Пробуждение. Часть 1

      Крепость Ардлен — бывший замок Карши империи Мистралии, взятый двадцать лет назад новоиспечённой главой клана Тьмы Лауреяной.       Несмотря на то что ей исполнилось только двадцать и все военачальники смеялись над ней как над зелёной девчушкой, именно она взяла замок, который прозвали неприступным ещё пять веков назад. И тем самым заткнула за пояс всех мужчин в империи.       В честь этого события молодой император Хадиш Шах подарил Лауреяне крепость и титул Ардлен. Народ быстро прозвал крепость титулом императрицы. Чему глава клана была рада: ей не пришлось ломать голову над названием. Как она сама считала, нет ничего легче, чем воевать. А вот думать головой — настоящее испытание. Особенно придумывать названия топонимам.       Крепость стоит на юге горы Кангар, у реки Бурхан. Её чёрные башни врезаются в небо, как когти. Говорят, даже ветер здесь затихает, уважая хозяйку. Сама Лауреяна не верит в эти пустые лестные слова, раздражённо пропуская их мимо ушей. Она всё ещё помнила, как этот же ветер ласкал её лицо во время сражений.       Крепость выстроена идеальным квадратом. Высокие стены поднимаются над землёй серым камнем. Во время осады императрица влюбилась в форму замка и ради этого выпросила у императора именно его.       Как только Лауреяна стала хозяйкой, она приказала посадить свои любимые цветы. Часто гуляла весной — сначала одна, потом беременная, затем с дочерьми.       С одной стороны простирается ромашковое поле — бесконечное море белых лепестков, колышущееся под ветром как лёгкая пена. Воздух там пахнет солнцем и летом. Напротив него — маковое поле, густое и алое, будто сама земля помнит кровь древних войн и решила превратить её в цветы. По диагонали от маков лежит сиреневый сад. В сумерках он кажется почти нереальным: фиолетовые кусты тонут в тумане сладкого аромата, а ветер приносит шёпот листвы, похожий на чужие голоса. Последнюю сторону окружает яблоневый сад — старый, тихий, полный искривлённых деревьев с серебристой корой. Весной он превращается в облако бело-розовых цветов, а осенью земля под деревьями усыпается красными яблоками. Посередине каждого из полей и садов стоит беседка. В них каждую весну трапезничает хозяйка.       Все четыре стороны расположены в шахматном порядке — белое напротив алого, сиреневое рядом с яблоневым цветом. С высоты это место выглядит как древняя доска для игры богов, где сама крепость — центральная фигура.       У главных ворот стоит статуя девы Никто. Её изображают чаще всего с поднятой рукой, держащей меч, либо вместо меча — весы. Но эта статуя стоит с двумя поднятыми руками, держа меч, а весы свисают с меча. На весах с двух сторон — сердце и мозг. А в месте соприкосновения меча и весов закреплена чёрная луна. Статуя напоминает, что последняя дева является богиней Луны, Смерти, Истины, Тьмы.       Даже спустя столько времени трое господ трапезничают в беседках, наслаждаясь шлейфом цветов.       Покои близнецов находятся на третьем этаже. Окна и балкон выходят на маковое поле, куда каждую ночь заходит солнце, отбыв свой срок на небосводе.       Мирана сидела за столом из тёмного дуба и пыталась написать письмо, поджав под себя ноги. На таком же стуле из тёмного дуба. Перед ней стопка бумаги и ручка. Свободной рукой от волнения теребила ключ от главных ворот замка — знак того, что именно она наследница клана Тьмы.       За окном солнце уже зашло, но алая полоска ещё украшала тёмное небо, а луны не было видно. Почему-то именно это письмо ей не давалось. Буквы не хотели складываться в слова, а слова — в предложения. Может, причина в том, что академия не предоставляла никакой информации? Даже как оформить и с чего начать.       Может, и её жених никак не знал, что написать ей в первом письме. Интересно, как там поживает Астарион? Готовится ли поступить в Этериум? Она бы хотела увидеть его в солдатской форме...       Проклятая дева, опять отвлеклась. Мирана, ну сколько можно? Возьми чёртову ручку и пиши. Хоть что-то. Пожалуйста. Месяц. Месяц ты не можешь написать одно единственное письмо. Одно!       Её сестра Миралейна давно отправила своё и каждый день напоминала о сроках. Через три дня — последний. Мирана на неё не злилась, хотя пару раз срывалась. О чём сразу после жалела.       Бумага под пальцами была холодной. Ручка — тяжёлой. Возможно, ей просто показалось. Однозначно ей это показалось.       Она написала:       «Я, Мирана Пироп Натан, дочь и наследница клана Тьмы, дочь Лауреяны Рубин Натан, сестра Миралейны Родолит Натан. Дочь императора Хадиш Шах. Принцесса империи Эденории».       Перечитала. Скомкала. Бросила в камин, где уже лежал пепел её прошлых трудов.       — Это не то, — прошептала она.       Кому вообще сдалась её родословная? Профессора Нюкторна не выбирают по титулам. Они читают не строчки из биографии. Они читают душу. К тому же ей самой хотелось быть в первую очередь Мираной, а не принцессой или наследницей клана. Хотя бы на время обучения.       А у неё уже заканчивается фантазия. Ранее писала свои успехи в учёбе и практиках, но это опять показалось не тем. Да, академии важна успеваемость, но берут ведь не только из-за неё. И вот мы подошли к главной причине, почему она никак не могла написать письмо. Мирана не знала, кто она. Возможно, десять лет — не тот возраст, в котором задаётся этот вопрос, и из-за него не впадают в экзистенциальный кризис. Но, справедливости ради, она никогда не была обычной.       Взяв новый лист, долго смотрела в белое полотно. Мечтая, чтобы тот самый текст сам появился перед ней. Конечно, была идея с нейросетью и купить письмо, но Миралейна посмотрела на неё с таким осуждением с примесью презрения к такой возможности, что она сразу пожалела, что сказала это вслух.       «Я всё делаю правильно».       Остановилась. Удивилась. Пошла дальше, пока есть вдохновение. Знали бы вы, как быстро оно рассеивается. Мирана знала. Слишком хорошо.       «Держа в руках меч с рукоятью в виде пера, понимая, что вскоре чёрное остриё окрасится алым, я твержу себе, что всё делаю правильно.       Я не знаю, кто я. Но знаю, сколько весит каждый мой титул. Знаю, что мой путь — пройти по черепам. И это приносит удовлетворение, смешанное со смирением.       Я не хотела этого, но меня всё устраивает».       Рука дрогнула. Мирана резко отдёрнула пальцы, словно бумага обожгла. Скомкала. Бросила в огонь. Никто не должен знать, что она чувствует на самом деле. Она никогда не должна была написать это вслух. Даже на бумаге. Даже той, что сгорит. Даже если никто это не прочитает.       Миралейна лежала на их общей кровати, одним глазком следя за сестрой. В руках она держала книгу — но не читала. Страницы не переворачивались уже давно. Это была очередная книга про то, как люди, далёкие от магии, представляли себе, как она работает. Забавно.       Когда Мирана бросила в огонь ещё пять скомканных черновиков, Миралейна не выдержала:       — Такими темпами скоро империя без бумаги останется, — в её голосе не было ни сарказма, ни издёвки. Звучало как будто она озвучила занимательное наблюдение. Она никогда не умела выражать эмоции через голос, всегда звуча одинаково пресно.       — Может, поможешь? — Мирана сказала это не всерьёз. Той же интонацией.       Но Миралейна уже спрыгнула с кровати и через три шага оказалась за спиной сестры. Ей всё равно наскучила книжка. И страдания сестры наскучили.       — В чём проблема?       — Как ты писала?       Миралейна задумалась. Не над ответом — над тем, как объяснить то, что для неё всегда было очевидно. И в очередной раз убеждалась, насколько они с Мираной были разными. Возможно, слишком разными, чтобы быть одним. Но достаточно похожими, чтобы быть вместе? Она могла лишь надеяться и не заострять на этом внимания, ведь если ты этого не видишь, значит, этого не существует?       — Задай себе вопрос, — сказала она медленно. — Почему твоё письмо должны одобрить? Что бы ты хотела увидеть в письме абитуриента, если бы была профессором?       Мирана замерла. Она никогда не думала об этом. Никогда не ставила себя на место тех, кто будет судить. Она всегда была той, кого судят. Она была той, кого читают, а не той, кто читает. Тогда...       Миралейна, заметив, что сестра впервые задумалась о чём-то подобном, молча подала ноутбук. Страница Нюкторна была уже открыта. Раздел отправки письма — найден. Она подготовила ей всё, разжевала — Миране остаётся лишь проглотить.       Курсор моргал на пустом поле. Ждал. Мирана посмотрела на белый прямоугольник. Потом на сестру. Миралейна не сказала больше ни слова. Просто стояла рядом. Тишина в комнате стала плотной, как вода перед штормом. Мирана начала печатать.       «Я — Никто».       Пальцы замерли на секунду. Потом побежали дальше.       «Я взлечу выше небес, воспарю к пустоте.       И никогда, ни за что, ни ради любой дичи не упаду камнем на землю».       Она перечитала один раз. Второй. Третьего не понадобилось. Палец завис над кнопкой «Отправить». Миралейна молча положила руку ей на плечо и слегка сжала. Не сильно. Просто — я здесь. Мирана нажала. Экран моргнул. Появилась зелёная строка:       «Ваше письмо принято. Ждите ответа в течение ста дней».       В комнате стало тихо. Но тишина была другой. Не той, что бывает, когда все молчат. А той, что бывает, когда что-то изменилось. Обратной дороги не было. Миралейна убрала руку с плеча сестры, но не отошла.       — Ты не спросила, что я написала, — заметила Мирана.       — И не спрошу, — ответила Миралейна. — Увидимся в Нюкторне.       За окном уже стемнело, когда Мирана закрыла ноутбук. Далёкие звёзды мерцали в безоблачную ночь. Чёрная Луна с трудом различалась на небе. Как дочь Никто, она всегда искала луну, где бы та ни была, и — как когда-то учила бабушка — определяла по ней года.       «Если луна восходит навзничь — самой луне хорошо, а для хозяйства неблагоприятно. Если восходит прямо — самой луне неблагоприятно, а для хозяйства хорошо».       Но сейчас луна была полной, и всё, что она могла сказать: увидела луну — увидела благополучно, увидела время, как в прежние времена. В детстве она не понимала, почему они молятся луне, если они из клана Тьмы, почему пьют кровь, если дети чёрной девы. Она до сих пор не знала ответа на свои вопросы, но сейчас это отошло на второй план. Она не чувствовала облегчения. Только странную лёгкость — как будто сняла утяжелители после долгой тренировки. Миралейна вернулась на кровать, но книгу уже не открыла. Лежала на спине, глядя в потолок.       — Ты боишься? — спросила она тихо.       Мирана не ответила сразу. Долго думая над ответом. Ей всегда было трудно с определением эмоций.       — Нет, — сказала она наконец. — А ты?       — Да, — призналась Миралейна. — Не Нюкторна. Не испытаний. Не того, что я не пройду.       — А чего же?       Миралейна повернула голову и посмотрела на сестру. На своё отражение, на ту, с кем была схожа как две тени, как две капли крови. Тёмные глаза и волосы. Густые короткие брови, слегка смуглая кожа с появляющимся загаром. С кем была вместе каждую секунду жизни и боялась представить, что это закончится через сто дней.       — Что мы не попадём в один дом.       Мирана хотела рассмеяться. Не получилось. Хотела убедить сестру и себя заодно, что такого не будет. Что они близнецы, что с начала и до конца они вместе.       — Попадём, — сказала она. — Мы из одного материала. Буквально. Так что не волнуйся.       — Знаю, — Миралейна снова уставилась в потолок. — Это не значит, что я не боюсь этого.       Мирана подошла к кровати и легла рядом, как в детстве. Плечом к плечу. И взяла её за руку.       — Мы сёстры. Мы всегда будем вместе.       — Ты правда в это веришь?       — Нет, — честно ответила Мирана. — Но хочу.       Они лежали молча. Камин потрескивал. Где-то в саду кричала ночная птица. Через десять минут Миралейна уснула. Мирана же смотрела в темноту и думала о том, что она написала.       «Я — Никто».       Не принцесса. Не наследница. Не дочь. Не сестра. Никто. Впервые в жизни это слово ощущалось не как проклятие, а как обещание. Да, она вся в великую мать.       Сёстры спали в обнимку. Это была их традиция. Их норма. Миралейна прижималась к Миране, положив голову ей на плечо, пытаясь нырнуть под неё и спрятаться от мира. Её дыхание было ровным и тихим — она всегда спала спокойно, если чувствовала тепло сестры рядом. Мирана же раскинулась на кровати, заняв две трети, и даже во сне сохраняла ту самую уверенность, которая делала её невыносимой наяву. Но это не спасло Миралейну от пробуждения. Стук в дверь. Короткий, вежливый, но настойчивый.       — Молодая госпожа Мирана, молодая госпожа Миралейна, через тридцать минут завтрак в маковом поле. Глава клана просит вас не задерживаться.       Голос принадлежал одной из старших служанок — той, что служила Лауреяне ещё до рождения близнецов. Она никогда не повышала голос, но и не терпела возражений. Миралейна неохотно что-то промычала, поднимаясь. Сон не хотел отпускать: веки были тяжёлыми, мысли — вязкими. Она потянулась, хрустнув шеей, и провела ладонью по лицу, прогоняя остатки дрёмы. В отличие от неё, Мирана спала крепко. Так крепко, что её было почти невозможно разбудить. Точнее — никак. Миралейна перебирала в голове испытанные методы. Холодная вода, тёплая вода, вода со льдом — проверено. Резкое стаскивание одеяла — Мирана даже не вздрагивала. Скидывание с кровати — та просто заворачивалась в упавшее одеяло и продолжала спать на полу. Был даже случай, когда Миралейна, отчаявшись, просто села на сестру верхом и начала трясти её за плечи. Мирана открыла глаза, посмотрела на неё мутным взглядом, сказала «пять минут» — и снова отключилась. После одной травмы, от которой остались шрамы на руках, Миралейна избегала резких движений. В некоторых положениях боль возвращалась — тупая, ноющая, напоминающая о том, что тело не забывает. Потому сейчас она действовала мягко.       — Мирана, — позвала она тихо.       Никакой реакции.       — Ми-ра-на.       Тишина.       — Мираааана.       Она растягивала гласные, меняла ударения, коверкала имя — «Мирана», «Мирана», «Мираночка», даже один раз прошептала «Мирана-дура», просто чтобы проверить, не сработает ли оскорбление.       Ничего. Мирана боялась щекотки. Это была её единственная слабость. Но увы — когда она спала, даже эта уязвимость становилась бесполезной. Она просто... не чувствовала. Или чувствовала, но предпочитала не реагировать.       — Ладно, — вздохнула Миралейна.       Она подошла к умывальнику, намочила край полотенца ледяной водой, вернулась к кровати и аккуратно промокнула лицо сестры. Мирана дёрнулась, чихнула, открыла глаза — и тут же зажмурилась от утреннего света.       — А? Что? Пожар?       — Завтрак, — спокойно ответила Миралейна. — Мать ждёт.       — Убью, — прохрипела Мирана, но уже садилась, растирая лицо ладонями. — Кто придумал утро? Я хочу поговорить с менеджером.       — Поговоришь с матерью. Она в маковом поле.       Мирана бросила на сестру убийственный взгляд, но Миралейна лишь пожала плечами — безразлично, как умела только она.       Когда-то на сестёр напали собаки. И не случайно. На них спустили собак, возможно, преступник не думал, что это обернётся такими последствиями. Или это было полностью спланировано. Она не знала и знать не хотела.       Мирана помнила это как набор картинок: зубы, рычание, сестра, закрывающая её собой. Кровь, которая казалась чёрной в свете заходящего солнца. И боль. Вот ту огненную, полыхающую боль она запомнила навсегда. И ничего хуже не чувствовала.       Миралейна помнила всё. Каждый укус. Каждый миг, когда её тело разрывалось, а сознание ускользало. И каждый шрам, который остался после того, как маги-целители сделали всё, что могли. Помнила, как рвутся сухожилия на руках и ногах, помнила хруст костей. Помнила, как думала, что умрёт.       С тех пор она прятала тело. Не потому, что стеснялась — нет. Скорее потому, что не хотела видеть сочувствие в чужих глазах. Не хотела, чтобы кто-то смотрел на неё и видел жертву. Она выжила несмотря ни на что, вопреки всем врачам и слухам, и в качестве награды получила жалость. Кроме от сестры и матери. Миране было плевать на следы от укусов, словно не видела их, мать же гордилась тем, что выкарабкалась. За то, что боролась и продолжала бороться.       Потому Мирана помогала сестре с переодеванием. Быстро стянув с себя пижаму, Мирана нацепила первое попавшееся платье — короткое, из тонкой чёрной ткани, открытое. Такое, что не мешает двигаться. Такое, в котором можно бежать, драться, падать и вставать. Мирана любила быструю свободу.       Затем она принялась за сестру. Долго. Аккуратно. Сначала нижний слой — шёлк, который не раздражает шрамы. Потом длинные рукава, скрывающие предплечья. Потом платье до щиколоток, с высоким воротником, из плотной ткани, которая держит форму и не подчёркивает ненужного.       Миралейна замирала, когда сестра касалась её рук. Не от боли — от привычки. От стыда, который не проходил даже спустя годы.       — Готово, — сказала Мирана, отступая на шаг и осматривая результат. — Идеально.       Миралейна кивнула, не глядя в зеркало. Она предпочитала длинное. Мирана — быструю свободу. Но в одном они были одинаковы: обе не любили ждать.       Девочки на перегонки побежали на улицу. Несмотря на когда-то сломанные ноги, которых едва не оторвали собаки, сейчас Миралейна почти без боли бегала, и старые шрамы практически не напоминали о себе. А если и болели, то Миралейна профессионально скрывала и игнорировала.       Но Мирана была быстрее. Несмотря на одинаково длинные ноги, они измеряли. Несмотря на одинаковый образ жизни. Просто так получилось, что из двух одинаковых одна была быстрее. Бесило ли это Миралейну? Иногда.       Утром маковое поле выглядело иначе, чем днём или вечером. Солнце только поднималось, и лучи скользили по алым цветам, превращая их в море огня на мгновение. До того, как поднимется жара, воздух был пропитан влагой и сладким запахом, от которого кружилась голова.       Беседка стояла в центре поля — деревянная, резная, увитая плющом. Внутри был накрыт стол: три прибора, хрустальные кувшины с соком и водой, тарелки с фруктами, свежеиспечённые лепёшки и маленькие пиалы с мёдом.       Лауреяна уже сидела во главе стола. Она не обернулась, когда дочери подбежали — просто поднесла чашку к губам и сделала глоток. Её поза была расслабленной, но в ней чувствовалась та самая кошачья грация, которая заставляла врагов нервничать на поле боя.       — Доброе утро, мам, — поздоровалась Мирана, обнимая мать с бегу, ударившись телом об тело.       — Доброе утро, мамочка, — поприветствовала Миралейна, тоже с бегу обнимая одной рукой мать, второй сестру.       — Доброе, — Лауреяна позволила себе лёгкую улыбку — редкость для неё. — Как спалось?       — Жарко, — пожаловалась Миралейна, бросив короткий взгляд на сестру. — Кое-кто забыла выключить камин.       Лауреяна перевела взгляд на Мирану, которая только садилась за стол и тянулась за лепёшкой.       — Мирана, ты опять использовала камин как мусорное ведро? Сколько раз повторять — так не делать?       — Упс, прости, мам. — В голосе Мираны не было ни капли сожаления. Она уже намазала лепёшки вареньем и теперь жевала с видом человека, который считает себя выше упрёков.       Лауреяна вздохнула. С таким же выражением лица, наверное, её собственная мать вздыхала, глядя на неё в молодости.       — Ладно, ничего. Письмо хоть отправила?       — Да, — Мирана проглотила и добавила с неожиданной серьёзностью: — Вчера вечером.       — Умничка.       Это слово прозвучало просто, без лишних эмоций. Но Мирана почувствовала тепло. Лауреяна не разбрасывалась похвалами — если она сказала «умничка», значит, действительно считала дочь умницей.       Завтрак прошёл в тишине, нарушаемой только птицами и шорохом цветов на ветру. Лауреяна ела медленно, с достоинством — как человек, который привык, что еда не убежит. Миралейна ковыряла фрукты, задумчиво глядя в сторону замка. Мирана ела так, что себе добыла.       После завтрака — тренировка. Потом — обучение. Потом — ужин. Потом — снова кровать. И так каждый день — до тех пор, пока не придёт ответ из Нюкторна. Впереди — три месяца до ответа. И полгода до отправления.       Мирана смотрела на маковое поле, на мать, на сестру — и знала, что это последнее лето, которое она проводит вот так.       Ветер качнул алые цветы, и на мгновение ей показалось, что поле напоминает море крови. Красивое. Жуткое. Притягательное.       Она улыбнулась своим мыслям и пошла за сестрой — на тренировку, где сегодня их ждали мечи, пот и крики инструктора, который не делал скидок на принцесс.