именно я должен понять? Почему вы не владеете собой? Своей судьбой? Почему так противоречивы? Покоряетесь первому встречному, зная, что анклав это нисколько не спасет, но тут же отвергаете доброго друга лишь потому, что он недостаточно жив? Недостаточно теплый? О, теперь-то вы можете ко мне прикоснуться и не обжечься о мой холод. Для вас я как следует постарался. Полагаю, вы думаете, что за это мне ничего не должны. Бесспорно, не должны. Но мне видится справедливым то, что я поставил нас в равные условия: я был холоден, вы — горячи. Я пылал жаждой, а вы в равнодушии своем обратились в лед. Теперь же мы оба одной температуры, с одними страстями. И наконец-то, если позволите, можем поговорить. Уверяю вас, вашему покою и сохранности ничто не угрожает, пока вы не соблаговолите ответить на мой молчаливый вопрос согласием. Она застыла перед ним в ужасе и только кусала распухшие, высушенные телесной жаждой губы. Зрачки ее расширились едва ли не на всю радужку. Она была пьяна от него, и когда Кирилл перешел на элементальное зрение, его обдало жаром похоти. И этот благословенный жар был направлен на него, посвящен ему, и хотя бы в это мгновение все внимание госпожи Лаумы было болезненно сосредоточено на нем. Ну и славно. — Зачем вам это нужно? Что вам от меня надо? — кое-как справившись с собой и в очередной раз облизав губы, с трудом проговорила Лаума. — А что может быть нужно от гиперборейца альву? Госпожу Голос Лунного Гимна пробрала дрожь. — Моя жизнь? Смерть? Власть надо мной? — предположила она севшим голосом и чуть побледнела, хотя разгоряченная кровь не позволяла щекам остыть. — В век, когда Златой Град пал? Все это мне не интересно, — пожав плечами, равнодушно признался Кирилл. — Тогда… нет… Разве нужно… разве вам нужна моя телесность? Вы же… — Огонь? Попрошу заметить, чрезвычайно холодный. И в этом моем недостатке виновны ваши предки. Потому и приходится с вас спрашивать. — Но как я могу ответить? Они все мертвы, я ничего о тайнах прошлого не знаю… — Считайте это проклятием на много колен вперед. И смею заявить: свести счеты захотели бы многие. — Значит, свести счеты… Вы хотите овладеть мной, унизить, доказать, что превыше создателей… — пробормотала она горячо, как в бреду, пока ее испуганные глаза бегали из стороны в сторону, лишь изредка останавливаясь на нем. — Нет, — веско оборвал ее предположения он. — Я не настолько отчаялся, чтобы вас ненавидеть и отнимать что-либо силой. Я лишь хочу, как и всякое создание, заслужить любовь и принятие творца. И только когда он откажет, уже подумать насчет ненависти. Пока что, сколь бы рьяно вы меня не отталкивали, я не могу проникнуться к вам ненавистью. Да, вы очень досадуете меня, поднимаете у меня бури и грозы, и я едва держусь, чтобы не похоронить вас под ними, но подчеркну: я не настаиваю. В крайнем случае, у вас есть выбор умереть и оставить меня ни с чем до конца моих дней, пока не погасну. С моей точки зрения, справедливая сделка. Я с вас спрашиваю за мое горькое существование — вы же принимаете или отвергаете меня, неся ответственность за прихоти ваших предков. Кто-то же должен платить, и простить мою никчемность и бессмысленность я при всем желании вам, как преемнице Златого Града, не могу. Кирилл не верил, что она поймет его, и сказал все это лишь для того, чтобы унять горючее чувство несправедливости внутри. То, что он так прельстился ею, так привязался, целиком и полностью вина его природы, а в том, что он таким создан, виновны ее предки. Испокон веку на этих землях свято верят, что сыновья платят за отцов, дедов и прадедов, и этот порядок что в Нод-Крае, что в Снежной, не переломить. Тем более если вспомнить, как своеобразно в Снежной хранится время и воспоминания. Госпожа Лаума не могла этого не понимать, и она, подавленная всей его темной фигурой, застывшей совсем близко, готовой, казалось, броситься на нее и утопить в своей тьме, заплетающимся языком пробормотала: — Но вам… разве вам… худо? От такой… от такой жизни? — А разве хорошо? В чем мое предназначение, милая Лаума? Если я создан, чтобы умереть за таких, как вы? И больше никакого назначения во мне нет… — Нет, вы… ошибаетесь… Кирилл видел, что ее совсем повело от зелья, что она уже не стоит на ногах, и очень вовремя протянул к ней руку, чтобы схватить госпожу Лауму раньше, чем она, обмякнув, свалится на железный помост и сваренные как придется ступени. Биться нежным телом она ничуть не заслужила, и Кирилл поспешил взять ее за плечи крепче, не давая потерять равновесие. Но это была вся вольность с его стороны — он больше ничего не пытался сделать. Разве что наклонился к ней поближе, и теперь горючее сладкое дыхание Лаумы, которое отдавало спелой летникой, стелилось благодатью по его замерзшему напряженному лицу. — Тогда поделитесь, о, творец мой, каков у меня замысел, — не без горечи тихо попросил Кирилл. — Я же сказала, что не могу… я не знаю, ведь все… утрачено… — грудь госпожи Лаумы часто вздымалась, суховатые полные губы были приоткрыты и нежный язык то и дело проводил по ним, пытаясь слизать неприятную корку. Но Кирилл видел вовсе не это, а то, каким жаром пышет ее распаленное тело. Особенно лоно, зовущее неведомого возлюбленного. Хотелось бы знать, кого именно? Кто это счастливец, кому дозволено быть с потомком гиперборейцев? — Что ж, я не верю вам. И причина в том, что вы, наши господа, веками над нами глумитесь… — Нет, что вы! Я даже не знаю… — Вам, великим, мудрым и пресветлым, не снизойти до болотного огня. И я всецело понимаю вашу пози… — Да замолчите вы! — встряхнувшись, кажется, всем телом, не выдержала Лаума, и Кирилл покорно умолк. Он понимал, что накручивает себя, распаляет в себе гнев, и от этого у него уже искрили волосы, начинали светиться глаза. Да, он давил на госпожу Лауму, стал нести ей всякие глупости напополам с правдой, но делал это скорее из безнадежного любопытства. Он давно уже не верил, что сойдется с людьми. И что ему достанется хоть капля их тепла. А между тем, тяжело дыша, Лаума продолжала: — Простите, но помолчите немного, хорошо? От вашего… зелья… все мысли разбегаются. Хорошо, положим, я во всем виновна… — Скорее ваши предки… — Помолчите! — вновь вспылила она, все так же тяжело дыша и облизывая губы — легче ей не становилось. — Я понимаю… и давно несу это бремя… И если так суждено, если такова моя обязанность… Делайте со мной что хотите, лишь бы вы, творение, остались довольны своим творцом… Она еще не договорила, а его лазурное пламя, спрятанное в стеклянной колбе, взревело и поднялось столбом. Хранилище треснуло, и всюду разлилась его горюче-темная сила. Бурю уже было не сдержать. Он получил свое согласие, свою идеальную формулу. Теперь госпожа Лаума никогда не сможет ему отказать, а вместе с тем не сможет не пустить на порог, отослать вон и не отдаться ему. Одна неосторожная фраза! И творец становится подвластен своему творению. — Вы очень пожалеете, что дали свое согласие, — наклонившись к Лауме, мрачно предупредил Кирилл, и губы его разошлись в жестокой и горькой улыбке победителя. Следом на госпожу Лауму обрушилась буря: на краткий миг на Кладбище ночи стало светло как днем, и тут же все залило ярко-лазурным холодным пламенем. Оно пока не выжигало, не топило камень, но власть его была повсеместна, и даже духи, нечувствительные уже ни к чему, убереженные от многих вещей самой смертью, с воем сгинули. В ярости своей он затронул их элементальный уровень, и они, не выдержав, снова развеялись на несколько дней. Он выпустил из себя всю тьму и весь свет, все белые и пурпурные молнии, и те крепко сковали, пронзили Лауму. Он охватил ее разом всю, стал пить жар ее священного тела, но этого ему показалось мало, и он потащил ее к себе. Для этого, сделавшись плотным облаком, он заключил в себя ее, оторвал от земли, и прежде чем она успела хотя бы вскрикнуть, доставил ее на место. Расправлялся он с ней безжалостно. Впрочем, ему хватило ума и милосердия, чтобы закрыть ей глаза, покрыть их дымкой, но все равно она билась от ужаса, вырывалась из его облака, не представляя, кажется, до конца, что висит над землей как одержимая. Что ничего под ногами у нее нет — один лишь камень, которым выкладывают полы в темницах. Лунный свет, струящийся из ее рогов по всему телу, стал выходить толчками, обдавая Кирилла болезненными колебаниями, но, пусть эта священная сила и била по нему, мучителю и почти насильнику, однако не могла его отвратить, не могла остановить. Он легко входил с ней в резонанс, от которого его черная мгла становилась только гуще, материальнее, следовательно, могла уподобиться плоти, правда, вездесущей, почти без границ. Кирилл, подкрепленный этими силами, разошелся по комнате весь, и даже огонь в камине дрогнул под его напором. Что уж говорить о бедной Лауме, скованной и спутанной по рукам и ногам? Пока она в отчаянии билась, наглотавшись его тьмы, беспомощная, с заткнутым дымкой ртом, он со лживой почтительностью снимал все, что на ней было: подвески, браслеты, кольца, монисто и другие мелкие драгоценности, которые могли не выдержать его жара, — все это его теневые руки убрали в огнеупорный сундук, припрятанный среди скудно обставленной комнаты. То же самое он сделал с ее жреческим нарядом, уложив каждую вещь надлежащим образом. Он не был человеком, и его горючая страсть не мешала разуму. Ему не требовалось что-то на ней жечь и портить, чтобы выразить свои мрачные чувства, а природная аккуратность до мелочности велела подумать о завтрашнем дне и о ее чести. Никто не должен узнать, что она отдалась ему. А после и теневых рук не потребовалось: ему не нужно было воплощать какую-то форму. Он был везде, ласкал как умел ее самой дымкой, проникающей всюду, и та была нежнее шелка, легче кисеи и жалила мелкими молниями. Ему не требовалось грубо разводить ноги Лаумы, бороться с ней — он и так покрывал каждый уголок ее тела, и, покончив с приготовлениями, просто сгустился там, где она была жарче всего, мгновенно заполнил ее всю и позволил на себе сжиматься. Почувствовав его там, она вся с мукой выгнулась, отведя далеко назад рогатую голову, и ее соски мигом заострились. И без того влажное нутро стало совсем мокрым. Как бы она ни брыкалась и ни мычала, горячий рот ее он не оставил, ведь не хотел слушать крики, к тому же жар ее дыхания он тоже страстно желал, и Лаума, страшно перепуганная, судорожно в него дышала, обдавая благодатью самой жизни. Она его боялась, но и взаимно желала: сердце ее трепетало от волнения и ужаса, притом обнаруживалось везде: и под ребрами, и у горла. Мелкие жилки отчаянно бились как на шее, так и на лодыжках и запястьях. Это был смертельный страх, приправленный жгучей похотью. Кирилл прекрасно знал это, поскольку, будучи в ней, хорошо чувствовал мельчайшие изменения не только в жаре ее тела, но и на уровне элементальной энергии. Она, сама не понимая, что творит, вскоре стала ему подаваться бедрами, выгибаться так, как нельзя было и вообразить, и пальцы на ногах у нее поджимались сами собой. Брови она вскинула в муке, лицо ее приняло жаждущее выражение, и ее нежный язык, не зная, куда толкнуться, беспокойно ходил по небу и деснам. Сжалившись над ней, очевидно, ищущей чего-то более человеческого, он материализовал язык и губы, которыми пользовался разве что для того, чтобы говорить и смеяться, но никогда чтобы кого-то ласкать. Ему было чуть непонятно, как это делается, но Лаума, едва получив хоть что-то привычное, со всем справилась сама: лишь почувствовав под губами лживую плоть, она сама накинулась на нее и принялась жадно вылизывать, выписывая языком удивительные фигуры. Вместе с тем она чуть успокоилась, и сердце ее забилось медленнее, но и слаще. Кажется, ужас несколько отступил: мышцы ее чуть расслабились, чтобы натянуться уже от нестерпимой неги, от жажды удовольствия, которой она отдалась вся. Дав ей для ласки хоть что-то материальное, он услышал и прочувствовал всем собой ее первые, пусть и очень тихие, но чрезвычайно сладкие стоны, а не крики ужаса, и колебания лунной энергии, которые расходились от ее божественного тела, тут же стали мягче. Они перестали бить его в ответ, накатывать беспощадной волной, а мягко толкались в него, как будто незлобно бодая. Почувствовав, как Лаума вся смягчилась, вдруг расположилась к нему, Кирилл про себя холодно рассмеялся. Как жаль, что она довела до такого! Как жаль, что правы грубые люди этого грубого мира, и действительное желаемое возьми. Он не умел ласкать ее по-человечески, а дал лишь условия, чтобы она ласкалась сама, и вскоре она совсем освоилась. Он только заполнял ее до предела, проникал всюду и оставался достаточно плотным, чтобы она, ерзая и напрягаясь, нашла и подходящий угол, и удобную для себя частоту: бедра ее заходились в пляске, а ему только и надо было, что дать им опору. Под конец от экстаза она перевернулась в воздухе чуть ли не вверх ногами и стала выгибаться назад до того, что едва не уперлась рогами в ягодицы. Конечно, то было преувеличением, но ее гибкость поразила Кирилла: он и не думал, что увидит настолько явную жажду. И что ее, конечно, утолит, пусть и на время. Желая послушать больше, как она довольна, он, растворившись, выпустил ее губы, и на всю комнату раздался первый звонкий стон, безумно неуместный в этой могильной тишине. И Кирилл, мучимый необъяснимым чувством, в ответ на это загорелся ярким, почти белым пламенем. Мгла, которой он был, брызнула светом, и всеиспепеляющий холодный огонь поглотил Лауму. Последние несколько секунд мучительного удовольствия она провела, насаживаясь уже на белое пламя. Любая бы сгорела тут же, осыпалась бы пеплом, но Лаума даже не заметила смертельной угрозы. Она в страстном исступлении впускала в себя Смерть, и та не могла навредить ее божественному телу. Наконец все кончилось вместе с особенно протяжным и сладким стоном. Получив свое, Лаума разом обмякла, после чего громко и горячо задышала ртом. Грудь ее с заостренными сосками часто вздымалась, тело покрыл бисер испарины, руки и ноги отчаянно тряслись. От лона ее шел невозможный жар, и Кириллу, обжигаемому этим жаром, показалось, что он схватил само солнце. Его почти испепеляло, но эта мука была несказанно приятной. Изнывающий от неясной жажды многие столетия, он наконец-то получил свое и этим сокровищем небывало насладился. Однако ему все было мало: оставлять разгоряченную Лауму он и не думал. Нет, ему, подгоняемому жадностью и жаждой, хотелось выжать из нее еще немного огня, для чего он, уже ставший язычками белоснежно-лазоревого пламени, принялся потихоньку слизывать с нее влагу. Удивительно, что, покрывая тело Лаумы здесь и там, она была сохранна. Похоже, священный лунный свет не давал лазурному пламени ее жечь и испарять. Кирилл начал с плеч Лаумы, со сгибов локтей и коленей, с лодыжек. Убедившись, что уже больше не обожжет, он осмелился, пока Лаума пыталась отдышаться, отвести от ее висков волосы, приподнять их пламенем и тем самым дать дорогу другим язычкам, которые залижут ей шею, ключицы и острые кончики ушей. Залижут ей груди, соски, живот, двигаясь все ниже и ниже. Он оставался таким же прохладным для нее, как и был в самом начале, жар едва ли впитывался его пламенем, только Лаума до того разгорячилась, что ей эта прохлада, как он видел, показалась наслаждением — она стала отвечать ему тихими, с придыханием, стонами. И снова явно запульсировала внутри, налилась жаром там, где он ее не выпускал, а, наоборот, старался протолкнуться поглубже. Однако на этот раз Кирилл заметил, что волна этого жара доходит и до влажных разведенных нижних губ, и он подумал, что они едва ли от верхних отличаются. Ему тут же пришла на ум шальная мысль: воплотиться частично и зализать материальным языком верхние, пока нижние зализывают несколько языков пламени. Видеть ей это он по-прежнему не позволил, поэтому, судя по всему, ощущения показались Лауме чрезвычайно острыми. От первого же прикосновения она вся взвилась, вскинулась, пыталась свести бедра и зажаться, а сама ответила чуть ли не криком, перешедшим в протяжный стон, но все ее усилия его нащупать и оттолкнуть ни к чему не привели. Он тоньше дымка вился у нее между бедер, пока его бледные губы и язык подставлялись под ее губы и зубы. Рассердившись, что он снова ее мучит, она начала кусаться, на что Кирилл, не выдержав, тихо посмеялся ей в рот. Никакого ущерба, никакой боли Лаума причинить не могла — его плоть была ненастоящей. Да и Лаума быстро расхотела ее причинять. В следующее же мгновение ее захватил танец бедер на его пламенных языках внизу, пока они сплетались языками у нее во рту. И каждый толчок, каждый мазок вырывал из ее груди мучительные стоны. Она дрожала крупной дрожью, задыхалась от ощущений и плавила его в своем дыхании, пока он растягивал ее изнутри и собирал выступающую липкую влагу. Долго это продолжаться не могло, и она опять, вся содрогнувшись, вся сжавшись, обмякла, почти лишились чувств. И снова ему пришлось, поддерживая в воздухе, неохотно дать Лауме отдых. Судорожно вздохнув пару раз, она под оглушающе-громкое сердцебиение, отдававшееся жаром у нее в голове, на несколько мгновений провалилась сон. Сквозь горячечную дрему она все еще чуть пульсировала внутри, и Кирилл, вторя колебаниям язычков пламени, благодарно пил щедрый жар ее вновь обласканного тела. Нежась в этом непередаваемом жгучем жаре, он взялся за труд подумать, что может сделать для нее еще, но знания у него были скудны, а подсмотренные вещи — одна другой грубее. Ему не хотелось насиловать ее в рот или вторгаться в непредназначенные для подобных утех места — все-таки он госпожу Голос Лунного Гимна безмерно уважал и оставлял за ней право на последнюю интимность. Нет, ему будет еще приятнее брать ее с двух сторон, но эта приятность была не слишком значимее того, что он уже получил. Тем более прогнать его она не могла, и пока спит, он может быть внутри нее сколько угодно и притом ничем не потревожить. Она очнулась с тихим вздохом и стоном, дрейфуя уже не в дымном облаке, не в грозовой туче, в море лазурного пламени. И первое, что она сказала ему слабым голосом, было едва слышное «Пощадите…» Он на это холодно хмыкнул: — Пощадить? Но вы меня никогда не щадили. И сейчас, надо сказать, не щадите. — Как же вы злы на меня… — Ничуть. — Кажется… до смерти измучили… — И все же вы довольны. Пусть и потратили на меня почти все свои силы. Он старался говорить с ней тепло и ласково, но получалось скорее вкрадчиво. И отчего-то на его голос она вновь ответила вспышкой жара. Ее жажда, как будто утоленная на миг, вспыхнула с новой силой, и Кирилл, сверкнув глазами за стеной пламени, которую он выставил посреди комнаты, увидел на элементальном уровне, как Лаума снова хочет его. Пусть и обессиленная, она отозвалась на его слова… Или на голос? Следом Кирилл вспомнил, какими грязными ругательствами приправлял соитие с Уладой Парфен Рудин, и для него опять же стало открытием, как человеческие женщины падки на страстные речи. Впрочем, грубость Парфена ему претила, и при всем желании в очередной раз угодить Лауме он решил, что не будет опускаться до такой грязи, а вместо этого постарается усладить ее слух речами поизысканнее. Он начал с ней говорить и тут же сорвал еще большую страсть и обожание. Ее жар испепелял, а он, холодный лазурный огонь, только о том и мечтал. Оставалось только сгинуть в этом наслаждении, и он, вторя во всем Лауме, отдался ему совершенно.

***

Нефер была права: он для нее яд. И, хотя выглядит человеком, никогда им не был, а иначе, хотя бы устыдившись, не сделал бы с ней то, что сделал. Нет, он, ничуть не сомневаясь, воспользовался ее заветными словами и тут же добился всего, чего желал. Правду говорят в сказках об альвах: не приглашай их домой, не зови в собственную постель, а иначе выпьют досуха, измотают до смерти, а ты им уже ничего не запретишь. И ведь как она глупа! Зачем же отправилась к нему в логово? Зная за ним, как он силен и ужасен, сама отдалась ему, и… для чего? В мгновение, когда роковые слова сорвались с ее уст, Лаума еще не знала, как себе на это ответит. А позже ей просто не дали об этом подумать. Всего за какой-нибудь час или два она пережила столько, сколько не переживала за всю жизнь, и в этом переживании было все: и горе, и радость, и ужас, и похоть, и вознесение, и безмерное унижение — все, что только выпадает на человеческую долю. Кирилл Чудомирович пообещал, что она пожалеет, и так оно и вышло. Он обрушился на нее бурей, придавил к земле штормовым ветром, подхватил и куда-то понес. Пока она утопала в странно-плотной черноте, не соображая, где теперь земля, где небо, ее, как позже она узнала, доставили в комнаты маяка, после чего тщательно заперли и отсекли от внешнего мира. И это последнее, что она разглядела: ее глаза накрыло нечто темное, безмерное, и сколько бы она ни брыкалась, ни крутила головой, избавиться от пелены не удавалось. Но даже так она чувствовала, что всюду, куда бы ни подалась, растекалась одна черная мгла, которая липла к ней хуже паутины, не давая выпутаться и выбраться. Лаума была что мотылек в сетях паука, и к ней вот-вот придут, чтобы высосать все соки. Ее охватил неописуемый ужас: она надрывно закричала и тут же сорвала голос, но звука никакого не раздалось, зато в рот набилась разлитая всюду мгла, благо что, как она видела до ослепления, не пурпурного, а чисто-черного цвета. Лаума, барахтаясь не пойми где, попробовала было помолиться Луне, добыть из рогов спасительный свет, однако ее гимны нисколько не противостояли этой тьме, поскольку с ней были родственны: очевидно, они происходили из одного источника. И хотя под ее всплеском куувяки черная дымка — как она чувствовала рогами, — дрогнула, но вскоре совершенно привыкла к лунному свету и стала его жадно пить — даже здесь господин Флинс умудрялся найти себе выгоды. И больше не думал с ней церемониться. Пока Лаума, задыхаясь от ужаса, чувствовала везде запах разлившейся грозы, пока без толку молилась и еще бестолковее дергалась, ее медленно, вещь за вещью, неумолимо разоблачали. Начали с подвесок на ее рогах, а там перебрались и на кольца с браслетами на руках. И хотя прикосновения было не избежать, Лаума не почувствовала на пальцах никакой плоти — только приятную и свежую прохладу, как будто на нее дохнуло утренней влагой в самый разгар лета. Для ее тела, разгоряченного зельем, такое прикосновение стало истинным наслаждением. Вместе с ним Лаума ощутила, что к ее глубокому ужасу примешивается совершенно извращенная страсть, и та была хуже, чем та, которую она тайком испытала у себя в доме в ту роковую ночь, когда свершила обряд на Весеннее Таинство Плодородия. От этой свежести, разлившейся по коже, ее пробирала дрожь предвкушения, дрожь ожидания неизбежной ласки, однако она и вообразить не могла, какой она будет. Господина Флинса как будто бы не было: она не могла его нащупать, не могла услышать в глухой тишине и тьме, но в то же время рога подсказывали ей, что он везде, обхватил ее всю и стелется по коже прохладной дымкой. Что он уже ласкает и соблазняет ее, хотя ни пальцев, ни губ ей не ощутить. Все еще изнемогая от немого ужаса, дрожа так, что зубы стучали, Лаума нехотя отдалась этой дымке, и ее скованное тело сжали плотнее, куда-то вознесли и почтительно раздели до конца. Она не чувствовала, что на ней что-либо сгорает, следовательно, ее коже и нутру ничто не угрожало. Да и не было оснований думать, что в объятиях господина Флинса она пострадает: он уже выжигал с нее Бездну, а это было куда опаснее, чем просто овладеть ею. Она все ждала, что он как-нибудь появится, воплотится, как-нибудь почувствуется, но не дождалась: в нее проникли так, все той же дымкой, которая вдруг проскользнула внутрь прохладным облаком, тут же согрелась от ее внутреннего жара и, сгустившись, заполнила ее всю почти мгновенно, но совершенно не больно. Не было ни насильственных толчков, ни лопнувшей нежной кожи, ни грубого обращения. Никто не тянул ее за руки, не раздвигал рывком бедра, не беспокоил ее снаружи неуместными ласками. Нежная стелющаяся по рукам и ногам прохлада просто изучила ее всю, повторила внутри все контуры, заполнила все уголки и мигом стала тверже, плотнее. Это не было каким-то органом или, страшно вообразить, отростком чего-то — дымка была как сама Лаума внутри, идеально сходилась с нею, поэтому не тревожила ничем неприятным, а, наоборот, с первого своего появления удачно ласкала и сладко распирала. Лаума инстинктивно дернулась и сама насадилась на ласкающую дымку поглубже, отчего чуть не издала протяжный протестующий стон, потонувший во тьме, набившейся ей в рот: это было невообразимо хорошо. И ни один смертный мужчина не мог ей такое дать. А что до тьмы, заполняющей, казалось, ее до самого горла, то та ничуть не мешала дышать, однако все равно чувствовалась как мера, чтобы держать ее в своей власти, не позволяя изливать чувства там, где это пока что неуместно. Всего несколько движений бедрами — и Лаума выгнулась немыслимым образом, чувствуя, как нижние отростки рогов чуть царапают ее спину под лопатками. Внутри все жадно пульсировало, требовало немедленной и более жесткой ласки, однако дымка внутри ничего не делала, предоставляя лишь возможность тереться и насаживаться глубже ей самой, идеально и совсем безболезненно. И Лаума, сгорающая изнутри от зелья, которое наверняка было любовным, дала волю себе и своей жажде. Бедра заплясали, мышцы внутри сжались, и только тогда она почувствовала, что ее ртом владеет не просто тьма, но и чей-то нежный язык и чуть полные прохладные губы. Не думая долго, она впилась в них и инстинктивно стала вылизывать. Ее мучило то, что ее берет нечто нематериальное, охаживает ее по бокам, спине и бедрам, и от этого ее разуму и зацепиться не за что. Вся материальность сошлась в одной точке, и то Лауме думалось, что ей только кажется, будто под ее губами что-то есть, хоть какая-то плоть. Но подумать хорошенько об этом она уже не могла: разморенная чудовищным жаром, расходящимся где-то глубоко внутри, Лаума стремительно слабела. Одни лишь бедра судорожно, рывками, двигались, чтобы она могла наконец-то потереться плотнее, насадиться глубже и вырваться из этой чудовищной пытки. От страха почти ничего не осталось — в голове шумело от крови, кожа горела от жажды прикосновений. Из груди рвались стоны, но ни один не приносил облегчения, и кроме нее их, кажется, никому не было слышно. Ее ужасно выгибало, вытягивало назад, и уставшие шеи и плечи больше не могли держать отяжелевшую рогатую голову. Предаваясь жгучей неге, Лаума запрокинула ее, позволила себе прогнуться в талии, и вездесущая тьма мягко подхватила ее напряженное тело. Вместе с тем Лаума почувствовала, как исчезает, растворяясь, ощущение чужих губ, и тьма, набившаяся ей в рот, выпускает ее, позволяя вновь издавать звуки. И она издала звонкий и протяжный стон, от которого, как в экстазе, мелко затряслась всем телом. Вот оно! Долгожданное облегчение, дарованное чудовищной вспышкой удовольствия! Ей показалось, что тьма вокруг нее гулко взревела пламенем. Что-то в элементальных силах переменилось, и лишь рогами Лаума ощутила, что дрейфует уже не в дымке. Нет, она покачивалась в море лазурного пламени, чей цвет подсмотрела совсем при других обстоятельствах. Но думать об этом отчаянно не получалось, как и бояться того, что дарило ей неописуемое удовольствие. Измученная пляской бедер, жутким напряжением каждой мышцы, иссушающей жаждой, она всем телом обмякла, отдаваясь заботам того, кто довел ее до такого истощения. Она задыхалась от нахлынувшего облегчения, от стремительной погони за насыщением, и разгоряченное тело давало такую испарину, что ей казалось, что она искупалась в собственном поту. Мокро было везде, волосы липли к плечам, кожа локтей и под коленями склеивалась. При этом ее как будто не собирались выпускать: он все еще был внутри нее, идеально повторяя каждый контур. Сжимаясь на нем, она бесстыже истекала соками, но, скованная по рукам и ногам, не могла даже утереться. Ей дали всего несколько мгновений, чтобы прийти в себя, и тут же она ощутила, как ее что-то легко, легче прикосновения шелка, гладит, собирая с тела капли влаги. Сначала ей подумалось, что господин Флинс воплотил руку, но затем она почувствовала похожее, но совсем другое прикосновение на груди, шее, под коленями, на локтях и далее. Всего несколько мгновений, — и таких «рук» стало никак не меньше десятка, и вскоре стало ясно, что это никакие не пальцы, не ладони, но и не жуткие хвосты, не какие-то отростки. Только подумав о том, что это может быть, Лауму забрыкалась: ее снова накрыла волна священного ужаса. Она уж было в испуге забилась, силясь как-нибудь уклониться, убежать или хотя бы выразить свою неприязнь, но вдруг почувствовала, как нечто неведомое гладит ее между бедер, чуть проникая в… Сознание затопила волна жара, и она, себя не помня, стала лихорадочно тереться о то, что взялось ласкать ее снаружи, пока ее все так же распирало внутри. Как она, ослабшая и измученная, трясущаяся от страха, снова позволила похоти взять верх, Лаума не могла себе объяснить. И даже помыслить об этом не могла. Весь мир сжался до ее жаждущего нутра, распаляемого легкими ласками. Внутри как будто зрел упругий жар огня, раздвигал ее изнутри, даря выжигающее душу удовольствие, и она плясала бедрами как умела, чтобы дать ему лопнуть. Чтобы дать себе освобождение. Так пусть же ее ласкают языки пламени, и ничто иное! Пусть это будет всего лишь пламя, а не что-то неведомое, жуткое, нечеловеческое! Но едва Лаума взмолилась, вместе с тем решив, что мучительнее уже не будет, как она вновь ощутила, что ей в губы толкнулись чужие губы, и ее язык сплелся с чужим языком. Рассердившись, что господин Флинс с ней так обошелся и даже не снизошел до любезности явить себя материального, она укусила его за то, что он ей подставил, хотя раньше бы и вообразить не смела, что кого-то за губы будет кусать. Но вместо стона боли она услышала лишь холодный смешок — его позабавило, как она, беспомощная, пытается хоть что-то с ним сделать, когда сама в полной его власти. Этого вынести она уже не могла и, изнемогая от неизвестности, от ощущения единственной плоти, что ей была дарована как опора в этой жуткой пустоте, она начала постанывать на каждое движение бедер, и глухие звуки вырывался из нее с мучением. Она дрожала крупной дрожью, задыхалась от ощущений, горела огнем в прохладной дымке, а ее все растягивали и растягивали изнутри, слизывая каждую капли выступившей влаги. Долго это продолжаться не могло, и она опять, вся содрогнувшись, вся сжавшись, обмякла, почти лишились чувств. Перед внутренним взором все померкло. Каждая мышца, натянутая как струна, затряслась, а потом сделалась ватой; кожа горела от множества легчайших прикосновений, и под ней как будто ползали колючие мурашки. Лаума не могла никак отдышаться, голос у нее сел. И все же она должна была просить, чтобы это чудовище ненароком не убило ее удовольствием: — Пощадите… — едва разомкнув пересохшие слипшиеся губы, хрипло попросила она. И впервые за все это время господин Флинс ответил словом, а не прикосновением. Холодно мыкнув, он бесстрастно уточнил: — Пощадить? Но вы меня никогда не щадили. И сейчас, надо сказать, не щадите. Что он имеет в виду, она не поняла. Голова соображала едва-едва, от усталости хотелось скончаться тут же, на месте. Ей только подумалось, что он слишком зол на нее, поэтому так мучит, и, если она не придумает, что ему сказать, как именно убедить, он просто выпьет из нее все соки, доведет до смертельного изнеможения и в конце концов уморит. — Как же вы злы на меня…— обессиленно простонала она. — Ничуть. — Кажется… до смерти измучили… — И все же вы довольны. Пусть и потратили на меня почти все свои силы. Она не знала, чем ему возражать. Он обошелся с ней жестоко, чудовищно и при этом пребывал в уверенности, что все это искупается тем безмерным удовольствием, которое она пережила по его милости. Как же он далек от человека! Неужели ему не ясно, что кроме ублажения плоти есть и счастье души, и то достигается лишь, когда прижмешь кого-то безумно близкого и дорогого к сердцу! И пусть она так несправедливо измучена, так наказана им за что-то, Лаума думала, что и господина Флинса к себе прижмет. Разве он виноват в том, что не понимает человеческое? Но едва она потеплела к нему сердцем, как он выдумал для нее новый круг пытки. И задействовал то, что и без того сводило ее с ума и в беспощадной действительности, и в безумных грезах. Он заговорил с ней, заиграл голосом, и это вместе с вездесущей лаской утопило ее в горячечном бреду тела и разума. Тут же ее личность, ее душу разорвало на несколько частей, и собрать себя она сумела только следующим утром. Лишь позже, припоминая, что именно он говорил, она удивлялась себе, как это в ней отозвалось. Запиши каждое его слово, повтори каждое замечание — и все будет не то, не так, не столь горячо и невозможно, чтобы сводить с ума. Может, все дело в его голосе? Мягком, меланхоличном, обволакивающем? Или в его тоне? Насмешливо-ласковым, поощряющем, принимающем? В его сквозящем любопытстве при едва различимом холодном равнодушии? Его голос давал все, но и все отнимал. Он владел всем в ней: любыми помыслами и движениями души. И было не так уж важно, о чем и как именно он говорит. Однако его речи, длинные, изящные и совершенно бесстыжие, сами по себе жгли и кололи. Каждое слово стояло не случайно, придавало каждой ласке значимость, и оно приправляло ее минуты экстаза невыразимым горючим стыдом. — Ну же, Голос Лунного Гимна, не бросайте своих плясок, не отказывайтесь от наслаждения — оно совсем близко, и надо лишь немного труда, чтобы добыть его. Так высеките же искры, пусть огонь взревет и нежно подхватит вас, даруя все, что вы так у него просите. Не торопитесь, ведь вы так устали, а двигайтесь медленнее… Да, медленнее, нежнее, как вы сами внутри нежны. Знаю, как вы утомлены, но осталось всего ничего, и я пробуду с вами до самого конца, неотступно и верно. И все же… и все же удивительно, Голос Лунного Гимна, как вы раскрываетесь мне. Отчаянно боитесь, не спорю, дрожите, столкнувшись со мной, однако я подозреваю… О да, подозреваю, что вы находите во мне некоторую привлекательность. Возможно, жестокую, чудовищную, неземную… а впрочем, вы сами далеки от земного. Как жаль, что вы не можете видеть своей красоты, своего пленительного изящества. Как жаль, что вы не чувствуете, как мягки и нежны в каждом уголке вашего совершенного тела. И мало знаете, как горячи внутри, как пламенеете своими лунными силами, от которых у меня захватывает дух, благодаря чему вы так прочно, неумолимо владеете всеми моими мыслями, чувствами, всеми моими устремлениями, и о радость, что вы вздумали владеть мной. Восхитительно, как много в вас жаркого серебра, сияющей благодати, и счастлив я, что могу теперь все это с благоговением вкушать, пить вас, и все же никогда не напиться. Жажда у меня велика, мне думается, безмерна, и я никогда не оставлю вас. Что бы вы ни пожелали, я постараюсь все исполнить, так смело желайте и подавайтесь мне навстречу. Вы ни в чем не будете знать отказа, а про стыд и сожаления, прошу вас, забудьте. Вы всего превыше, всего прекраснее, всякой материи нежнее, и нет большей ценности под этим ложным небом, чем в вас, горделивой и величавой в своей страсти, сладостно иступленной, утопающей в горючем наслаждении. Так дайте же еще немного себя, еще малую часть, еще крупицу; доставьте мне и себе несказанное наслаждение. Отдайтесь мне вся, забывшись и прельстившись… И лишь он мягко прошелестел последнее, как Лаума выгнулась в последний раз, задыхаясь от измождения и предельного истощения. Ее накрыла тьма, в которой было так тепло и спокойно…