Пробуждение. часть 2

Мирана вальяжно поднялась из-за стола, всё ещё улыбаясь своим мыслям, рассеянно проведя кончиками пальцев по дорогой скатерти из черного золота. Сделала шаг — ленивый, расслабленный, от бедра. Как у того, кто храбрится перед эшафотом, зная свою участь. Где-то внутри, под рёбрами, неприятно заныло воспоминание: влажные доски помоста, запах дёгтя и толпы, чужой сбивчивый выдох. Она видела смертную казнь всего три раза — но запомнила навсегда. Тогда ей показалось, что идущие к верёвке чувствуют то же, что она сейчас, когда идёт на тренировку. Тот же ком в горле, то же острое чувство обречённости. Но где это видано, чтобы принцесса боялась своего подданного, даже в лице наставника. Они завтракали в беседке на маковом поле. Солнце уже поднялось, но воздух ещё хранил утреннюю прохладу — кожу покалывало от смеси тепла и свежести, пахло мятой, влажной землёй и сладковатой горечью распустившихся маков. Сестра уже была на полпути к крепости — её тень вытягивалась на камнях, резкая, синяя, сливалась с серыми плитами двора, где в щелях ещё держалась роса. Мирана собралась окликнуть её, просто чтобы нарушить тишину. — Мирана, остановись. Голос матери прозвучал ровно. Как всегда. Мирана не слышала, чтобы императрица повышала голос или говорила надменно. Даже с прислугой. Особенно с прислугой. Лауреяна уважала каждый труд и каждого, кто честно зарабатывает на хлеб — и в этом уважении была такая спокойная сила, что слуги начинали говорить шёпотом, стоило ей появиться в дверях. Миралейна тоже остановилась. Её узкая спина замерла так резко, будто наткнулась на невидимую стену. После пробуждения слух Мираны заострился — она слышала шёпот за три комнаты, дыхание спящей прислуги, скрип половиц под чужими шагами и, конечно, голос матери. Сейчас она замерла, не оборачиваясь. Ждала, чуть склонив голову — как олень, принюхивающийся к ветру. — Миралейна, можешь идти на тренировку, — продолжила Лауреяна, помешивая остывший чай. Ложка звякнула о фарфор — тонко, почти музыкально. — Она подойдёт попозже. Миралейна бросила короткий взгляд на сестру — через плечо, скользнув зрачками по её лицу. В этом взгляде не было вопроса. Не было удивления. Только холодная проверка: всё ли в порядке? Мирана чуть кивнула. Одним движением век. Моргнув дольше, чем нужно — так, что перед глазами на секунду застыла тёплая красная пелена. Сестра ушла. Даже не обернулась. Её шаги по гравию — хруст, шорох, хруст — затихли так быстро, будто её и не было. Будто её проглотил двор. — Мам, что-то случилось? — спросила Мирана, опускаясь обратно на своё место. Деревянный стул под ней жалобно скрипнул, и Мирана вдруг заметила, что пальцы сами сжали край столешницы — до белизны в костяшках. Лауреяна не ответила сразу. Долго смотрела на свою чашку с чаем — туда, где на поверхности остывающей жидкости дрожали отражения облаков. Белые, рыхлые, они медленно плыли по чёрному зеркалу напитка. Думала о чём-то своём. Миране показалось, что её непобедимая мать тянет время. В горле у Лауреяны чуть заметно дёрнулся кадык — и Мирана замерла, поняв, что это было сглатывание. Это по-настоящему напугало её. Что она собиралась сказать, что отправила Миралейну прочь? Что такого сама непобедимая Ардлен не может выговорить, не собравшись духом? — Ты знаешь, что висит у тебя на шее? Вопрос без контекста выбил почву из-под ног. Мирана растерянно потянулась к ключу. Холодный металл привычно лёг в ладонь — и на этот раз кожа будто прилипла к нему, ощутив каждую зазубрину, каждую царапину, оставленную годами. Она носила его столько лет, что забыла о его весе. Но сейчас он показался тяжелее — как если бы внутри него что-то проснулось. — Ключ от главных ворот Ардлена. — Верно. — Лауреяна повернулась к ней — всем телом, не только головой, так, что скрипнула обивка её кресла. — Но не только. Этим ключом можно открыть дверь. Ту самую. У Мираны перехватило дыхание. Горло сжалось так, что захотелось кашлянуть. Ту самую. Она ждала этого момента с пяти лет. С того дня, когда они с Миралейной, играя в прятки, наткнулись на странную дверь в самом конце коридора первого этажа. За кухнями, где пахло пригоревшим маслом и тимьяном, за кладовыми с кислым запахом квашеной капусты, за тремя поворотами, куда даже слуги заглядывали редко — туда, где стены покрывались холодной слизью, а факелы горели вполнакала. Дверь была без ручки, без замка — только маленькая скважина, в которую, как выяснилось только что, идеально входил её ключ. Мирана стояла перед ней тогда — босая, в ночной рубашке, с растрёпанными косами. Помнила, как каменный пол леденил ступни, как в животе что-то сжалось в тугой узел. Долго стояла. Так долго, что Миралейна ушла играть дальше, а она всё стояла. Чувствуя, как от двери тянет холодом — не сквозняком, нет, а какой-то глубокой, древней стужей, будто за ней лежало не помещение, а бездна. И чем-то ещё. Чем-то, что она не могла назвать. Тем, от чего волосы на руках встали дыбом и желудок сделал сальто. Чем-то, что заставило её замереть — хотя всё нутро кричало: «БЕГИ». С тех пор эта дверь являлась ей во снах. Всегда разная. Иногда железная — с рыжими потёками ржавчины и заклёпками величиной с кулак. Иногда деревянная — с глубокими трещинами, откуда тянуло сыростью и гнилью. Иногда — просто провал в стене, за которым нет ничего, кроме темноты, плотной и живой, как зрачок. Но холод был всегда один и тот же. И запах — озон, старый камень и что-то ещё. Что-то живое. — Мы пойдём туда? — спросила Мирана. Голос не дрожал. Но мог бы. Язык показался тяжёлым, нёбо — сухим, как наждак. — Да. — Лауреяна поднялась. Лёгкая ткань платья шевельнулась от движения, и на мгновение Мирана уловила запах матери — лаванда, чернила и едва уловимая горечь, похожая на ту, что бывает перед грозой. — Пошли. — Но почему сейчас? Вопрос вырвался сам — звонко, почти истерично. Мирана вскочила, опрокинув чашку, и тёплый чай разлился по столу, заливая крошки печенья и лепестки маков. Она двинулась следом — не от нетерпения, а от чувства, что если не пойти сейчас, то не пойдёшь никогда. Что её просто раздавит этим знанием, если медлить. — Я ждала, когда вы отправите письмо в Нюкторн. Мать шла быстро, но не спеша. Так ходят те, кто привык, что мир подстраивается под их шаг. Её платье — чёрное, строгое, без единой складки — шуршало по камням, как змеиная кожа. Шорох этот был сухим, ритмичным, и Миране казалось, что она слышит его затылком. — Миралейна ослушалась моего запрета, — продолжила Лауреяна, не оборачиваясь, и голос её на одно неуловимое мгновение стал тише. — Пришлось показать ей чуть раньше. — А я дождалась. — Мирана почти не слышала себя. В ушах шумело — ровно, как морская раковина. — Миралейна часто говорит, что я слишком послушная. — Да. — Лауреяна бросила на неё короткий взгляд через плечо. Светлые глаза матери блеснули в сумраке коридора — сухо, как лёд. — Не вижу в этом ничего плохого. Она не сказала больше ничего. Только чуть прибавила шаг — и Миране пришлось почти бежать, чтобы поспеть. Они свернули за угол, и воздух стал другим. Более плотным. Прохладным. Пахло здесь уже не цветами и чаем, а сырым булыжником, железом и чем-то сладковато-приторным — как гвоздика, но с примесью дыма. Коридор сужался, потолок опускался — Мирана почти физически чувствовала тяжесть камня над головой. Факелы на стенах горели ровно — без колебаний, без треска, будто воздух здесь был слишком плотным для обычного огня. Пламя казалось ненастоящим — неестественно жёлтым, почти белым по краям, и от него не шло тепла. Слуги расступались перед Лауреяной, не поднимая глаз. Мирана видела, как белеют их костяшки на подносах, как они прижимаются к стенам, затаивая дыхание. Одна девушка — та, что подавала утром яйца всмятку, — перекрестилась мелко, беззвучно, когда они прошли мимо. И впереди, в самом конце, всё ещё залитая тёплой утренней тенью — но эта теплота казалась теперь насмешкой, иллюзией, — ждала она. Дверь. Мирана вдруг поняла, что не чувствует своих ног. Только холод, идущий от камня сквозь подошвы сапог. Только тянущую пустоту в груди, будто кто-то вынул сердце и положил на место что-то другое — тяжёлое, чужое. Дверь была ниже, чем она помнила. И темнее. Из скважины пахло затхлостью и медью, как из старой раны. Лауреяна остановилась в трёх шагах. Повернулась к дочери. Сказала тихо — так тихо, что Мирана скорее прочитала по губам, чем услышала: — Открывай. Ключ вошёл в скважину без звука. Даже не скрипнул — будто масло в замке было не металлическим, а чем-то живым, что расступалось перед ключом с молчаливым терпением. Мирана ощутила, как зубцы ключа нашли свои пазы с мягким, почти ласковым сопротивлением — и дверь поддалась, как только она повернула. Распахнулась внутрь, без скрипа, без вздоха петлей, как будто её и не запирали вовсе. Как будто все эти годы она только и ждала этого движения. Из проёма пахнуло холодом. Не тем, что бывает в погребах — сырым и грибным. Нет. Холод этот был сухим, плотным, почти живым. Он пах озоном и пылью, которую не трогали десятилетиями, и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как увядшие лилии. Мирана поёжилась, хотя кожа покрылась мурашками не от температуры, а от ощущения, что за порогом кончается не только свет. За порогом была темнота. Не сумеречная, не та, к которой привыкают глаза. Абсолютная. Такая густая, что Миране показалось — она слышит, как эта темнота течёт, медленно, вязко, как смола. Воздух за дверью был тяжёлым — он давил на барабанные перепонки, заставлял глотать чаще обычного. Лауреяна шагнула первой. На миг её чёрное платье растворилось во мраке, и Мирана испугалась — по-настоящему, с холодом в животе и внезапно намокшими ладонями. Но мать уже щёлкнула пальцами — сухо, отрывисто, как ломают сухую ветку. И вдоль стен зажглись факелы. Пламя родилось не сразу — сначала вспыхнули фитили с противным шипением, будто кто-то выдохнул сквозь зубы, а уж потом огонь лизнул промасленные тряпки, заворчал, застрекотал и выхватил из тьмы огромное помещение. Подвал был не подвалом в обычном смысле. Это был зал. Высокий — своды терялись в сумеречной вышине куда выше, чем мог предположить Мирана, судя по этажам над головой. Каменные рёбра сводов расходились вверх, как скелет гигантского зверя, и на них дрожали трепещущие тени. Пол был из чёрного камня — отполированного до зеркального блеска. Мирана видела в нём отражение факелов, своё собственное — чуждое, искажённое, с провалами вместо глаз. Каблуки её сапог цокали по этому полу звонко, с металлическим отзвуком, который уходил куда-то вверх и возвращался через секунду, искажённым эхом. Вдоль стен стояли стеллажи. Высоченные, до потолка, из тёмного дерева, которое не брала гниль. Мигануло пламя — и она увидела мешки с мукой, аккуратные стопки мешковины, пропитанные запахом зерна и мышей. Бочки с соленьями — из-под крышек торчали пузырчатые концы капустных листьев, пахло укропом, чесноком и рассолом, таким кислым, что свело скулы. Корзины с сушёными травами — мята, чабрец, зверобой, а ещё что-то незнакомое, терпкое, напоминавшее полынь. Ящики с яблоками (сладковатый прелый дух) и гранатами (тяжёлые, тёмно-красные, они лежали в стружке, и кожура их отливала кровью при свете факелов). Всё, что нужно для жизни в крепости на месяц. А может, и на год. Но Мирана смотрела не на это. В центре помещения, напротив двери, были две другие двери. Одинаковые. Металлические. Чёрный металл, матовый, но не грубый — отполированный до состояния тёплого бархата на ощупь (Мирана не касалась, но знала: будет скользко и холодно, как змеиная кожа). Ни ручек, ни замков. Только узкие вертикальные щели вровень с человеческим глазом — смотровые прорези. Оттуда не пробивалось ни света, ни воздуха. Но Мирана почему-то знала: за ними есть кто-то. Или что-то. Лауреяна остановилась ровно между ними. На полу, в центре чёрного круга, выложенного более светлым камнем — мрамором или алебастром. Её тени расходились в стороны, как два крыла. — Хочешь посмотреть, что за ними? — спросила мать. Голос её прозвучал глухо — камень сводов съел все высокие ноты, оставив только низкие, грудные, почти мужские. Мирана моргнула. Ресницы коснулись друг друга сухо, шершаво — она не заметила, когда перестала моргать. Кожа на лице была стянутой, губы — липкими. — Можно? — спросила она, и собственный голос прозвучал чужим, тонким, как у ребёнка. — Теперь да. — Лауреяна чуть наклонила голову, и отблеск факела скользнул по её скуле, высветив странное выражение — не печаль, не решимость, а что-то третье, для чего у Мираны не было названия. Мирана указала на левую дверь. Не глядя — просто выбросила вперёд руку, потому что смотреть на одинаковые металлические створки было невыносимо. Лауреяна протянула ладонь вверх — пальцы длинные, с идеальными ногтями, без единого украшения, — и дверь открылась. Беззвучно. Без щелчка. Проём дохнул спиртом. Настолько сильно, что Мирана закашлялась — во рту стало горько, ноздри защипало, глаза заслезились. Но даже запах спирта не мог перебить тот другой запах, который она учуяла секундой позже. Металлический. Сладковато-солоноватый. Кровь. Много крови. Старой и свежей, смешанной в один густой аромат, от которого желудок сделал сальто. Комната оказалась медицински стерильной. Белые стены — такая белизна резала глаза после полумрака зала, заставляла щуриться и видеть плавающие пятна перед зрачками. Белый пол — кафель, идеально ровный, с едва заметными жёлтыми швами, в которые въелась чем-то рыжим. Белый свет — и Мирана не понимала, откуда он исходит, потому что не было ни ламп, ни факелов, ни окон. Свет просто был везде, ровный, безжалостный, от которого слезились глаза и начинали болеть виски. И десятки пар глаз, смотрящих со стен. Нет. Не со стен. На койках. Множество коек — железные, с блестящими поручнями, на колёсиках с резиновыми шинами, стояли узкими рядами, почти вплотную. На каждой — кто-то лежал. Женщины и мужчины. Тощие — сквозь серую, как пепел, кожу проступали рёбра, ключицы, все кости. Их глаза — огромные, неестественно огромные на исхудавших лицах — смотрели в белый потолок. Или сквозь него. У каждого на руке — на сгибе локтя, на тыльной стороне ладони, на запястье — торчали иглы. Тонкие металлические трубочки, соединённые прозрачными трубками, по которым текла тёмная, вишнёвая струйка. Кровь. Их кровь. Она стекала в стеклянные колбы, подвешенные на штативах у каждой койки, — полные, наполовину полные, почти пустые. В воздухе вибрировало едва слышное жужжание — работали приборы, которых Мирана не знала. Маленькие, с мерцающими лампочками и стрелками, которые дрожали, как живые. Мирана до этого видела рабынь, но только простолюдинок и военнопленных. У простолюдинок шрам был вдоль горла — гибкая белая полоса, похожая на вторую улыбку. Именно туда вшивали кристаллы послушания; Миране в семь лет показали эту процедуру, и она потом три ночи не спала — всё слышала, как кричат девушки, когда лезвие входит под кожу. У военнопленных шрам был на груди — им вшивали кристал туда. Их крик был другим — хриплым и низким. Сломленным. А у этих шрам был на лбу. Мирана подошла ближе к одной из коек. Женщина с седыми, хотя и молодым лицом, волосы — жидкие, соломенные — разметались по подушке. На лбу, ровно посередине, белел шрам. Тонкий, как нитка, почти незаметный среди морщин, но Мирана знала, что смотреть надо в упор, и тогда видишь: кожа там другого оттенка. Молочно-белая. Мертвенная. Над шрамом — едва заметное вздутие. Кристалл под кожей. Признак павшей династии. Мирана вдруг почувствовала, как холодный пот выступил на спине — не от страха, а от понимания. С каждым вдохом она вдыхала запах их тел — ацетон, несвежее бельё, прелую плоть. Кто-то из лежащих дышал — едва слышно, открытым ртом. Кто-то не дышал вовсе. У изголовья одной из коек стояла кружка с водой, уже покрытая плёнкой пыли. Она знала эту кровь. Пробовала её. Каждую ночь. — Значит, вот чью кровь мы пьём каждую ночь, молясь деве Никто? — спросила Мирана. Голос прозвучал ровно, но внутри, под рёбрами, что-то сжалось в кулак. Она вспомнила вкус — тёплый, солоноватый, с металлическим привкусом, который перебивали мёдом и настоями трав. Каждый вечер чаша с этим питьём обходила стол. Каждый вечер она подносила её к губам и пила, не спрашивая. — Да, — ответила Лауреяна. Она стояла в дверях, не переступая порога, и лицо её было спокойным. Абсолютно. Но Мирана заметила: мать не смотрит на койки. Смотрит мимо. На пустые колбы. На штативы. На стены. — А что за другой дверью? — спросила Мирана. Она вытерла внезапно вспотевшую ладонь о штанину. Звук собственного голоса показался ей грубым, неуместным в этой белой тишине, где даже жужжание приборов казалось молитвой. — Пошли, узнаешь. Лауреяна развернулась на каблуках — резко, отрывисто, так что полы её платья взметнулись и опали, как траурные знамёна. И пошла обратно в чёрный зал, не оглядываясь, не дожидаясь, уверенная, что дочь пойдёт следом. Мирана задержалась на одно мгновение. Посмотрела на лежащую перед собой женщину, на иглы в её венах, на шрам на лбу. Хотела сказать что-то — не нашла слов. Только сглотнула сухо, с трудом. И пошла за матерью. Там, за другой дверью, её ждало то, что сделало бы этот первый подвал — с его кровью и колбами — почти уютным воспоминанием. Мирана открыла дверь. Металл под пальцами оказался холоднее, чем она ожидала, — настолько, что на мгновение кожа прилипла, и она почувствовала, как тепло уходит из кончиков пальцев, впитываясь в чёрную матовую поверхность. Петли не издали ни звука — только воздух внутри камеры шевельнулся, дохнув в лицо застоявшейся сыростью, мочой и чем-то кислым, похожим на прокисшую капусту. За ней была крошечная камера — шагов пять в длину и три в ширину. Мирана вошла, и каблуки её сапог гулко стукнули по каменному полу — звук получился глухим, придавленным, будто комната не хотела его выпускать. Стены здесь были неотёсанными, из грубого серого камня, кое-где покрытого зеленоватой слизью, которая поблёскивала влагой в тусклом свете единственного масляного светильника за решёткой под потолком. Воздух был тяжёлым, спрессованным годами заточения — каждое дыхание давалось с трудом, лёгкие словно натыкались на невидимую стену. Из мебели — только старая кровать с тонким матрасом и ржавое ведро в углу. Матрас был когда-то серым, а теперь — в коричневатых пятнах неизвестного происхождения, с торчащими из прорех клоками соломы. Ведро пахло так, что Мирана невольно прижала нос к вороту рубашки — ткань пахла потом и стиральным мылом, и этот запах был спасительным. На полу, на коленях, склонив голову так низко, что лоб прижимался к камню, сидел молодой парень. Лет пятнадцати. В простой, выцветшей одежде, которая когда-то была бежевой, а теперь выцвела до цвета несвежего молока — местами протёртой на локтях и коленях до дыр. На шее — ошейник. Не металлический — кожаный, широкий, потемневший от пота и времени. Там, где пряжка касалась шеи, кожа была стёрта до белого подклада. Цепь от ошейника уходила в стену — тяжёлая, со слабой ржавчиной, каждое звено размером с палец Мираны. — Кто это? — спросила Мирана. Голос прозвучал громче, чем она хотела, — в тесноте камеры каждое слово отскакивало от стен и возвращалось искажённым эхом. — Твоя собственность, — ответила Лауреяна. Она стояла в дверном проёме, не переступая порога, и её чёрное платье сливалось с темнотой коридора за спиной. Только лицо было светлым пятном — и глаза, блестящие, как сталь. — Как его зовут? — Дамиан. Но можешь дать ему кличку. — Мне нравится Дамиан. — Мирана наклонила голову, разглядывая парня. Он не поднимал глаз. Он не шевелился вообще — только дышал, и это дыхание было таким тихим, таким осторожным, словно он боялся потратить лишний глоток воздуха. Мирана заметила, что его пальцы — грязные, с обломанными ногтями — слегка дрожат. Тонкая дрожь, как у листа на ветру. — А кто он? — Расскажу, когда придёт время. — Лауреяна положила руку на плечо дочери. Прикосновение было тёплым и властным — мать никогда не касалась невесомо, только с весом, только с нажимом. — А сейчас можешь воспитать его под себя. Он твой до конца его жизни. Дамиан не шелохнулся. За пятнадцать лет он привык быть мебелью, частью интерьера. Мирана видела, как его кадык дёрнулся — один раз, коротко, когда Лауреяна сказала «до конца его жизни». Больше ничего. Мирана сделала шаг вперёд. Сапог хрустнул по мелкому мусору на полу — крошки, песок, осколки чего-то деревянного. Запах из ведра стал сильнее, и она поняла, что стошнить её может прямо сейчас. Сдержалась. Сделала ещё шаг, остановилась в двух футах от парня. — Посмотри на меня, — сказала она. Он медленно поднял голову. Глаза у Дамиана были серыми — того тёплого оттенка, который считался редкостью в Ардлене. Усталыми. Не напуганными. Усталыми так, как могут быть усталыми только очень старые люди или очень молодые, слишком много видевшие. На скуле — недавний синяк, жёлто-зелёный, уже заживающий. Губы потрескавшиеся, в одном месте запёкшаяся кровь чёрной корочкой. Мирана хотела спросить, кто его бил. Не спросила. Вместо этого сказала: — Будешь жить в моей комнате. С завтрашнего дня. Дамиан моргнул. Первое живое движение за всё время. В глазах мелькнуло что-то — не благодарность, не облегчение. Удивление. — Но, госпожа, — его голос оказался хриплым, как у человека, который долго молчал, — у меня цепь. Она вмурована в стену. Мирана повернулась к матери. — Это решаемо? — Да. Я пришлю кузнеца. — Пойдём, — сказала Лауреяна. — Это не всё. Мирана бросила последний взгляд на Дамиана. Он снова опустил голову, но теперь его плечи не были такими напряжёнными. Только чуть-чуть. На полпальца. Она молча пошла за мамой. Они поднялись на четвёртый этаж. Лестница была каменной, винтовой, ступени — стёртыми посередине до гладкости тысячами шагов. На перилах — медные поручни, натёртые до блеска ладонями прислуги. С каждым пролётом воздух становился чище, суше, холоднее — здесь, наверху, не пахло кухней и жильём, только деревом, воском для полировки и чем-то чуть сладковатым, похожим на сушёные лепестки роз. Этаж матери. Место, куда строго-настрого было запрещено подниматься без вызова. Говорили, что Лауреяна казнила трёх слуг, которые осмелились сунуть туда нос. Мирана слышала эту историю с детства — в разных вариациях: то их повесили, то утопили в пруду, то просто исчезли, и никто больше не спрашивал. Она не знала, правда ли это. Она знала, что не хочет проверять. — Раз ты моя наследница, — сказала Лауреяна, останавливаясь перед двумя дверьми в конце коридора. Голос её звонко отразился от высокого потолка, и Миране показалось, что на мгновение она услышала эхо — или кого-то за дверями. — Пришло время рассказать, что это значит. — Миралейна знает? — Ты моя наследница, — повторила Лауреяна, и в голосе её прозвучала сталь. Жёсткая. Не терпящая возражений. — Не она. Мирана опустила глаза. Не от стыда. От тяжести. Что-то давило на плечи — не руками, не предметами, а самим воздухом этой близости, этим званием. Она почувствовала, как ключ на груди нагрелся — или ей показалось? — Я поняла. Двери были одинаково роскошными — чёрное дерево с серебряной инкрустацией. Мирана коснулась взглядом узора: переплетающиеся ветви, цветы с пятью лепестками, в центре каждого — маленькая звезда. Серебро было холодным, как лёд, и в полумраке коридора оно мерцало своим собственным светом — не отражало, а именно светилось, тускло, голубовато. Лауреяна подошла к ближайшей и толкнула. Та открылась легко, без скрипа — будто её каждый день смазывали. Тонко пахнуло деревом, пылью и чем-то неуловимым, напоминавшим грозу. Внутри оказалась пустая комната. Чёрные стены — настолько чёрные, что Мирана не могла понять, где заканчивается стена и начинается тень. Чёрный пол — гладкий, как стекло, и скользкий — каблук едва не поехал, когда она сделала первый шаг. Воздух здесь был неподвижным, плотным, как вода. И напротив — чёрные зеркала во всю стену. Три штуки. Мирана насчитала три. Они не отражали — по крайней мере, не сразу. Сначала Мирана увидела только черноту, бездонную, пустую. А потом, через несколько секунд, из глубины начало проступать её собственное лицо — бледное, с расплывшимися чертами, словно она смотрела на себя сквозь толщу воды. Лауреяна подошла к центральному. — Наш клан происходит от дочери Никто по имени Аана. Первый маг Тьмы. Она могла перемещаться по зеркалам. — Мать коснулась гладкой поверхности кончиками пальцев. Пальцы ушли в зеркало — только на миг, только на полфаланги, и Мирана увидела, как поверхность пошла рябью, как круги на воде. — Однажды по воле случая она попала в другой мир. В мир без магии. — И что она там делала? — спросила Мирана. Голос её прозвучал приглушённо — комната съедала звуки. — Наблюдала. Удивлялась. А потом придумала для своих наследниц титул. — Лауреяна улыбнулась — редкость для неё. Губы изогнулись медленно, словно мать не была уверена, помнит ли ещё, как это делается. — «Алиса». Мирана моргнула. Ресницы коснулись друг друга — она почувствовала это отчётливо, как будто каждый волосок стал тяжелее. — Алиса в стране чудес, — тихо сказала она. И почувствовала, как мурашки побежали по спине — от шеи до поясницы, холодными пальцами. — Жертвоприношения Алис, — кивнула Лауреяна. — И не только. Все книги твоей сестры про магию — выдумки немагов из того мира. Даже наше времясчисление. Всё, что ты знаешь, когда-то пришло оттуда. — От Ааны? — От дочери богини. Она как демон благословила свою кровь. — Лауреяна взяла с полки, которую Мирана не заметила — та стояла в углу, такая же чёрная, как стены, и сливалась с ними, — тонкую потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте. Кожа была тёмно-коричневой, почти чёрной, с серебряным тиснением, стёртым до едва читаемых букв. Уголки обложки были замяты, корешок треснут, и оттуда торчали нитки. — Каждая, кто рождается со сгустком крови на левой ладони, — Алиса. Наследница. Ты. Она протянула тетрадь Миране. Мирана взяла дневник. Кожа была тёплой, как живая. И мягкой — как человеческая кожа. Она провела пальцами по обложке и почувствовала мелкие царапины, бугорки, словно когда-то тетрадь лежала под рукой очень долго, её гладили, держали, открывали тысячи раз. Внутри что-то шевельнулось — не физически, нет, но Мирана ощутила это рёбрами: будто дневник вздохнул. — А теперь можешь идти, — сказала Лауреяна. — Твоя сестра тебя заждалась. Мирана опоздала на сорок минут. Она спускалась по лестнице, перепрыгивая через две ступени, и сердце колотилось где-то в горле — солёный привкус крови на языке, лёгкое головокружение от быстрого движения. За спиной болтался дневник — она сунула его за пояс, и каждый шаг отзывался глухим стуком кожаной обложки по пояснице. Инструктор — мужчина по имени Корвин, бывший военный с лицом, изрезанным шрамами — их было восемь, Мирана пересчитала когда-то давно, — и левой рукой, которую он потерял в битве и заменил магическим протезом. Протез был из тёмного металла, покрытого мелкими рунами, которые слабо светились в сумерках зала — голубоватым, холодным светом. Корвин мог сжимать им рукоять меча так же сильно, как настоящей рукой, а иногда Миране казалось, что даже сильнее. Он встретил её молчанием. Стоял в центре зала, скрестив руки (живую на металлической), и смотрел на неё из-под насупленных бровей. В этом взгляде не было злости — было терпение. Терпение человека, который уже всё сказал и не собирается повторять. — Сотня выпадов, — сказал он. Голос у Корвина был низким, с хрипотцой, как у тех, кто много лет командовал на плацу. — Начнёшь, когда сестра закончит. Миралейна уже была в центре зала. Тренировочный зал крепости был огромным — каменные стены, высокие стрельчатые окна без стёкол (только железные решётки), сквозь которые ветер заносил запах мокрой земли и скошенной травы. Пол был деревянным, скрипучим, с тёмными пятнами пота и крови — старыми, въевшимися в доски. В воздухе пахло деревом, железом и чем-то острым, пряным — магией, которую Мирана научилась улавливать ноздрями. Её меч — тонкий, гибкий, почти как хлыст — описывал в воздухе фигуры, которые Мирана не могла разобрать. Клинок свистел — не глухо, как обычное железо, а тонко, почти музыкально, с каждым взмахом издавая звук, похожий на вибрацию струны. Сестра двигалась как вода: плавно, неостановимо, без видимых усилий. Мирана видела, как играют мышцы под её рубашкой — не напряжённо, а с ленивой, кошачьей силой. Она всегда завидовала этому — своей способности отключать сознание и доверять телу. Шрамы на её руках были видны даже сквозь длинные рукава — ткань обтягивала предплечья, и рубцы проступали как рельеф на карте. Тонкие белые линии, пересекающиеся, наслаивающиеся друг на друга — Мирана знала каждую. Помнила, когда появилась эта — на запястье, после неудачного укола тренировочным копьём. А эта — выше локтя, от настоящего меча, когда Корвин не успел подставить блок. Миралейна никогда не жаловалась, никогда не носила повязки. Носила шрамы как награды. Мирана не сводила с сестры глаз. Не из зависти — из уважения. Когда Миралейна закончила, её дыхание было ровным, хотя лицо раскраснелось — лоб покрылся мелкой испариной, капельки пота стекали по вискам, и Мирана видела, как сестра слизывает их с верхней губы. Первые пятьдесят выпадов — разминка. Мышцы ещё тёплые, дыхание ровное. Меч в руке лёгкий, почти невесомый. Мирана делала их быстро, почти механически — раз, два, три, считая про себя и чувствуя, как каждое движение отдаётся приятной тяжестью в плече и пояснице. Потом — вторые пятьдесят. Когда мышцы уже горят, когда каждый новый выпад заставляет зубы сжиматься, а в груди что-то стонет, но ты продолжаешь, потому что Корвин смотрит. Пот на спине холодными ручьями стекает под рубашку, щиплет глаза, и ты даже вытереть не можешь — руки заняты. Ноги начинают дрожать — сначала едва заметно, а потом так, что коленки готовы подогнуться в любой момент. Корвин не смотрел на неё. Возил с манекеном в углу — деревянным чучелом, обмотанным верёвками, в которое они отрабатывали удары, — проверял крепления, подтягивал болты. Но Мирана знала: он считает. Он всегда считал — даже когда отворачивался, даже когда выходил из зала. У него был этот дар — знать, не глядя. — Готово, — выдохнула она, опуская меч. Рука горела — от локтя до кончиков пальцев, будто она держала не холодное железо, а раскалённый прут. — Семьдесят три, — сказал Корвин, не оборачиваясь. — Остальные — не в счёт. Мирана стиснула зубы. Челюсть свело — она почувствовала, как мышцы лица напряглись, а на скулах выступили желваки. — Я делала движения, как вы учили. — Как попало, — отрезал Корвин. Он повернулся, и протез клацнул — металл о металл, коротко и резко. — Два — неправильный угол. У тебя клинок уходил в сторону, а не вперёд. Двадцать — согнутая спина. Пять — носок не вытянут. Повтори всё заново. Мирана сделала. На этот раз — правильно. Каждый удар — с мыслью о положении тела, о дыхании, о развороте кисти. Она чувствовала, как включается голова — холодно, чётко, — и тело перестаёт ныть, потому что на боль просто нет времени. Корвин наконец повернулся к ней лицом. В глазах не было жестокости. Только требовательность. Тяжёлая, как армейский мешок с камнями. — В Нюкторне никто не будет смотреть на ваши титулы, — сказал он. Каждое слово падало отдельно, как удар молота. — Там ты не наследница Тьмы. Там ты — кусок мяса, который можно отправить на свалку. С разминкой закончили. Теперь тренировка. Сначала рукопашный бой, потом с мечом. Затем Миралейна — копьё, Мирана — стилет. Корвин не дал им отдохнуть. Сразу после выпадов, пока мышцы ещё горели, он хлопнул в ладоши — живая о металлическую, и звук получился резким, хлестким, как удар плетью. — В круг, — скомандовал он. — Быстро. Мирана поднялась со скамьи. Ноги слушались плохо — после сотни выпадов (даже если Корвин засчитал только семьдесят три) бёдра дрожали мелкой, противной дрожью. Колени казались ватными. Она шагнула в центр зала, где на деревянном полу был выложен круг из тёмных плит — место для спаррингов. Миралейна уже стояла напротив. Босая — она всегда снимала сапоги перед рукопашным боем. Пальцы её ног шевелились, захватывая доски, как у обезьяны. Мирана тоже стянула сапоги — носком правого в пятку левого, с усилием, потому что руки дрожали. Носки оказались мокрыми от пота, и пол под босыми ступнями был скользким, холодным. — Без магии, — сказал Корвин. Он стоял у края круга, скрестив руки на груди. Протез тихо гудел — едва слышно, на грани восприятия, — и от этого гула по спине Мираны бежали мурашки. — Только тело. Только руки. Только ноги. Начали. Миралейна атаковала первой. Это было её преимущество — она никогда не ждала, не раскачивалась. Всё решительное в ней просыпалось именно в бою: глаза становились уже, челюсть — твёрже, и вся она превращалась в пружину. Правый прямой — в лицо. Мирана ушла под него, приседая так резко, что колени стрельнули болью. Кулак сестры просвистел над макушкой, взбив волосы, и Мирана почувствовала ветер на коже головы — холодный, резкий. Она тут же выбросила левую в корпус — в солнечное сплетение Миралейны, туда, где рубашка натягивалась на мышцах живота. Удар пришёлся вскользь — сестра крутанулась на пятке, уходя в сторону, и кулак Мираны только скользнул по ребрам, задев ткань. Но даже так — Миралейна выдохнула сквозь зубы: «Тьфу». — Неплохо, — буркнул Корвин. — Одна не попала, вторая не взяла. Работаем дальше. Миралейна ответила серией — быстрой, злой. Джеб слева — Мирана закрылась предплечьем, и удар пришёлся в кость. Боль вспыхнула коротко, ярко, от локтя до кончиков пальцев. Затем правый хук в голову — Мирана нырнула, и кулак снова прошёл мимо, но слишком близко, слишком быстро. Затем апперкот — и вот этот она пропустила. Костяшки сестры впечатались в нижнюю челюсть, и мир на мгновение рассыпался на белые искры. Мирана не упала — отшатнулась, сделав два хлопающих шага назад. Во рту стало солёно — она прокусила щеку изнутри. Язык нащупал рваный край и солоноватый привкус крови. — Стой! — услышала она голос Миралейны. — Ты в порядке? — В порядке, — прохрипела Мирана, выплёвывая кровь на пол. Красные брызги упали на тёмные доски — и почти слились с ними, только едва заметная влажность выдала их. — Ещё раз. Она пошла вперёд сама. Это было не в её стиле — Мирана всегда предпочитала защищаться, ждать ошибку противника, ловить момент. Но сейчас внутри что-то вскипело — не злость, нет, что-то другое. Обида? Гордость? Корвин назвал её слабой. Сестра ударила в челюсть. Дневник тяжестью тянул поясницу. Она сделала ложный заход — шаг влево, заставляя Миралейну сместить центр тяжести, — и тут же взорвалась вправо. Правый прямой в корпус — на этот раз точно, с весом, с разворотом бедра. Кулак ушёл в живот сестры так глубоко, что Мирана почувствовала мышцы — твёрдые, как доски, — под костяшками. Миралейна выгнулась, издав звук — не крик, не стон, а что-то среднее: «Кх-х». Сложилась пополам, и Мирана добила — левым боковым в голову, но несильно, только чтобы отбить, только чтобы показать: я здесь, я не просто мишень. — Хватит, — сказал Корвин. Они замерли. Мирана — с занесённым кулаком, Миралейна — согнувшись, держась за живот. Обе тяжело дышали. Пот смешивался с кровью Мираны на подбородке и капал на пол. — Мирана — один ноль, — сказал Корвин. — Но ты открылась. После удара в корпус твоя голова была без защиты. Если бы она не согнулась, а ударила — тебе бы прилетело. — Поняла, — выдохнула Мирана. — Повторяем. Миралейна — веди агрессивно, не давай ей думать. Мирана — работай на контратаках, но не забывай про блок. Второй раунд был длиннее. Миралейна пошла в прессинг — шаг, удар, шаг, удар. Серия, ещё серия, короткие, рубящие, в голову, в корпус, в голову. Не давала вздохнуть, не давала поднять руки. Мирана отступала по кругу — босиком по скользкому дереву, чувствуя каждую щепку, каждую неровность. Пятки скользили, носки цеплялись. Она поймала её на ошибке — но не сразу. Миралейна перебила дыхание на пятой серии, и её хук справа пошёл чуть шире, чем нужно, чуть медленнее. Мирана нырнула — не вниз, а под руку, оказалась сбоку, почти за спиной. Схватила сестру за пояс и крутанула, используя её же инерцию. Миралейна полетела на пол — глухо, тяжело, с таким звуком, будто упал мешок с песком. Лопатки ударились о доски, голова дёрнулась назад — и замерла в миллиметре от тёмной плиты круга. Мирана нависла над ней, готовая нанести контрольный удар — но не стала. Замерла. Почувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле, как кровь во рту смешивается со слюной, как пот заливает глаза. — Хорошо, — сказал Корвин. Редкая похвала от него. — Забирай. Мирана протянула руку Миралейне. Та взяла — и, чуть помедлив, позволила себя поднять. Ладонь сестры была горячей, липкой от пота, и пальцы дрожали. — Два ноль, — сказал Корвин. — Мирана выиграла рукопашный бой. Теперь — меч. Дали минуту на отдых. Мирана сползла по стенке на пол, прислонившись спиной к холодному камню. Голова гудела, челюсть ныла, в боку кололо. Она вытерла лицо подолом рубашки — ткань была серой от пота и крови. Дневник за поясом мешал — она переложила его на скамью, провела пальцами по тёплой коже, будто прося защиты. И вернулась в круг. Мечи им подал Корвин. Тренировочные — тяжёлые, без заточки, но с балансировкой, почти как у боевых. Металл был холодным, шершавым от частых ударов — по лезвию шли мелкие зазубрины, рукоять обмотана кожей, которая впитала столько пота, что стала тёмно-коричневой, почти чёрной. Мирана взяла свой — и сразу почувствовала вес. После рукопашного руки дрожали, меч казался тяжелее обычного. Она сделала пробный взмах — лезвие рассекло воздух с низким гудением, почти басовитым, и это гудение отозвалось в грудной клетке. Миралейна выбрала свой — тонкий, гибкий, почти как хлыст. Она никогда не работала с тяжелыми мечами, предпочитала скорость. Её клинок не гудел — он свистел, тонко и зло, как оса. — Бой до касания, — сказал Корвин. — Первое касание — победа. Никаких синяков на этот раз. Я сказал — касание. — Он сделал паузу. — Начали. Миралейна атаковала сразу, как и в рукопашном. Только теперь не кулаком — остриём. Она сделала выпад — быстрый, длинный, почти танцевальный, и её клинок метил в правое плечо Мираны. Мирана отбила — не в сторону, а вверх, подставив лезвие плашмя. Удар получился звонким, металл взвизгнул, и искры — маленькие, оранжевые, — брызнули в стороны, падая на деревянный пол и мгновенно гасну. Она не стала ждать второй атаки. После рукопашного в ней проснулось что-то наглое — то ли усталость, притупившая страх, то ли злость, которую она не умела выпускать иначе. Мирана шагнула вперёд, делая ложный замах по диагонали, заставляя Миралейну поднять меч для блока, — и в последний момент перекрутила кисть, уходя вниз, в сторону ног. Лезвие скользнуло по голени сестры — несильно, только царапнуло ткань штанов. Миралейна отскочила, но Корвин уже хлопнул в ладоши. — Касание. Мирана ведёт первый ноль. Не отвлекаться. Миралейна зло цокнула языком — звук получился сухим, резким. Села в низкую стойку, почти приседая. Меч держала двумя руками у левого бедра — необычная позиция, которую Мирана не помнила у неё раньше. — Новое? — спросила она. — Давно, — ответила Миралейна. — Ты просто не смотрела. Она атаковала неожиданно — с разворота. Резко крутанулась на левой пятке, и меч, описывая широкую дугу, пошёл на уровне пояса — рубящий, широкий удар, который нельзя было заблокировать прямой постановкой клинка. Мирана едва успела уйти в защиту — присела, выставив меч вертикально, и лезвие сестры ударило в её клинок с такой силой, что искры посыпались градом. Мирану отбросило на шаг. Пятка скользнула по полу, и она едва удержала равновесие, выбросив левую руку в сторону. Запястье правой заныло — удар был слишком жёстким. — Ты сильнее стала, — сказала она. — Ты медленнее, — ответила Миралейна. Дыхание у неё было ровным — только ноздри чуть раздувались. — Устала? — Нет. Мирана солгала. Устала. Руки дрожали так, что клинок ходил ходуном. Но она не могла показать это — не перед сестрой, не перед Корвином. Она пошла в атаку сама. Шаг, ещё шаг, рубящий сверху — Миралейна приняла на блок, легко, почти лениво. Ещё рубящий — снова блок. Мирана сменила уровень — ткнула в живот, но клинок сестры уже был там, встречая её лезвие звонким ударом. Искры в лицо — горячие, колючие. — Слишком предсказуемо, — сказала Миралейна. — Зато быстро, — ответила Мирана и сделала то, чего от неё не ждали: бросила меч. Это был риск. Огромный. Тренировочный металл гулко ударился о пол — дзынь, бам, — и отскочил в сторону, чуть не задев ногу Корвина. Инструктор не шелохнулся, только бровь поднял. Миранейна на долю секунды отвела взгляд — туда, где покатился клинок. Этой доли хватило. Мирана шагнула вплотную, захватила руку сестры с мечом — той самой рукой, которую только что освободила, — и крутанула её корпус, используя приём из рукопашного. Миралейна не удержалась — меч выпал из ослабевшей хватки, со звоном упал на пол, и Мирана оказалась у неё за спиной, прижав локоть сестры к её же спине. — Касание, — сказала Мирана в самое ухо. — Я — твоей спины, пола и твоего меча одновременно. Миралейна выдохнула — шумно, сквозь зубы. — Грязно. — Работает, — ответил Корвин. — В бою правил нет. У тебя остался стилет, у неё — копье. А пока — разошлись. Корвин выдал им оружие. Миралейне — копьё. Древко из ясеня — гладкое, отполированное до маслянистого блеска, с тёмными прожилками, которые переливались при свете. Наконечник — трёхгранный, без заточки (тренировочный), но такой тяжёлый, что даже на весу казалось, будто он сам тянется вперёд, ища цель. Древко пахло деревом и льняным маслом — густым, терпким запахом, который напоминал Миране столярную мастерскую. Миране — стилет. Короткий, узкий, почти как шило, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей в крест-накрест. Лезвие было тонким — не толще мизинца, — и на свету оно казалось почти прозрачным, иссиня-белым. Мирана сжала рукоять — и стилет стал продолжением её руки, лёгким, острым, быстрым. Оружие для убийц. Для теней. Для неё. — Работаем в паре, — сказал Корвин. — Миралейна — держи дистанцию, копьё даёт тебе преимущество. Мирана — сокращай разрыв, стилет бесполезен на расстоянии. Начали. Миралейна сразу взяла дистанцию — три шага, больше двух метров. Копьё она держала на уровне пояса, остриём в грудь Мираны, и оно двигалось вместе с её шагами — маленькими, боковыми, держащими Мирану на прицеле. Острый кончик описывал в воздухе едва заметные круги — как голова кобры перед броском. Мирана двинулась вперёд — медленно, не выпадая из боевой стойки. Босиком по холодному полу, чувствуя каждую доску, каждую щепку. Пот стекал по спине, заставляя рубашку липнуть к лопаткам. Дыхание сбилось после рукопашного, и она старалась успокоить его — вдох, выдох, вдох — но рёбра ныли, дышать было больно. Первый выпад копья был быстрым. Миралейна сделала шаг вперёд и толкнула копьё — не рубящим, а колющим, коротким, как укус. Мирана ушла в сторону, уклоняясь, и почувствовала, как древко прошло в сантиметре от ребра, даже ветерок ощутила — холодный, резкий. Она попыталась схватить древко — но Миралейна уже отдернула его, крутанув в руках так, что дерево свистнуло в воздухе. Второй выпад — в ноги. Мирана прыгнула — невысоко, но вовремя — и копьё пронеслось под ней, задев подошву босой ноги. Щекотно и страшно одновременно. — Не давай ей диктовать темп, — сказал Корвин. — Сближайся. Мирана рванула. Не думая, не планируя — просто пошла вперёд, пригнувшись, прикрывая голову левой рукой, стилет — в правой, у бедра. Шаг, ещё шаг, Миралейна отступает — но не назад, а по кругу, сохраняя дистанцию. Копьё работает как щуп — тычок в плечо (Мирана уклоняется), тычок в живот (принимает на блок предплечьем — и вот оно, синее пятно на утро будет), тычок в лицо (отшатывается, теряя полшага). — Слишком прямо! — крикнул Корвин. — Ты идёшь как таран! Мирана сменила тактику. Сделала ложный заход влево, заставив Миралейну развернуть копьё, — и рванула вправо, низко, почти к полу. Проскользнула под древком, чувствуя, как дерево царапает кожу на спине, и оказалась в трёх шагах от сестры. Миралейна не растерялась — перехватила копьё за середину и ударила древком, как дубиной, горизонтально, в корпус. Удар пришёлся в бок — глухой, тяжёлый, и воздух вышибло из лёгких с хрипом «У-ух». Мирана согнулась, но не упала. Сделала ещё шаг, уже чисто на адреналине, и стилетом ткнула вперёд — слепой, отчаянный выпад. Остриё вошло в рукав рубашки Миралейны — только ткань, даже кожу не задело — но по инерции Мирана толкнула её плечом, и обе рухнули на пол: спутанные ноги, древко копья между ними, стилет зажат где-то у ребра сестры. — Касание, — выдохнула Мирана в пол, носом в доски. Пахло деревом, пылью и кровью — своей. — Я коснулась. — Ты упала, — сказала Миралейна, тоже тяжело дыша. — Я упала вместе с тобой. Ничья. — Встать, — скомандовал Корвин. Голос был жёстким, но Мирана уловила в нём что-то — не одобрение, нет, но его отсутствующую противоположность. Он не был разочарован. Они поднялись. Мирана — придерживая бок, где древко оставило длинную красную полосу. Миралейна — поправляя сползший рукав, из которого торчала нитка — там, где вошёл стилет. — Вы обе — слабые. Пока. Но у вас есть пять месяцев до отправления. Пять месяцев, чтобы стать чуть менее слабыми. Он вышел из зала, не прощаясь. Тяжёлые шаги затихали в коридоре — и Мирана услышала, как дверь в конце закрылась с глухим стуком. Мирана опустилась на скамью, даже не почувствовав, как села. Руки тряслись. Болело всё: челюсть (от удара на рукопашном), запястье (от блока на мечах), бок (от древка), колени (от выпадов), спина (чёрт её знает от чего). Пот заливал глаза, и она вытирала его раз за разом, но он всё лил и лил — едкий, солёный. Миралейна села рядом. Протянула флягу — металлическую, тёплую от тепла её тела. Внутри оказалась вода — чуть тёплая, с металлическим привкусом, но Мирана пила так, будто это была самая вкусная вода в её жизни. Горло ходило ходуном — глоток, глоток, глоток. Треть фляги ушла за пять секунд. — Корвин — козёл. — Да. Они сидели, глядя на пустой зал, на мечи в стойках, на манекены с верёвками. За окнами смеркалось — золотистые прямоугольники света на полу стали длиннее, оранжевее. Где-то в крепости запел рожок — сигнал к ужину. Мирана с трудом поднялась. Каждое движение отдавалось болью — но это была хорошая боль. Та, после которой становишься сильнее. Или умираешь от усталости. — Пошли есть, — сказала она. — Она показала тебе подвал? — спросила Миралейна. Голос сестры был тихим, почти шёпотом — как будто стены могли услышать. — Да. — И банк крови? — Да. — Мирана поморщилась. В носу снова защипало — запах спирта и крови, казалось, въелся в ресницы. — Что думаешь? — Что мы клан Тьмы, — Мирана усмехнулась, и усмешка вышла горькой — уголки губ поползли вниз, — а пьём кровь как клан Крови. — Ты же знаешь легенду, — тихо сказала Миралейна. Она посмотрела на свои руки — на шрамы, которые проступали из-под закатанных рукавов, — и провела пальцем по самому длинному, от локтя до запястья. — Никто убила трёх дев. Из их тел сотворила небо, землю и подземное царство. А сама живёт выше — в пустоте. Куда ты обещала воспарить. — Думаешь, три девы были созданы из плоти и крови, как мы? — Я не готова к религиозным дебатам с тобой, набожная дочь Тьмы. Мирана повернулась к сестре. Кожа на лице была стянутой после пота — хотелось умыться. Но она терпела. — Ты злишься? Что я наследница, а не ты? Миралейна задумалась. По-настоящему, не делая вид — в глазах появилась та отрешённость, которая бывает, когда человек заглядывает внутрь себя, в самые дальние углы. Мирана видела, как зрачки сестры чуть расширились, как она прикусила нижнюю губу — там, где была старая трещинка. — Нет, — сказала она наконец. — Ты сильнее. — Это не правда. — Правда. — Миралейна посмотрела на Мирану в упор. В её глазах не было обиды. Была странная, спокойная уверенность. — Ты победила меня на спарринге. Будучи спящей. Мирана вспомнила. Тот спарринг был полгода назад. Она тогда почти не спала двое суток — тренировки, занятия, какая-то возня с письмами, — и вышла на ринг на автомате, почти ничего не соображая. И каким-то чудом, на каких-то рефлексах, обезоружила Миралейну за три минуты. Она сама не поняла, как. — Ты сдерживалась? — Нет. — Голос сестры был спокойным, но Мирана услышала в нём то, что другие не услышали бы: сожаление. — Ты просто была быстрее и сильнее меня. Повисла тишина. Где-то далеко, в башне, пробили часы — четыре удара, глухих, тяжёлых. Мирана почувствовала, как вибрация прошла сквозь пол, сквозь скамью, в позвоночник. — Почему ты пьёшь кровь спокойнее меня? — спросила Миралейна. — Потому что знаешь, откуда она? — Я пью кровь спокойнее тебя потому, что я ничего не чувствую, когда пью. — Мирана пожала плечами — плечи были тяжёлыми, налитыми свинцом после тренировки. — Это просто еда. Как хлеб. Как вода. — Это неправильно. — Это по-нашему. Миралейна хотела возразить — рот приоткрылся, вдохнул воздух, — и не смогла. Закрыла рот. Отвернулась. Они замолчали. Где-то в коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие, не военные. Слуги готовили обед. Запах жареного лука и трав донёсся из-за двери, и Мирана вдруг поняла, что голодна — не просто так, а по-звериному, до урчания в животе, до лёгкой тошноты. Обедали в малой столовой. Это была уютная комната на втором этаже — с низким потолком на деревянных балках, с большим камином (сейчас холодным, но пахнущим золой и берёзовыми дровами), с круглым столом из тёмного дуба, на котором всегда стояла ваза с полевыми цветами. Сегодня там были ромашки — простые, белые, с желтыми серединками, и их запах смешивался с ароматом еды. Лауреяна уехала в город по делам. Мирана слышала, как её карета отъехала час назад — цокот копыт по мостовой, скрип колёс, голоса конюхов. Стол был накрыт на двоих: две фарфоровые тарелки с синей каймой, два кубка из толстого стекла, два прибора. Ложки из мельхиора тускло блестели в свете свечей — хотя за окнами было ещё светло, в столовой любили полумрак. Суп с травами — золотистый, прозрачный, с плавающими листиками петрушки и укропа. От него шёл пар — тонкий, ароматный, щекотал ноздри, заставлял желудок сокращаться. Рыба — запечённая, целиком, с лимоном во рту и веточками розмарина под чешуёй. Хлеб — свежий, с хрустящей корочкой, которая шелушилась под пальцами. Компот из яблок — из их собственного сада, густой, тёмно-янтарный, с кусочками фруктов на дне и запахом корицы. Ели молча. После тренировки есть хотелось зверски. Мирана ела быстро, но не жуя, практически не разжёвывая — проглатывала куски так, что они царапали горло. Суп обжигал губы, но она не ждала, пока остынет. Хлеб ломала пальцами — крошки падали на скатерть, масляные пятна оставались на пальцах. Трижды она обожглась о рыбу — горячий сок брызнул на подбородок, и она вытерла его тыльной стороной ладони. Миралейна ела медленно. Отламывала крошечные кусочки хлеба, макала в суп — так, что хлеб успевал пропитаться, стать мягким, — жевала задумчиво, с закрытым ртом, глядя в окно. Там, за стеклом, ветер шевелил кроны старых лип — листья шуршали, как шепот. Сестра отпивала компот маленькими глотками — раз, два, три — и снова бралась за хлеб. Мире казалось, что Миралейна ест так медленно назло. Но потом она поняла: сестра просто не голодна. Не после того, что увидела в подвале. Мирана допила компот одним глотком. Поставила кубок на стол — стекло звякнуло о дерево. Встала. — Я к себе, — сказала она. Миралейна кивнула, не поднимая глаз. — Угу. Мирана вышла из столовой. В коридоре пахло воском и старым деревом. В груди — тяжесть, не физическая. Словно внутри поселился камень. Холодный. С острыми краями. «Дамиан», — подумала она почему-то. И ускорила шаг. Ноги гудели после тренировки — каждое прикосновение ступни к каменной лестнице отдавалось тупой пульсацией в пятках и сводах стоп. Перила были холодными, мраморными, с мелкими выщерблинами — Мирана вела по ним пальцами, ощущая каждую неровность, каждую трещинку, оставленную временем. На четвёртом пролёте она остановилась перевести дыхание — воздух здесь был спёртым, с запахом старого дерева, воска и чего-то сладковато-приторного, похожего на ладан. Где-то внизу, на кухне, гремели посудой — звон тарелок и голоса слуг доносились приглушённо, как через толщу воды. Их с Миралейной крыло на третьем этаже было устроено как маленькая квартира: длинный коридор, в конце которого висел гобелен с изображением чёрной луны — подарок бабушки в день их рождения. Мирана помнила тот день: им исполнилось семь, бабушка приехала из своего поместья — высохшая, с клюкой, но с живыми чёрными глазами, — и вручила гобелен со словами: «Чтобы вы помнили, откуда пришли». Шерсть была тёмно-синей, почти чёрной, луна выткана серебряной нитью, и в лунном свете она мерцала — слабо, но отчётливо, как настоящая. Мирана иногда останавливалась перед гобеленом, чтобы посмотреть на это мерцание. Сейчас она прошла мимо, не взглянув. Налево — общая комната, где они спали и делали уроки. Дверь была приоткрыта, и Мирана заглянула внутрь: онда кровать , чтобы спать в обнимку. У окна большой стол из тёмного дуба, за которым они вдвоём учились, ели, спорили, иногда дрались. На столе сейчас лежала раскрытая тетрадь Миралейны, чернильница без крышки, и несколько перьев с расщеплёнными кончиками. Мирана не стала входить. Ей нужно было побыть одной. Направо — две отдельные спальни. Свои. Личные. Мирана свернула направо. Ключ в замке повернулся с мягким, маслянистым щелчком — дверь была смазана на прошлой неделе, и створка открылась без звука, только воздух шевельнулся, выпуская наружу запах её комнаты: сухие травы, металл и чуть-чуть — её собственный запах, который она не умела определить, но всегда чувствовала, когда возвращалась после долгого отсутствия. Её комната была небольшой, но с высоким потолком — так любили строить в старых крепостях. Каменные своды уходили вверх, теряясь в сумеречной вышине, и там, под самой крышей, виднелись трещины — тонкие, паутинные, которые слуги замазывали каждую весну, и каждую осень они появлялись снова. Миране нравилось наблюдать за ними: они напоминали ей, что даже крепости не вечны. Кровать стояла у стены, заправленная идеально ровно — слуги постарались, хотя ей было на это безразлично. Простыни были льняными, прохладными, с едва заметным запахом лаванды, которым их натирала прачка. Она провела ладонью по покрывалу — ткань была гладкой. Только тепло, которое сохранилось после утреннего солнца. Над кроватью висела карта звёздного неба, которую она рисовала сама три года назад. Чёрный фон, серебряные точки. Миране тогда было шесть, она провела за этой картой две недели — каждую ночь выходила на балкон, смотрела на небо, записывала положение звёзд, а днём переносила их на плотную бумагу тушью и серебряной пылью. Карта была неполной — она успела нанести только северное полушарие, — но Мирана любила её. Луны на карте не было — по её просьбе. «Луна слишком изменчива, — сказала она тогда матери. — Звёзды постоянны». Лауреяна только усмехнулась — редкость для неё — и ничего не ответила. Как всегда. Письменный стол у окна: чернильница (тяжёлая, стеклянная, с бронзовой крышкой в виде львиной головы), перья (лебединые, три штуки, с запасными кончиками в кожаном мешочке), стопка чистой бумаги (плотной, слегка желтоватой, с водяными знаками в виде дракона), закрытый ноутбук — кожаная обложка, тусклая медь уголков. И пустая ваза — тонкий белый фарфор с синими прожилками, которую Мирана выиграла в карты у служанки два года назад. Сегодня утром там стояли полевые цветы — ромашки, васильки, колокольчики, — но Мирана выбросила их, когда они начали вянуть. Не выносила увядания. Запах гниющей воды и коричневых лепестков вызывал у неё тошноту. Стены были голыми. Ни картин, ни гобеленов. Только чёрная полка с ножами — пять штук, от маленького метательного (лезвие длиной с мизинец, рукоять из чёрного дерева) до тяжёлого охотничьего (с широким, почти треугольным клинком, на котором была выгравирована волчья голова). Она протёрла каждый влажной тряпкой — ткань была чуть влажной, холодной, пахла уксусом, — проверила заточку: большой палец по лезвию, легко, почти не касаясь. Ни одна царапина, ни одна зазубрина. Кровь не выступила. Ножи лежали в руке привычно, как часть тела, и Мирана почувствовала краткое, острое удовлетворение — редкое чувство, похожее на то, когда попадаешь в яблочко из лука или выигрываешь сложный спарринг. — Будешь сидеть здесь, — сказала она пустой комнате. Голос прозвучал глухо — комната съедала звуки, как все старые помещения с каменными стенами. — Если привезут. Она говорила с Дамианом, которого ещё не привезли. Мирана не знала, где его сейчас держат. Может, внизу, в той же камере — в сырости, с запахом мочи и гниющей соломы. Может, в другой — с цепью, вмурованной в стену, и с таким же ржавым ведром в углу. Может, цепь срезали, а может, так и ходит с обрубком железа на шее — кожа натерта до крови, под железом — мокнущие раны, которые не заживают годами. Она не спросила у матери, когда его переведут. Не спросила, будет ли он спать на полу или принесут кровать (кровать была — старая, скрипучая, с тонким матрасом, набитым соломой, — в соседней комнате, которую использовали как кладовку). Не спросила, получит ли он нормальную одежду или останется в том тряпье — выцветшем, протёртом на локтях и коленях, с запахом чужого пота и сырости. Она не привыкла спрашивать. Обычно её распоряжения исполняли, не дожидаясь уточнений. Лауреяна воспитала в ней эту уверенность: если ты наследница, мир подстраивается под тебя, а не ты под мир. — Если обоссытся в углу, вышвырну обратно, — сказала она вслух. Просто чтобы что-то сказать. Нож в руке блеснул — поймал солнечный луч из окна. Стекло было старым, с пузырьками воздуха внутри, и свет преломлялся странно — разбивался на радужные пятна, которые плясали на стенах, когда Мирана поворачивала клинок. Она посмотрела на лезвие, на своё отражение в металле — искажённое, с вытянутым лицом и пустыми глазами. Отражение смотрело на неё с немым вопросом, который она не умела сформулировать. Она вдруг подумала: а вдруг он не захочет идти? Вдруг парень, который просидел в камере неизвестно сколько, предпочтёт остаться там? Где привык? Где знает каждую трещину на стене, каждое время дня по лучу света из решётки (утренний — узкий, жёлтый, падает на левый угол; полуденный — широкий, белый, ложится полосой поперёк пола; вечерний — оранжевый, косой, касается правой стены). Где даже запах стал родным — кислый, тяжёлый, въевшийся в одежду, в волосы, в кожу. — Глупость, — сказала она себе. — Кому есть дело до желания вещи. Она убрала нож на полку. Металл тихо звякнул о дерево — коротко, сухо. Полка была чёрной, из морёного дуба, и на ней ножи лежали как в гробу — рядком, аккуратно, с одинаковыми промежутками. Посмотрела на дневник Алисы — тот лежал на подушке, куда она бросила его после разговора с матерью. Подушка была белой, льняной, с вышитыми синими инициалами — «М. А.» — в уголке. Кожаный переплёт дневника тускло поблёскивал в вечернем свете — золотисто-коричневый, с потёртостями на углах и трещинами на корешке, откуда торчали нитки. Он лежал чуть наискось, и от этого вся идеальная ровность кровати казалась нарушенной. Мирана села на край кровати — матрас прогнулся под её весом, пружины жалобно скрипнули, — и открыла дневник. Кожа обложки была тёплой, как живая. И мягкой — как человеческая кожа. Она провела пальцами по потёртостям, по царапинам, по бугоркам, оставленным десятилетиями прикосновений. Кто держал этот дневник до неё? Сколько Алис перелистывали эти страницы, шептали заклинания, записывали секреты? Она открыла первую страницу. Бумага была плотной, желтоватой, с неровными краями — такую делали вручную, на старых мельницах, по технологии, которую забыли лет сто назад. Пахло от страниц старым пергаментом, чернилами и чем-то сладковатым — может, духами, может, сушёными цветами, которые кто-то давно засунул между страниц и забыл. Буквы были наклонными, неровными — почерк человека, который писал быстро, торопясь выплеснуть мысли, не заботясь о красоте. Чернила выцвели, стали бледно-коричневыми, местами расплылись от влаги — может, от слёз, может, от случайно пролитой воды. «Привет, маленькая Алиса. Я даже не знаю, с чего начать. Должно быть, открывая первую страницу, ты ожидала большую вступительную речь. Но, увы, ты не по адресу. Честно говоря, я начала этот дневник от балды. Знаешь, как скучно жить, когда не можешь рассказать ТАКОЙ секрет? Нет? Ну ничего, скоро узнаешь. Кстати, наша география похожа на географию того мира, только у нас всего четыре континента. Я долго думала — дать топонимам одинаковое название или поменять... И до сих пор не знаю. Наверное, это уже не важно. Дополнено: я специально писала кратко, чтобы оставить как можно мест. Алисы после меня, пишите свои любимые заклинания собственного изобретения))))» Мирана остановилась на этой странице. Провела пальцем по строчкам — по впадинам, оставленным пером, по бугоркам высохших чернил. «Тот мир», — подумала она. — «Мир без магии. Мир, куда попала Аана». Мать говорила, что все книги Миралейны про магию — выдумки оттуда. Даже времясчисление. Даже легенды. Она хотела перевернуть страницу — но не успела. В дверь постучали. Три удара — коротких, настойчивых. Костяшки по дереву: тук-тук-тук. — Мирана, история сейчас начнётся, — голос Миралейны был ровным, но нетерпеливым — сестра всегда боялась опоздать. Даже на уроки, которые ненавидела. Мирана захлопнула дневник — сухой, хлопающий звук, облачко пыли из страниц. Сунула его под подушку — туда, где лежал её запасной стилет на случай ночного кошмара. Поднялась с кровати — матрас вздохнул, распрямляясь. — Иду, — сказала она. Взяла тетрадь по истории — в коричневом переплёте, с загнутыми углами и пятнами от чернил — и пошла в комнату для учёбы. Урок истории Комната для учёбы находилась в конце того же коридора — большая, с высокими окнами, выходящими на внутренний двор. Сейчас, к вечеру, солнце стояло низко, и косые лучи падали на деревянный пол длинными оранжевыми прямоугольниками, в которых кружилась пыль — миллионы крошечных частиц, мерцающих, как золотой дождь. В комнате было прохладно — печи топили только по вечерам, — и Мирана поёжилась, когда ступила босыми ногами (она так и не надела носки после тренировки) на холодные доски. Пахло здесь деревом, мелом и старыми книгами — тот особый запах, который Мирана ненавидела с детства. Он напоминал ей больницу, где она лежала в семь лет с воспалением лёгких: белые стены, запах спирта, чужие койки, плач детей по ночам. Учитель — мужчина лет пятидесяти — уже стоял у карты. Мирана не помнила его имени. Все учителя в их крепости менялись слишком часто: увольнялись, исчезали, умирали при странных обстоятельствах. Лауреяна говорила, что это судьба тех, кто учит наследниц Тьмы: знание — опасный груз. Он был худым, с острыми локтями и впалыми щеками. Очки с толстыми линзами сидели на переносице криво — левое стекло было толще правого, и через него левый глаз казался огромным, почти уродливым. Бородка — аккуратная, седая, расчёсанная на пробор — дрожала каждый раз, когда он говорил. Пальцы его, длинные и тонкие, с желтоватыми ногтями, постоянно теребили что-то — край камзола, мелок, край карты. Они дрожали мелкой, постоянной дрожью — не от страха, а от болезни, которую Мирана не умела называть. — На чём мы остановились в прошлый раз? — спросил он, поправляя стопку бумаг. Бумаги были старыми, с жёлтыми краями, исписанные мелким, убористым почерком — конспекты, которые он составлял много лет назад и никогда не менял. — На Империи Этерия, — ответила Миралейна ровным голосом. Она сидела с прямой спиной, сложив руки на столе, как принцесса на официальном приёме. Только локти были красными — в зале, где она терла их о пол во время спарринга. — Верно. Но прежде чем мы двинемся дальше, давайте быстро повторим пройденное. По очереди. Называете империю, год основания, год падения, первого и последнего правителя. Миралейна, с вас. Миралейна выпрямилась ещё больше — так, что хрустнул позвоночник. Перечислила, не глядя в записи, глядя в стену за спиной учителя, где висела карта Эденорской империи с разноцветными пятнами бывших государств: — Аврелия. Пятьсот пятьдесят второй — шестьсот третий. Первая императорица — Ивансия. Последняя — Халара. Западная Аврелия. Шестьсот третий — семьсот четвёртый. Первая — Халлин. Последняя — Торвен. Голос её был монотонным, как молитва, которую читают на автомате. Мирана знала, что сестра ненавидит историю — не за факты, а за жестокость. Каждая империя рождалась в крови и умирала в крови. Миралейна после каждого урока истории шла в конюшню и часами гладила лошадей — единственное, что успокаивало её. — Восточная Аврелия, — подхватила Мирана, не поднимая головы от тетради. Она рисовала в угле маленького человечка с мечом — палочки, кружочек вместо головы, чёрточки вместо рук. Человечек стоял с поднятым оружием, готовый к атаке. — Шестьсот восемьдесят второй — семьсот сорок четвёртый. Первая — Кэлара. Последняя — Бранель. Эльдримия. Семьсот четвёртый — семьсот пятьдесят шестой. Первая — Родана. Последняя — Марсия. — Авалон, — продолжила Миралейна. Слова вылетали как из пушки — быстро, чётко, безжизненно. — Семьсот пятьдесят шестой — девятьсот сороковой. Первая — Родара. Последняя — Квинбель. — Веллин, — сказала Мирана, рисуя второму человечку меч побольше — почти с него самого. — Конец девятого — начало одиннадцатого века. Точных дат нет. Первая — Квинвен. Последняя — Ксанель. Силвана. Конец девятого — начало одиннадцатого века. Первая — Марбель. Последняя — Альдель. — Лумина, — Миралейна чуть понизила голос, будто читала молитву на похоронах. — Девятьсот сорок второй — тысяча двести двенадцатый. Первая — Йорроуз. Последняя — Марлин. — Аурория, — Мирана нарисовала третьему человечку меч, который был больше его самого, и под ногами — лужицу крови. Чёрную, закрашенную жирно, с потеками. — Тысяча сто двадцать восьмой — тысяча двести тринадцатый. Первая — Корина. Последняя — Дарель. — И Этерия, — закончила Миралейна. Голос её чуть дрогнул — только раз, на имени последнего хана. — Одиннадцатый век — тысяча двести девятнадцатый год. Первая — Кэлроуз. Последняя — Норель. Учитель удовлетворённо кивнул. Пальцы его перестали дрожать — всего на мгновение, но Мирана заметила. Он подошёл к карте — большая, во всю стену, нарисованная на толстой бумаге, которая выцвела на солнце и потрескалась на сгибах. Разноцветные клочки — красные, синие, зелёные — обозначали империи, которых больше не было. Осторожно, кончиками пальцев, учитель разгладил угол карты — тот загнулся от сырости. — Хорошо. Этерия, — повторил он, разворачивая карту так, чтобы было видно восточную часть. — Первое упоминание в источниках империи Лао. Седьмой век. Склоны Верги и Тормона — вот здесь, — он ткнул указкой в две коричневые горные гряды, похожие на сросшиеся позвонки, — и вот здесь. Миграция на эденорскую землю в составе племён телэ. Мирана вернулась к своим человечкам. Голос учителя стал фоновым шумом — ровным, монотонным, как жужжание мухи у окна. Слова скользили мимо, как вода по стеклу: «Дешт-и-Этерия», «территория», «кочевать». Она нарисовала третьего человечка, четвёртого. Потом добавила пятому — длинный меч, почти копьё. Потом шестому — стрелу в спине. — ...Этерийские императрицы вели упорную борьбу с хорезмскими шахами и сельджуками, — бубнил учитель. Голос его был тихим, с хрипотцой — горло болело, наверное, от меловой пыли. — В тысяча шестьдесят пятом году правитель сельджуков Арслан атаковал туманные горы... Мирана не слушала. Она подумала о Дамиане. О том, как он сидел в своей камере — цепь вмурована в стену, ведро в углу, светильник под потолком, который коптил и пах прогорклым маслом. Иногда — она слышала от слуг — узникам давали миску с кашей и кружку воды. Но чаще — забывали. И они сидели в темноте, слушая, как пищат крысы за стеной. Сколько он там просидел? Год? Пять? Десять? Имел ли он имя до того, как стал «собственностью»? Или родился в камере, на соломе, под крики матери, которую потом увели и больше никто не видел? — ...В тысяча сто тридцать третьем году Джаран разгромил этерийцев, и начался распад империи... Она нарисовала седьмого человечка. Тот заносил топор над восьмым. Шея восьмого была нарисована тонкой линией — и перечёркнута пополам. — ...Хорезмшах Текеш вмешался в борьбу между Кадыр-Буге-ханом и его племянником Аль-Дереком... Миралейна заёрзала на стуле — дерево скрипнуло, жалобно, как умирающее животное. Мирана покосилась на сестру — та сидела с прямой спиной, но глаза уже остекленели. Зрачки были расширены, смотрели в никуда. Пальцы Миралейны лежали на столе неподвижно — но Мирана видела, как подрагивают кончики. Учитель этого не замечал. Или делал вид. — ...В тысяча сто девяносто пятом году Текеш отправился в поход на Орда-калу. Но солдаты, сформированные из тюркских племён, перешли на сторону... — А правда, — перебила Мирана. Голос прозвучал громче, чем она хотела, — отскочил от каменных стен, вернулся эхом, и учитель вздрогнул. Она не поднимала головы. Водила пальцем по рисунку — по мечу, по крови, по сломанной шее. — Что Норель, последняя императрица Этерии, пила кровь из черепа побеждённого врага? В классе стало тихо. Так тихо, что Мирана услышала, как где-то далеко, в башне, пробили часы — пять ударов, глухих, тяжёлых, и каждый отдался в груди. И как за окном ветер шевелил старые липы — шорох, похожий на шепот. Учитель поправил очки. Дрожащими пальцами — сильнее обычного — снял их, протёр стёкла платком. Платком был серым, с вышитым инициалом «А». Без очков его лицо выглядело старше — и усталее. Глаза были маленькими, карими, с красными прожилками. — Это неподтверждённая легенда, госпожа Мирана, — сказал он осторожно, словно пробовал каждое слово на вкус, прежде чем выпустить. — Хотя некоторые источники действительно упоминают ритуальное использование... особыми напитками. Из черепов павших врагов. Но это было свойственно не только этерийцам. Многие кочевые народы верили, что так можно забрать силу побеждённого. — А что с ней сделали хорезмшахи? — Казнили. После того, как в тысяча двести шестнадцатом году он оказался между молотом и наковальней — между войсками Хорезма и восточными завоевателями, которые впервые появились на эденорской земле. С тех пор началась эпоха сельджукской оккупации. Учитель говорил ровно, но Мирана заметила, как дёрнулся его кадык, когда он произнёс «оккупация». Она слышала этот рассказ десятки раз — в разных вариациях, от разных учителей, — но каждый раз детали менялись. Хорезмшахи то были злодеями, то спасителями. Восточные завоеватели — то варварами, то справедливыми правителями. История была мягкой, как воск, — её можно было перелепить как угодно. — И никто не отомстил за нее? — спросила Мирана. Теперь на неё смотрела не только Миралейна, но и учитель. Долго, так, что стало не по себе. В его глазах мелькнуло что-то — узнавание? Печаль? Усталость? Мирана не умела читать старые лица. — Этерийские императрицы пытались, — ответил он наконец. Положил очки на стол — стекло звякнуло о дерево тонко, жалобно. — Но империя уже рассыпалась. Аристократия ссорилась за власть. Хорезм платил одним, чтобы те убивали других. Знакомая история, не находите? Мирана подняла голову. Встретилась с ним взглядом — и вдруг почувствовала, что он смотрит не на неё, а сквозь неё. На кого-то другого. Кто сидел на этом же месте много лет назад. — И что с ними стало? — спросила она. — С кем? — С хорезмшахами. Которые платили. Учитель чуть улыбнулся — сухо, одними уголками губ. Улыбка не коснулась глаз. Глаза остались старыми и усталыми. — Их тоже убили. Пришли другие завоеватели. Только уже с востока. — Он снова взял очки, надел их — левое стекло блеснуло, увеличивая глаз до нелепых размеров. — И ни одна империя не вечна, госпожа Мирана. Даже самая сильная. Даже наша. Он замолчал. Мирана смотрела на карту — на разноцветные клочки, которыми когда-то были могущественные державы. Десять империй. Десять — и все прах, пыль на страницах учебников, имена, которые нужно запоминать для урока, а потом забывать. «Академия Нюкторн стоит дольше, чем любая из них,» — подумала она. — «И никто её не завоевал». — Можно вопрос? — подала голос Миралейна. — Да. — Почему вы сказали «даже наша»? Эденорская империя стоит уже двести лет. Учитель снял очки снова. Протёр стёкла — медленно, тщательно, хотя на них не было пыли. Платком — тем самым, серым, с вышитым «А». Без очков его лицо стало совсем чужим — беззащитным, как у ребёнка. — Потому что я старый человек, госпожа Миралейна, — сказал он тихо. Так тихо, что Мирана услышала скрип половиц под его ногами. — И видел, как рушатся империи, которые казались вечными. Но это уже не входит в программу сегодняшнего урока. Закончим на этом. Он надел очки — медленно, будто собирался с силами, — взял в руки указку. Длинную, деревянную, с потёртым медным наконечником. — Этерия, — продолжил он, будто и не было паузы. Голос его снова стал ровным, учительским, только чуть охрипшим. — Распад ханства усилился в начале тринадцатого века... Мирана рисовала в тетради череп. С трещиной посередине — наискосок, от левого глаза до нижней челюсти. Внутри черепа — пустота, заштрихованная чёрным карандашом. А потом нарисовала рядом меч. Острый, длинный, с каплями крови на лезвии. — ...И на этом завершаем сегодняшнюю лекцию. К следующему уроку повторите весь пройденный материал с империи Аврелии. Будет тест. Учитель собрал бумаги дрожащими пальцами, сложил их в кожаный портфель, щёлкнул замком — и вышел, не прощаясь. После часа истории девочки ушли в общие покои готовиться к завтрашнему уроку по теоретической магии. Комната была залита вечерним светом — оранжевым, густым, как мёд. Он падал на стол, на книги, на их руки, делая кожу золотистой. В камине потрескивали дрова — кто-то зажёг его перед их приходом, и тепло разливалось по комнате, смешиваясь с запахом дыма и сушёных трав. Миралейна открыла учебник — толстый, в зелёном переплёте, с золотым тиснением, — и принялась читать про теорию магических потоков. Она читала медленно, шевеля губами, водя пальцем по строчкам. Мирана просто сидела, уставившись в одну точку на стене, мысленно вспоминая прошлый урок и слова учителя. К пяти часам вечера голова гудела. Тяжело, тупо, как после долгого дня на жаре. Глаза слипались — веки становились тяжёлыми, как свинцовые. Даже Миралейна, которая всегда сидела с прямой спиной, начала сутулиться — плечи округлились, голова опустилась ниже, и она потирала переносицу, щурясь. — Всё, — сказала Мирана, закрывая учебник. Обложка хлопнула, подняв облачко пыли, которое закружилось в луче заходящего солнца. — Я больше не могу. — Ещё полчаса, — ответила Миралейна, не поднимая головы. Голос её был глухим, безжизненным. — Я сказала — не могу. Она встала, потянулась, хрустнув позвоночником — суставы щёлкнули трижды: в шее, в пояснице, в правом плече. Потянула руки вверх, чувствуя, как мышцы спины растягиваются, как затекшие ноги наполняются кровью. — Идём гулять. — У нас ужин через час. — Успеем. Миралейна вздохнула — глубоко, так, что поднялись плечи, — и закрыла свой учебник. Зелёная обложка легла на стол с тихим стуком. Она встала, поправила рубашку — ткань задралась на спине, открывая полоску кожи, где виднелся край старого шрама — белого, гладкого, как воск. И пошла за сестрой. За окном смеркалось. Небо из золотистого стало фиолетовым, с оранжевой полосой у горизонта. Где-то в крепости запели — кто-то из слуг, должно быть, на кухне, тихо, печально, без слов. Мирана прислушалась — мелодия была старой, протяжной, как плач. Или как колыбельная. Они вышли через боковую дверь крепости — ту, что вела прямо в сиреневый сад. Мирана толкнула тяжёлую дубовую створку, и та со вздохом открылась, выпустив их в вечерний воздух. Калитка за спиной щёлкнула — негромко, но отчётливо, как закрывается крышка шкатулки. Сад тонул в сумерках. Небо над головой было ещё светлым — бледно-голубым, с одной-единственной звездой на востоке, которая горела ярко, как маленькая свеча. Но земля уже потемнела — трава казалась почти чёрной, кусты сирени сливались в сплошные тёмные пятна, и только дорожка из светлого гравия белела впереди, приглашая идти. Пахло влажной землёй, сиренью, маком и чем-то сладким, неуловимым — возможно, ночным жасмином, который цвёл у восточной стены. Воздух был прохладным, но не холодным — на коже выступали мурашки, но внутри было тепло после долгого дня в душных комнатах. Мирана шла впереди, почти не глядя под ноги. Гравий хрустел под её сапогами — сухо, рассыпчато, как сахар. Ладони были засунуты в карманы брюк — левая сжимала ключ, правая — пустую монетку, которую она всегда носила с собой на удачу. Монетка была старой, стёртой, с изображением луны на одной стороне и пустотой — на другой. Миралейна шла чуть позади, держась на полшага. Она сорвала травинку и жевала её — серая от пыли, с горьковатым привкусом. Руки её были скрещены на груди — она замёрзла в одной рубашке, но не жаловалась. — Ты хотела гулять, — сказала она. — Гуляем. Куда идём? — К маковому полю, — ответила Мирана. — Оно в другой стороне. — Я знаю. Она свернула с главной дорожки на узкую тропинку, которая вела вдоль крепостной стены. Здесь гравий сменился утоптанной землёй — мягкой, чуть пружинящей, с торчащими корнями, о которые можно было споткнуться в темноте. Слева возвышалась стена — серая, шершавая, с пятнами мха, который на ощупь был влажным и скользким. Справа тянулись заросли малины — сухие колючие ветки цеплялись за одежду, оставляя на рукавах светлые царапины. — Зачем ты спросила про череп? — тихо сказала Миралейна. — Какой череп? — На уроке. Про Каир-хана и кровь. Мирана не ответила сразу. Шла, глядя под ноги, перешагивая через крупные камни. Тишина тянулась — долгая, тяжёлая, как одеяло в жаркую ночь. — Не знаю, — сказала она наконец. — Просто захотелось. — Ты хотела его напугать? — Кого? — Учителя. Мирана остановилась. Повернулась к сестре. В темноте лицо Миралейны было как маска — бледное, с огромными глазами, в которых отражалась одинокая звезда. — А ты как думаешь? — спросила Мирана. — Думаю, он и так напуган. — Миралейна пожала плечами, и травинка выпала из губ, упав на землю. — Все эти старики, которые учили наших матерей, а до этого — их матерей. Они знают что-то, чего не говорят. И каждый раз, когда ты задаёшь такой вопрос, они смотрят так, будто ты спросила их про государственную тайну. — Может, так и есть. — Может. Они пошли дальше. Тропинка вывела их на открытое пространство — маковое поле расстилалось перед ними, тёмное, как озеро. Днём здесь всё горело алым — цветы были крупными, тяжелыми, с чёрными серединками, и ветер гнул их к земле, заставляя кланяться. Теперь же, в сумерках, маки казались чёрными — лепестки сливались с темнотой, и только запах выдавал их: терпкий, сладковатый, чуть горький, как полынь. Мирана села на землю прямо посреди поля — сухую, с комьями, которые впивались в бёдра через ткань брюк. Миралейна опустилась рядом, подобрав ноги по-турецки. — Ты когда-нибудь думала, — сказала Мирана, — почему мы называем нашу богиню Никто? — Потому что у неё нет имени, — ответила Миралейна, как заученный урок. — Она — пустота. Тишина. Никто. — Но у пустоты не может быть дочери. А у Никто — есть. Аана. Первый маг Тьмы. Миралейна помолчала. — В легендах всё не так просто. — В легендах вообще ничего не просто, — сказала Мирана. Она вытащила из кармана монетку и подбросила — в темноте та мелькнула тусклым бликом и упала в траву. — А что, если Никто — это не имя? Что, если это титул? Как у меня «Алиса»? — Значит, она была кем-то, а потом стала Никто? — Миралейна хмыкнула. — Звучит как понижение. — Или как повышение, — возразила Мирана. — Если ты — пустота, тебя невозможно убить. Невозможно завоевать. Невозможно даже найти. Они замолчали. Ветер шевелил маки — сухой, лёгкий шелест, похожий на шёпот. Мирана закрыла глаза и представила, что она — пустота. Что её нет. Что она не сидит на тёплой земле, не чувствует гравий сквозь подошвы, не слышит дыхание сестры. Ничего. Тишина. Не получилось. Она слишком хорошо чувствовала своё тело — где болит, где чешется, где прилипла рубашка к спине. — Пошли, — сказала она, открывая глаза. — Ужин скоро. — Ты не ответила, — заметила Миралейна, поднимаясь и отряхивая брюки. — На что? — Зачем спросила про череп. Мирана встала, нашла в темноте монетку, сунула обратно в карман. — Хотела узнать, есть ли у них предел, — сказала она. — У этих учителей. Империи падают, ханы пьют кровь из черепов, а они всё водят указкой по карте и заставляют нас заучивать даты. И никто никогда не скажет: «Вот здесь мы поступили неправильно». Никто никогда не скажет: «Вот здесь мы были чудовищами». Миралейна посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты странная сегодня, — сказала она. — Я всегда странная, — ответила Мирана и пошла обратно к крепости, не дожидаясь ответа. Ужинали снова все вместе. Лауреяна вернулась из города уставшая. Мирана заметила это сразу — по тому, как мать вошла в столовую: не своей быстрой, пружинистой походкой, а медленно, тяжело, будто несла на плечах невидимый груз. Под глазами залегла тень — тёмно-фиолетовая, как синяк, а на платье у ворота виднелось небольшое пятно, похожее на кровь. Коричневато-красное, с рваными краями — там, где ткань ещё не высохла до конца. Никто не спросил. Стол был накрыт в большой столовой — каменные стены, тяжёлые люстры из кованого железа, с зажжёнными свечами, которые отбрасывали пляшущие тени на потолок. Длинный стол из тёмного дуба, за которым могло поместиться пятьдесят человек — но сейчас на одном конце сидели трое. Скатерть была белой, льняной, с вышитыми по краю чёрными полумесяцами — гербом их рода. Серебряные приборы тускло блестели в свете свечей, и на каждом приборе красовалась та же эмблема. Мирана села слева от матери, Миралейна — напротив. Между ними — пустые стулья, двадцать семь штук, с высокими спинками, обитыми бардовым бархатом. На спинках — медные заклёпки, отлитые в виде звёзд. Пустые стулья смотрели на них пустыми глазницами сидений. Перед трапезой Лауреяна поднялась. Не резко — плавно, как поднимается дым. Выпрямилась, положила ладони на стол — пальцы длинные, белые, без колец. Подняла глаза — тёмно-карие, почти чёрные, без бликов. — Ритуал, — сказала она. Горничная — та самая девушка, которая утром подавала чай, с дрожащими руками и покрасневшими глазами — принесла поднос. Чёрное дерево, инкрустированное серебром. Три пиалы — чёрные, из того же камня, что и пол в подвале. Гладкие, отполированные до зеркального блеска, холодные — Мирана видела, как от них поднимается пар. Или не пар — холодный туман, стелющийся по дну. Внутри — тёмная, густая жидкость. Почти чёрная, но на свету свечей отдающая вишнёвым, рубиновым отливом. Пахло железом и чем-то сладким — мёдом, или приторными духами, или тем и другим сразу. Кровь. Мирана взяла свою пиалу. Камень был холодным — холоднее, чем должен быть просто предмет. Он высасывал тепло из пальцев, и Мирана почувствовала, как немеют кончики. Она делала это сотни раз. Тысячи. С детства, с тех пор, как научилась держать ложку. Но сегодня вкус был другим. Она поднесла к губам. Край пиалы коснулся нижней губы — гладкий, скользкий, без шероховатостей. Вдохнула — запах ударил в ноздри, густой, солоновато-сладкий, с металлическим оттенком, как будто она лизнула монету. Выпила залпом, не моргнув. Тёплая. Не горячая — чуть теплее комнатной температуры. Такая, будто только что вытекла из живого тела. Солоноватая — соль обожгла нёбо. Густая — как сироп, обволакивала язык, стекала по горлу медленно, неохотно. Металлическое послевкусие осталось на языке — долгое, тягучее, похожее на вкус крови после прокушенной щеки. Мирана поставила пиалу на стол. Внутри что-то перевернулось — не то желудок, не то сердце. На мгновение ей показалось, что она слышит чужое сердцебиение. Глухое, неровное. А потом — тишина. Лауреяна выпила быстро, без гримасы. Поднесла пиалу к губам, запрокинула голову — один глоток, — поставила. Никакой реакции — только чуть приоткрыла рот, будто собиралась что-то сказать, но передумала. Миралейна — следом. Спокойно, как воду. Но Мирана заметила: сестра зажмурилась, когда пила. Всегда зажмуривалась, даже когда знала, что за ней никто не смотрит. Словно так было легче не чувствовать. — Богиня Никто, — произнесла Лауреяна. Голос её был низким, грудным — он не гулко разносился по столовой, а как будто рождался внутри каждого из них. — Мать пустоты и тишины. Прими наше подношение. Сделай нас сильнее. — Мать пустоты и тишины, — повторили сёстры хором. Голоса их слились — её низкий с высоким Миралейны, — и на секунду Миране показалось, что они звучат как один голос, разделённый надвое. Тишина. Свечи дрогнули — все сразу, в одном ритме, будто кто-то прошёл сквозь комнату. Тени на стенах качнулись, меняя очертания — и замерли. Лауреяна села и кивнула горничной — можно подавать ужин. Суп — прозрачный, золотистый, с плавающими кружочками моркови и тонкими перьями лука. Жаркое — мясо, которое таяло на языке, с подливкой, пахнущей тимьяном и розмарином. Пирог — яблочный, с хрустящей корочкой, посыпанной сахарной пудрой, которая таяла на губах, оставляя сладкое облачко. Обычная еда. Обычный вечер. Но Мирана смотрела на пустую пиалу — чёрный камень, на дне которого осталась алая капля, не высохшая, пульсирующая, как живая, — и думала: «Кровь тех, кто хотел жить, как я. Теперь она во мне. Часть их — во мне. И они никогда не умрут до конца». Она отодвинула пиалу подальше — та скользнула по скатерти, оставив тёмное влажное пятно, напоминавшее след от раздавленной ягоды. И взялась за ложку. Поздно вечером, после ужина, после короткой прогулки по маковому полю (цветы в темноте казались чёрными — лепестки впитывали свет, не отражая его, и только запах выдавал их алый цвет: терпкий, сладковатый, почти приторный), после того как они приняли ванну и переоделись в пижамы, сёстры легли в кровать. Ванна была горячей — до красноты кожи, до лёгкого головокружения. Мирана добавила туда масло лаванды, и теперь от них обеих пахло сухой травой и спокойствием. Волосы ещё не высохли до конца — влажные пряди липли к щекам и шее, оставляя на подушке тёмные разводы. Пижамы были шёлковыми, тёмно-синими, почти чёрными. На груди у каждой — вышитый серебряной нитью полумесяц. Ткань была прохладной и скользкой, она сползала с плеча, когда Мирана поворачивалась. Мирана снова заняла две трети кровати. Раскинулась звёздочкой — руки в стороны, ноги в стороны, — как будто пыталась занять собой всё пространство. Миралейна прижалась к её плечу, закрыла глаза. Камин потрескивал. Огонь был уже неярким — дрова прогорели почти до углей, которые светились оранжевым, как глаза ночного зверя. В комнате пахло дымом, лавандой и ещё чем-то — детством, наверное. — Ты боишься? — спросила она, как вчера. Голос её был сонным, тягучим, как мёд. — Нет, — ответила Мирана. Она смотрела в потолок — на деревянные балки, на трещины в штукатурке, на тени от камина, которые плясали, как живые. — Не того, что будет. А того, что я слишком хорошо к этому готова. — Это плохо? — Не знаю. — Мирана провела рукой по волосам — влажным, тяжёлым. — Это значит, что во мне что-то есть. Что-то, что позволяет мне пить чужую кровь и не чувствовать отвращения. Что-то, что позволяет смотреть на рабынь с иглами в венах и не кричать. Что-то... тёмное. — Это называется «воспитание», — тихо сказала Миралейна. — Или «порода», — ответила Мирана. Миралейна помолчала. Её дыхание стало ровнее — она засыпала, но с усилием держала глаза открытыми. — Я прикрою тебя, — сказала она. — Как тогда. — Только попробуй, — ответила Мирана, и в голосе её прозвучало нечто, похожее на угрозу. — В этот раз я первая. Миралейна улыбнулась. Мирана не увидела — но почувствовала. Лёгкое движение мышц щеки, прижатой к её плечу. Тепло пошло от сестринского тела — через шёлк, через кожу, до самого сердца. — Спокойной ночи, Мирана. — Спокойной ночи, Миралейна. Свет в комнате погас — кто-то из слуг выкрутил фитиль, и масляные лампы погасли с тихим шипением, оставив после себя запах гари и копоти. Камин потрескивал реже, тише. Угли догорали, покрываясь серым пеплом, который сыпался вниз с лёгким, как вздох, шорохом. За окном, над маковым полем, стояла полная луна — чёрная, как глаз богини. Её свет не был светом — он был отсутствием света, пустотой, которая давила на стекло, пытаясь пробраться внутрь. Мирана видела её край из окна — тонкий серебряный ободок там, где тьма встречалась с небом. На тумбочке лежал дневник Ааны. Кожаный переплёт поблёскивал в последних отблесках камина — тёплым, янтарным светом. Страницы внутри были плотными, пожелтевшими, полными секретов, которые ждали тысячи лет. Мирана ещё не спала, потому что знала: как только она его откроет, прочитает всё до рассвета. Не сможет остановиться. Будет переворачивать страницу за страницей, впитывая слова, проваливаясь в чужой разум, в чужую жизнь, в чужую магию. Но сегодня она позволила себе закрыть глаза. Тайны никуда не убегут. Она чувствовала тепло сестры — живое, надёжное, как стена крепости. Слышала её дыхание — ровное, глубокое, сливающееся с треском догорающих поленьев. Чувствовала, как веки тяжелеют, к ак тело проваливается в мягкость перины, как исчезают все боли, все мысли, все страхи. Где-то далеко, в башне, часы пробили полночь. Один удар. Долгий, низкий, как стон.