Пробуждение. Часть 3

Она проснулась от тишины. Не от света — шторы были задёрнуты так плотно, что даже щели меж ними заложили тёмной тканью, пропускавшей лишь тончайшие нити рассвета. Не от звука — за окном ещё не пели птицы, ветер не шевелил ветки, даже камин догорел до пепла и умолк, источая лишь слабый запах гари. От тишины. От того, что не слышала дыхания сестры. Каждую ночь на протяжении десяти лет Мирана засыпала под этот звук — ровный, глубокий, чуть свистящий на выдохе, когда Миралейна поворачивалась на левый бок. Она привыкла к нему так, как привыкают к стуку собственного сердца, — не замечая, пока он не остановится. Мирана села на кровати, спустив ноги на холодный пол. Ступни обожгло утренним холодом — камень был ледяным, с шершавой поверхностью, въевшейся в подушечки пальцев. Общая кровать была пуста. Половина Миралейны — заправлена. Идеально. Уголки простыни загнуты особым способом — треугольничками, которые Миралейна подсмотрела у слуг и которые Мирана всегда находила нелепыми. Подушка взбита так, что на ней можно было бы подавать королевскую трапезу. Одеяло — тонкое шерстяное, несмотря на их статус, потому что Миралейна любила спать под тяжестью, — сложено ровным прямоугольником, углы совпадают с точностью до миллиметра. На подушке лежала бумага. Мирана протянула руку, не вставая. Пальцы дрожали — от холода, от пустоты в груди, от чего-то ещё, чему она не знала названия. Бумага была плотной, с гербом клана Тьмы в углу — чёрная луна на серебряном поле, вытисненная так глубоко, что рисунок прощупывался пальцами. Почерк Миралейны — мелкий, ровный, с наклоном влево, каждая буква выведена с той тщательностью, которую сестра никогда не проявляла в жизни, только в письмах. «Уехала в столицу. Вернусь через три дня. Не скучай. P.S. Не сожги замок без меня. P.P.S. Мать знает, где я. Спроси у неё, а не истери. P.P.P.S. В холодильнике твои любимые лепёшки с мясом. P.P.P.P.S. Привезу много гостинцев, потому не скучай сильно». Мирана перечитала три раза. Провела пальцем по чернилам — они ещё не высохли до конца, смазались под подушечкой, оставив на коже серую полосу. Сестра писала эту записку сегодня ночью. Пока Мирана спала. Пока её дыхание заглушало скрип пера. Потом смяла записку. Бумага хрустнула — плотно, сочно, как сухой лист под ногой. И бросила на пол. Скомканный шарик отскочил от каменных плит и закатился под кровать, где остался лежать рядом с пыльными комками и забытой заколкой для волос. — Не истери, — повторила она вслух. Голос прозвучал глухо — в пустой комнате слова теряли вес, падали на пол и не поднимались. Столица. Мирана была там всего раз, в пять лет, и всем своим существом возненавидела это место. Помнила запах — смог, цветы в кадках, приторный, почти тошнотворный, и ещё что-то кислое, въевшееся в стены дворца. Помнила, как её нарядили в платье с оборками, которое кололось в подмышках, и как пришлось три часа стоять на приёме, пока бока не затекли. То было первое знакомство с отцом — и первое разочарование. Она тогда не поняла, почему человек, ползающий у её ног с подобострастной улыбкой, может зваться императором. А тем более — быть её кровным родственником. И сейчас не понимает. Но Миралейна уехала не к отцу. Мирана знала это — чувствовала кожей. Сестра отправилась в столицу по делам, о которых мать не говорила вслух. Дела клана. Дела, которые Миране предстояло узнать, но не сегодня. Она встала. Пол обжёг ступни — она не помнила, когда в последний раз ходила босиком по утрам. Натянула халат поверх ночной рубашки — шёлк был прохладным, скользким, он не грел, только подчёркивал пустоту внутри. Пояс не завязала — так и пошла, волоча подол по каменному полу. Ткань шуршала, собирая пыль и мелкий сор, оставляя за ней след, как у улитки. Она искала сестру. Хотя знала — не найдёт. Но ноги сами несли её по коридорам, мимо спящих слуг, которые сжимались в комочки у стен, когда она проходила мимо, хотя она даже не смотрела в их сторону. Мимо галереи предков — портреты в тяжёлых рамах, глаза, которые следили за ней с каждой стены, — лица, слишком похожие на её собственное. Мимо запертых дверей, за которыми хранилось то, что она ещё не имела права видеть. Мать она нашла на маленькой кухне. Не в большой, парадной, где готовили для гостей и где пахло мукой и топлёным маслом. В той, куда Лауреяна приходила, когда не могла уснуть. Маленькая комнатка на первом этаже, за кладовой с соленьями, куда даже прислуга заглядывала редко. Здесь пахло травами — мятой, ромашкой, зверобоем, подвешенными пучками к потолку, — мёдом в запечатанном горшке и старым деревом, пропахшим десятилетиями. На столе — чашка чая, уже остывшего. Тонкая корочка затянула поверхность, и когда Мирана села, плёнка лопнула, выпустив едва уловимый пар. Сама Лауреяна сидела у окна, поджав под себя ноги, в халате — тёмно-синем, с вышитыми серебряными звёздами, который Мирана помнила с детства, — с распущенными волосами. Без макияжа, без украшений, без власти. Волосы, обычно уложенные в сложную причёску, падали на плечи седыми прядями — мать красила их, но по утрам всегда забывала. Сейчас она была не императрицей. Просто матерью, которая тоже не спала. Мирана знала — мать волнуется за сестру, хоть и не показывает. Но видела это по тому, как Лауреяна сжимала чашку — пальцы были белыми в суставах, побелели до костяшек. — Она уехала в столицу, — сказала Лауреяна, не оборачиваясь. — Вернётся через три дня. — Почему не сказала? — Мирана остановилась в дверях. Голос дрогнул — она ненавидела эту дрожь, ненавидела, что мать может слышать её слабость. — Ты бы дала ей уехать? — Нет. — Слишком быстро. Слишком честно. — Поэтому. Лауреяна повернулась. Её лицо без макияжа было другим — не старше, нет, но уязвимее. Под глазами — глубокие тени, почти синие. Губы потрескались. В глазах не было усталости — было что-то другое. Ожидание. — Садись, — сказала она, пододвигая стул. — Позавтракаем вместе. Без сестры. Мирана села напротив. Халат сполз с плеча, обнажив ключицу, но она не поправила. Ей было всё равно. Мать пододвинула к ней тарелку с лепёшками. Те самые. С мясом — тушёной говядиной, смешанной с луком и чёрным перцем. Мирана чувствовала запах — мясной, пряный, домашний, — но не аппетит. — Она оставила записку, — сказала Мирана. — Знаю. Это я посоветовала. Завтракали молча. Это был странный завтрак — не в беседке на маковом поле, где ветер доносил запах цветов и утренней росы, а здесь, при свете одной масляной лампы, которая коптила, оставляя на потолке чёрное пятно. За окном только начинало сереть — небо было мышиным, без единой звезды, с тяжёлыми облаками, которые обещали дождь. Лепёшки были вкусными. Тёплыми — мать разогрела их сама, на сухой сковороде, и корочка была хрустящей. Начинка сочилась соком, который капал на пальцы, оставляя жирные разводы. Мирана жевала и не чувствовала вкуса. Только текстуру — мясо на зубах, тесто на языке. — Ты знаешь, зачем она поехала? — спросила она. — Знаю. — Скажешь? — Нет. Коротко. Отрывисто. Как удар кинжала — без замаха, без предупреждения. Мирана откусила ещё кусок. Прожевала. Проглотила — ком встал поперёк горла, пришлось запить остывшим чаем. Чай был горьким, без сахара — мать пила его таким всегда. — Она вернётся? — спросила она тихо. В голосе проскользнуло то, что она никогда не позволила бы себе при посторонних. Уязвимость. Страх потерять. Почти детский. Лауреяна подняла глаза. Посмотрела на дочь так, что у той заныло под ложечкой. Тяжёлый взгляд — не жестокий, нет. Знающий. — Живой — да, — сказала мать. — А какой — не знаю. Мы все меняемся, Мирана. Она замолчала. Потом добавила уже другим тоном — сухим, деловым, тем самым, которым командовала армиями и подписывала смертные приговоры: — Сегодня тебя отвезут в Алтарь. Мирана замерла с куском во рту. Жевательные мышцы остановились. Хлеб превратился в безвкусную кашицу, прилипшую к нёбу. — Что? — Мы говорили об этом. Не делай вид, что не помнишь. — Мы говорили о том, что когда-нибудь я поеду в Алтарь. Не о том, что сегодня. Лауреяна отпила чай. Остывший. Такой, как она любила — почти холодный, с горьковатым привкусом заварки. Такой, какой ей не положено пить по статусу — императрице полагался свежий чай с мёдом и травами. — «Когда-нибудь» наступило. Твоя магия не проснулась. Миралейна пробудилась в шесть лет. Тебе — десять. Дольше ждать нельзя. Десять лет. Мирана знала. Каждую ночь перед сном она проверяла левую ладонь — нет ли там того сгустка крови, о котором говорила мать. Крошечной родинки, похожей на засохшую каплю, которая и была знаком Алисы, знаком пробуждения. Каждое утро просыпалась с надеждой — и с пустыми руками. — А если я не пробужусь? — спросила Мирана. Голос не дрожал. Но мог бы. — Пробудишься. — А если нет? Лауреяна поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул о фарфор — тонко, долго, заставив Мирану поморщиться от высокого звука. — Тогда останешься немагом, — сказала она ровно. Как о погоде. Как о том, что завтра будет дождь. — Сдашь экзамены. Поступишь в Нюкторн. Выучишься на убийцу без магии. Что тоже неплохо. — Это не «тоже неплохо». — Мирана сжала пальцами край стола. Дерево было тёплым от чашек — или от её собственных рук, побелевших в суставах. — Это позор. — Это жизнь. — Лауреяна встала. Стул скрипнул по каменному полу — протяжно, жалобно. — Через час выезжаем. Я поеду с тобой. Она вышла из кухни. Не оглянулась. Халат шелестел по каменному полу — сухой, дробный звук, который затих за поворотом, оставив после себя только тишину и запах остывшего чая. Мирана осталась сидеть, глядя на остывшую лепёшку. Сок застыл, превратившись в коричневое желе, которое покрылось тонкой плёнкой. Муха — откуда она взялась в начале зимы? — ползала по краю тарелки, тёрла лапки, оставляя невидимые следы. «Миралейна знала», — поняла она вдруг. — «Поэтому уехала. Не хотела прощаться». Она сжала кулак так, что ногти впились в ладонь. Тонкая боль — алая точка на линии жизни, почти невидимая, но ощутимая. А потом Мирана сделала то, чего не позволяла себе с пяти лет. Она заплакала. Не взахлёб, не с рыданиями. Тихо. Жадно закусив нижнюю губу, чтобы никто не услышал, чувствуя, как слёзы текут по щекам — горячие, солёные, — и падают прямо в остывший чай, расходясь кругами по тёмной поверхности. Она плакала от страха. От несправедливости. От того, что сестра уехала, а она осталась — одна, с ключом на шее и дневником под подушкой, который она так и не прочитала. Но через минуту она вытерла лицо рукавом халата — грубая ткань обожгла покрасневшую кожу — и встала. Поднимаясь к себе, Мирана на мгновение остановилась у двери в комнату сестры. Толкнула — дверь не была заперта. Внутри пахло Миралейной: лавандой, которой та опрыскивала подушку перед сном, чернилами и чем-то неуловимо сладким — может, духами, которые она получала в подарок от матери и никогда не использовала, только открывала флакон, чтобы вдохнуть. Комната была идеально чистой. Стол — пустым. Книги на полках — расставлены по алфавиту, как любила Миралейна. Кровать — заправлена с той же педантичностью, что и их общая. На подоконнике — засохший цветок в горшке, который Миралейна забыла полить перед отъездом. Мирана закрыла дверь. Не хлопнула — притворила тихо, почти бережно. И пошла в свою комнату. Собираться было нечего. Она стояла посреди своей спальни в одном белье — тонкие льняные штаны и короткая рубашка, которые носила под одеждой. Серое небо за окном не давало теней — свет был плоским, выцветшим, как старая тряпка, и комната казалась двухмерной, как рисунок на бумаге. Тени не падали, объём исчез — только линии, только углы. На кровати лежала одежда. Простая, грубая, тюремная. Штаны, рубашка, куртка — всё из серой мешковины, колючей на ощупь, как наждачная бумага. Мирана провела по ней пальцами — ткань царапала подушечки, оставляя белые следы, и пахла чем-то химическим — возможно, тем составом, которым выводили пятна. Без украшений, без карманов, без пояса. Даже пуговиц не было — только завязки, грубые, льняные, которые нужно было затягивать узлами. Она оделась медленно. Натянула штаны — они висели мешком, не по фигуре, собираясь складками в самых неожиданных местах. Рубашку — ворот натирал шею, пока не привыкнешь, и Мирана уже знала, что к вечеру здесь будет красная полоса. Куртку — короткую, с рукавами чуть выше запястья, чтобы не мешали двигаться. Ткань царапала кожу при каждом движении, и Мирана чувствовала каждую нить, каждое плетение, как будто одежда была соткана из колючей проволоки и сухой травы. Нож она выбрала заранее. Из пяти, что висели на полке, она взяла тот, что был короче всех, — тонкий стилет из черностали, почти игла, с рукоятью из чёрного дерева, обмотанной кожей ската. Его можно было спрятать в рукаве, в сапоге, под подушкой — он не давил, не мешал, становился частью тела. Лезвие было матовым, чёрным, почти не бликовало даже на солнце — в Алтаре, где свет горел всегда, это было преимуществом. Она спрятала его во внутренний карман, который нашила сама несколько лет назад. Маленький, плоский, между подкладкой и тканью — почти незаметный, даже если обыскивали. Она сшила его на всякий случай, после того, как Корвин рассказал историю о заключённой, которую убили в первый же день, потому что у неё не было оружия. Этот случай настал. Волосы собрала в высокий хвост — туго, так что кожа на лбу натянулась, и перетянула шнурком из сыромятной кожи, чтобы не лезли в лицо. В зеркало не смотрелась — стояло оно в углу, в тяжёлой раме, с потускневшей амальгамой, превращавшей отражение в размытое пятно. Не хотела запоминать себя такой. Хотела запомнить — другой. Она взяла с полки ключ от главных ворот. Повесила на шею — поверх рубашки, под куртку, чтобы не звенел. Коснулась губами холодного металла — привычный жест, который она не замечала за собой. Пусть висит. Пусть напоминает, кто она, даже когда будет спать на соломе. На мгновение её взгляд упал на дневник Ааны. Он лежал под подушкой — там, где она его оставила. Кожаный переплёт тускло блестел в утреннем свете. Мирана протянула руку — и отдёрнула. — Не сейчас, — сказала она вслух. — Когда вернусь. Она не знала, вернётся ли. Но сказала так, будто это было решено. — Я готова, — сказала она пустой комнате. Никто не ответил. Машина ждала во дворе. Бронированная. Чёрный металл, тонированные стёкла — настолько тёмные, что внутри царил вечный сумрак даже в солнечный день. Корпус был покрыт магическими рунами — слабо светящимися голубоватым светом, едва заметными при дневном свете. Защита от магии, от пуль, от взрывов. Стоимость такой машины равнялась годовому бюджету небольшого города. В салоне пахло кожей — дорогой, с едва уловимым запахом дубления и чуть сладковатым, химическим ароматом освежителя. Маленькая ёлочка из картона, качающаяся на зеркале заднего вида — единственная нелепая деталь в этом строгом, военном интерьере. Водитель даже не обернулся. Мирана сидела на заднем сиденье, мать — рядом. Меж ними — почти метр пространства, который никто не пытался сократить. Водитель был молчалив — его лица Мирана даже не видела, только затылок, коротко стриженный, с родинкой за ухом. Они ехали молча. Дорога заняла четыре часа. Мирана смотрела в окно, но не видела пейзажа — только своё отражение в затемнённом стекле. Бледное, с пустыми глазами, с хвостом, который выбился из туго затянутого шнурка и рассыпался по плечам. Губы были сжаты в тонкую нитку. Когда они выехали за пределы крепостных земель, пейзаж за окном начал меняться. Горы сменились равнинами — бескрайними, серыми, с редкими кустами, которые цеплялись корнями за каменистую землю. Потом равнины — пустошью. Выжженной, мёртвой, где даже трава не росла. Дорога стала хуже — ямы, колдобины, машину трясло, и Мирану начинало укачивать. — Дядя Лоэн знает? — спросила она, не поворачивая головы. — Да, — ответила Лауреяна. — Я буду убивать каждый день? — Если захочешь. Они — твои. Все. — Мать помолчала. Мирана помолчала. Провела ногтем по стеклу — осталась белая царапина, которая тут же исчезла, втянутая магией тонировки. — А если я не захочу убивать? Лауреяна повернулась к ней. Посмотрела долго — так, что Мирана почувствовала тяжесть этого взгляда на своей коже. Даже через куртку, через рубашку, через кожу — тяжесть, которая давила на рёбра, на сердце, на позвоночник. — Тогда зачем ты едешь? — спросила мать. И Мирана не нашла, что ответить. Остаток пути они молчали. Дорога виляла между скал, потом нырнула в ущелье, где даже днём царил полумрак. Стены ущелья были серыми, в красных прожилках — то ли руда, то ли древняя кровь, пропитавшая камень насквозь. Потом показались стены Алтаря. Серые, высокие, с колючей проволокой поверху — не простой, а магической, с рунами, которые слабо светились в сумерках, переливаясь алым и синим. Башни по углам — квадратные, без окон, с бойницами, из которых торчали стволы арбалетов. Ни флага, ни герба, ни опознавательных знаков. Алтарь не любил привлекать внимание. Он существовал в правовом вакууме — официально его не существовало, неофициально — о нём знали все, кому положено. Машина остановилась перед воротами. Они разъехались беззвучно — массивные створки из чёрного металла, покрытого чем-то, что не ржавело. Маслянистое, скользкое на вид покрытие — возможно, тоже магическое. Мирану обыскивать не стали. Кто бы решился? Она вышла из машины. В лицо ударил холодный ветер — равнинный, несущий запах сухой земли и чего-то ещё. Металла. Крови. Много крови — старой, въевшейся в стены, в землю, в воздух. Как дома. Двоим зелёным надзирателям Мирана улыбнулась своей пустой улыбкой. Когда машина уехала, и ворота закрылись, она позволила себе вдохнуть. Глубже, чем обычно. Воздух здесь был другим — тяжёлым, насыщенным, как перед грозой. Или как в комнате, где только что убили человека. Она не выглядела как обычная заключённая. Слишком прямая спина. Слишком спокойный взгляд. Потому что Мирана не была обычной заключённой. Она была принцессой крови, Алисой, наследницей Тьмы, которая пришла пробуждать магию на костях тех, кому не повезло родиться не в той семье. И кандалы на её запястьях были лишь данностью месту, а не её истинным состоянием. Она шла впереди надзирателей — двух парней в зелёной форме, совсем молодых, судя по неуверенным шагам и тому, как они переглядывались за её спиной. С поднятой головой. С лёгкой, почти расслабленной улыбкой на губах. Несмотря на кандалы. Несмотря на серую мешковину, которая натирала шею. Несмотря на камеры, которые ждали впереди. Выражение её лица нельзя было описать иначе как блаженство. Рот чуть приоткрыт, глаза смотрят вверх и в стороны, будто она видит что-то прекрасное там, где другие видели только серые стены. Она научилась изображать счастье у матери — много лет назад, когда поняла, что улыбка открывает двери быстрее, чем приказ. Иногда — даже железные. Двое зелёных надзирателей, которых направили в Алтарь месяц назад, знали, кто перед ними. Их инструктировали трижды. Но теория и практика — разные вещи. Перед ними стояла не просто заключённая. Сама принцесса империи. Они отличались лишь длиной волос — у одного до плеч, у другого коротко стриженный. Мирана сама вошла внутрь. Переступила порог — чугунная плита с выбитым рисунком чёрной луны, отполированная тысячами ног до зеркального блеска. Остановилась, огляделась. Коридор был длинным, с низким потолком, с трубами на стенах, по которым что-то текло — вода, пар или кровь. Капало где-то вдалеке — монотонно, успокаивающе. — Ну, мальчики, ведите. Где мои покои? Мальчики растерялись. К ним никогда не обращались столь фамильярно, особенно те, кто был по-настоящему выше по статусу. Тот, что с длинными волосами, первым вышел из ступора и неопределённо указал налево. Палец дрожал. — Камеры там, госпожа, — выдавил он. Мирана закатила глаза — медленно, с выражением, чтобы было видно даже в полумраке коридора. — Камеры — понятие относительное. Раз я в кандалах, может, хоть сделаем вид, будто я заключённая? Ведите меня, говорю. Мальчики вышли вперёд и повели её к камере. Она ничем не отличалась от других — тяжёлая дверь с маленьким окошком, зарешёченным толстыми прутьями, смотровое окно, затянутое мутным пластиком. Номер на двери — 247. В камере, рассчитанной на шестерых, были трое мужчин и две женщины. Мирана узнала тип убийц — не профессиональных, уличных. Тех, кто привык брать силой, потому что ничего другого не умел. Тех, чьи глаза уже потеряли человеческое выражение и смотрели на мир как на добычу. Самый крупный мужчина — татуировка на шее, паук, растянувший лапы к уху, — увидев Мирану, рассмеялся. Гулко, с присвистом, обнажив жёлтые зубы и красноватые дёсны. Захотел рассмотреть поближе — шагнул вперёд, схватил за волосы и поднял наверх, как котёнка. Кожа на голове заныла, но Мирана не вскрикнула. Только улыбнулась шире. — Что за букашка к нам проползла? — Голос у него был низкий, с хрипотцой — из тех, кто много пил и много кричал. Воняло от него перегаром, потом и чем-то кислым — может, немытой одеждой. — Дядь, — голос Мираны был почти ласковым, с той интонацией, которой она разговаривала с провинившимися слугами или с детьми, которые не понимают, что творят, — а ты знал, что только слабакам хватает наглости обижать детей? Она не скривилась от боли. На тренировках Корвин таскал её за волосы так часто, что она перестала замечать. На шестой месяц, кажется. Или на седьмой. Боль стала привычной — как утренняя чистка зубов. Быстрым движением — отработанным до автоматизма, повторённым тысячи раз на манекенах, а потом на живых мишенях, — она вонзила нож в горло амбала. Лезвие вошло легко, как в масло, — в ту самую яремную ямку, куда учила мать, — и вышло так же легко, оставив аккуратную дыру, из которой толчками забила кровь. Тёплая, густая — она забрызгала лицо Мираны, попала в рот, на ресницы, за воротник. Вкус был солёным, металлическим — она знала его. Мужчина рухнул на колени, потом на пол, сжимая горло руками, хрипя и булькая. Умер через пятнадцать секунд — вечность по меркам боя. Двое мужчин, которых не устроила смерть атамана, спрыгнули со своих мест. Один схватил табурет — и с размаху обрушил его на голову ближайшей женщины, которая не успела увернуться, лишь вскрикнула тонко и умолкла. Другой — пустую бутылку, горлышком вперёд, как нож. Умерли так же быстро. Первый получил нож в глазницу — глубоко, до мозга, и замер с открытым ртом и вытаращенными глазами. Второй — в шею, чуть ниже кадыка, где кожа тоньше всего, и он даже не успел закричать. Амбал — тот, первый — всё ещё дёргал ногой, когда Мирана повернулась к женщинам. Выжившие две — тощие, с чёрными кругами под глазами и слипшимися от грязи волосами — сделали вид, что ничего не видели, и отвернулись к стене, вжавшись в угол, как перепуганные мыши. Эта тактика не спасла их. Миране нужны были тела. Много тел. Мать говорила: пробуждение магии часто приходит через крайность — боль, страх, гнев, смерть. Чем больше смерти вокруг, тем выше шанс, что спящий дар проснётся. Она убила их быстро. Без злобы, без удовольствия. Просто — работа. Взмах ножа. Ещё взмах. Тёплая кровь на руках, чужой запах, чужой последний вздох. Убив пятерых, Мирана не почувствовала ничего. Ничего. Она стояла посреди камеры, по щиколотку в крови, с ножом в руке, и ждала. Ждала хоть какой-то реакции от собственного тела. Дрожи. Тошноты. Удовольствия. Хотя бы чего-то. Ничего. Как будто она выключила какой-то внутренний рубильник. Она попыталась расчленить трупы — как учила мать на манекенах. Сначала отчленить голову, потом руки, потом ноги. Надеялась, что вид распоротых животов, размозжённых костей, розовых лоскутов мышц и жёлтых прожилок жира разбудит магию. Её маленький нож из черностали был острым — он резал сухожилия и хрящи как масло, с тихим скрежетом, оставляя ровные срезы. Кости пришлось перерубать — со второго или третьего удара, с противным хрустом, от которого у нормального человека свело бы скулы. Шесть трупов превратились в куски мяса. Кровь застывала на полу липкими лужами, смешиваясь с серой пылью и мелким мусором. Мирана не почувствовала ничего, кроме усталости и желания помыться. Она вышла из камеры, оставив за спиной мясную лавку. Вытерла лицо рукавом — тюремная ткань впитала кровь, стала тёмной, тяжёлой, прилипла к коже. — Мальчики, уберитесь здесь, — попросила она почти вежливо и направилась в баню для особых гостей, не дожидаясь ответа. Мирана была здесь однажды — вместе с матерью. Они навещали дядю Лоэна, младшего брата Лауреяны, который теперь был главой тюрьмы. Ей тогда было семь, и баня показалась ей дворцом — розовый мрамор, золотые краны, рабыни с кувшинами, в которых плескалась вода, пахнущая розами и жасмином. Она помнила, как ныряла в большой бассейн с тёплой водой и мать не ругала её — в первый и последний раз. Она помнила, где находится баня. Четвёртый этаж. Золотая дверь. На четвёртом этаже было всего две двери: золотая и серебряная. Серебряная вела в кабинет Лоэна. Золотая — в баню. Между ними — пустой коридор с чёрно-белым шахматным полом, который казался бесконечным, когда ты ребёнок. За три года здесь изменилось только количество рабынь. Раньше их было около двадцати — девушки распаренные, расслабленные, с пустыми глазами, с повязанными вокруг талии полотенцами, с серебряными цепочками на лодыжках. Сейчас — одна. Она стояла у входа — тощая, бледная, с синяками на запястьях — старыми, жёлтыми, и новыми, фиолетовыми. И с тонкой белой полосой шва на лбу — ровной, как линия, проведённая по линейке. Признак павшей династии. Мирана остановилась. Посмотрела на девушку. Осанка — прямая, как струна, хотя тело говорило об обратном. Тонкие руки — не рабочие, не знавшие тяжести, с аккуратными ногтями, которые ещё не успели обломаться. Держала голову так, словно привыкла, что люди кланяются ей, а не наоборот. И смотрела — сквозь, а не на. Как будто мир вокруг был просто декорацией, которую она ждала, когда сменится. Представительница павшей династии. Мирана узнала этот тип сразу — по шву на лбу, по тому, как она стояла, по тому, как пыталась спрятать дрожь в кончиках пальцев. — Как тебя зовут? — спросила Мирана. — Лиана, госпожа. Голос был тихим, но ровным — без того надломленного отчаяния, которое Мирана слышала у других рабынь. — Ты была принцессой? Лиана не ответила. Только опустила глаза — длинные ресницы дрогнули, как крылья бабочки, и Мирана увидела, как в уголках глаз блеснуло что-то. Страх или гордость. Или то и другое вместе. — Не важно, — сказала Мирана, хотя было важно. Очень важно. Но сейчас не время. — Помой меня. Бывшая принцесса помогла ей снять грязное платье. Тюремная ткань прилипла к телу, пропитанная кровью, и отходила с влажным чмоканьем, оставляя на коже красные разводы. Смыла кровь — тёплая вода пахла железом и чем-то сладким, и Мирана смотрела, как бурые ручейки утекают в сливное отверстие, закручиваясь маленькими воронками. На белом мраморе пола оставались только чистые капли — прозрачные, без цвета, и они быстро испарялись в тёплом воздухе. Лиана мыла её молча. Губка из натуральной морской губки — мягкая, пористая — скользила по плечам, по спине, по рукам — везде, где была кровь. Тёплая вода стекала по телу, смывая чужую жизнь. Миране хотелось спросить, как она здесь оказалась, сколько лет прошло с тех пор, как её корону заменили тряпкой, помнит ли она вкус нормальной еды. Но она не спросила. Такие вопросы — для близких. Для сестёр. Лиана помыла ей волосы — мягко, перебирая пряди пальцами, смывая спекшуюся кровь, которая засохла корочками на затылке. Расчесала — деревянным гребнем с широкими зубьями, осторожно, чтобы не дёргать, распутывая узлы. Посушила — льняным полотенцем, белым, пахнущим лавандой, которое было мягче всего, что Мирана чувствовала на коже за последние часы. Одела в чистое платье, которое Лоэн приготовил для племянницы заранее — чёрное, простое, по фигуре, шёлковое, струящееся при каждом движении. Ткань была прохладной и гладкой, она не царапалась, не натирала — обнимала, как рука, которая хочет защитить. — Спасибо, — сказала Мирана, и Лиана удивлённо подняла брови. Рабыни не слышат «спасибо». Особенно в Алтаре. После они вместе направились в кабинет Лоэна. Кабинет Лоэна находился за серебряной дверью. Тяжёлой, массивной, с ручкой в виде волчьей головы — фамильный герб клана Тьмы по мужской линии. Когда Мирана толкнула дверь, та открылась с почтительным бесшумным скольжением. — Слышал, ты уже убила пятерых, — сказал Лоэн, даже не подняв головы от бумаг. Он сидел за массивным столом из чёрного дерева, заваленным папками и свитками. Рядом — пустой бокал для вина и наполовину пустая бутылка. На стене за его спиной висела карта империи — вся в булавках и пометках, которые Мирана не могла разобрать с порога. Красные, синие, зелёные флажки — каждый обозначал что-то: возможно, место казни, возможно, точку сбора, возможно, просто заметку на полях чужой жизни. — Но смотрю, ещё спишь, — продолжил дядя, откладывая перо. — Магия не проснулась. — Да, дядя. Ещё тихо. — Ничего. Не торопись. Алтарь — к твоим услугам. Лоэн наконец поднял глаза. У него были глаза матери — тёмно-карие, почти чёрные, с той же тяжестью во взгляде. Но в них не было того ожидания, которое Мирана видела у Лауреяны. Была усталость. Глубокая, въевшаяся, как табачный дым в шторы. Усталость человека, который видел слишком много смертей, чтобы они ещё могли его шокировать. И слишком много — чтобы они могли его согреть. — Спасибо. — Мирана помолчала, потом кивнула на Лиану, которая стояла у двери, опустив глаза в пол. — Могу я забрать эту рабыню? Лоэн перевёл взгляд на бывшую принцессу. Задержался на ней на секунду дольше, чем следовало — Мирана заметила это. Не вожделение, нет. Что-то другое. Узнавание? Воспоминание? Потом посмотрел на племянницу. — Конечно, забирай. Ты же моя племянница. Можешь даже не спрашивать. Делай что хочешь. В его голосе Мирана уловила не разрешение. Подтверждение того, что власть здесь у неё. Что кандалы только для видимости, что она не заключённая, как все эти несчастные за стенами. Она — гостья. Почётная. С правом убивать, забирать, перекраивать этот мир под себя. Мирана улыбнулась. Той самой улыбкой — блаженной и пустой, от которой у надзирателей бежали мурашки по коже, потому что никто не мог понять — радуется она или готовится ударить. — Теперь она не Лиана, — сказала Мирана, глядя на бывшую принцессу. Та вздрогнула — едва заметно, только плечо дёрнулось. — Теперь она Роуз. Имя пришло само собой. Простое. Красивое. С шипом. Выйдя из кабинета, Мирана взяла путь в столовую. Ей понравилось, что теперь можно не советоваться и не спрашивать чужого мнения. Клановое право — каждый имеет право голоса в этом месте не работал. Захотелось поесть? Идёшь в столовую, садишься за любой стол, берёшь любую еду. Не понравилось, что место занято? Убираешь того, кто сидит. Никто не спросит, почему. Никто не заступится. А рабыня следует за тобой — тихо, ступая босиком по каменному полу, не поднимая глаз. Столовая оказалась огромной. Высокий потолок с коваными люстрами, которые никогда не зажигали — только маленькие масляные лампы на стенах, разбросанные редко, так что углы тонули в полумраке. Длинные деревянные столы, грубые скамьи, гул голосов, смешанный со звоном мисок и деревянных ложек. Воздух был тяжёлым от запаха варёной капусты, дешёвого мяса и пота. Мирана огляделась. Все места заняты. Разумеется, все надзиратели знали, кем была «заключённая», что так свободно разгуливает по тюрьме в своём чёрном шёлковом платье, в сопровождении личной рабыни, с ножом, спрятанным в рукаве. Знали — и делали вид, что не замечают. Она выбрала отдалённый угол у стены, откуда открывался хороший обзор на все двери и был лёгкий доступ к выходу — главному и запасному. Стратегия — Корвин вдалбливал это в неё с первого дня обучения. Всегда знай, где выход. Всегда сиди лицом к двери. Всегда держи спину к стене, если можешь. Разумеется, этот угол был занят. Мирана могла попросить — точнее, приказать — встать. Или натравить на него охранников, которые стояли вдоль стен, изучая свои сапоги с огромным интересом. На крайний случае он мог подвинуться сам, увидев её. Но Миране было лень напрягать голосовые связки, и она не хотела создавать лишнего шума. Она устала. Хотелось есть. И спать. Потому она просто вонзила нож в сонную артерию сидевшего заключённого. Лезвие вошло мягко — как в масло, как в собственные мечты о тишине. Заключённый — мужчина лет сорока, с татуировкой на шее в виде паука (та же, что и у амбала в камере — может, братья, может, просто мода у уголовников), — истёк кровью, уронив голову в свою миску с баландой. Жидкость брызнула во все стороны, забрызгав сидящих рядом — жёлтые брызги на серых робах. Он медленно сполз на пол, оставляя на столешнице красный след и липкую лужицу, которая растеклась по дереву, впитываясь в трещины. Мирана шагнула ближе и перевернула ещё тёплый труп ногой — тяжело, с глухим стуком. Вытащив свой нож — чёрный, блестящий, ни капли крови не осталось на лезвии, магия черностали отталкивала влагу, — она коротким, точным движением попала в сердце того, кто секунду назад сидел рядом с пауком. Второй даже не охнул — осел на скамью с открытыми глазами и пузырящейся раной на груди, где ткань мгновенно пропиталась алым. — Принеси еды, — приказала Мирана, садясь на место трупа. Скамья была ещё тёплой — человеческое тепло, которое не успело остыть. И липкой. Она поморщилась, но не встала. Роуз поклонилась и пошла за едой — быстрым, скользящим шагом, не бегом, но и не прогулкой. Охранники, которые только осознали произошедшее, быстро появились рядом — двое, потом четверо, потом шестеро, в зелёной форме, с нашивками Алтаря на рукавах. Они начали убирать трупы и следы крови — подтащили тележку, сбросили тела, как мешки с углём, равнодушно и грубо. Кто-то протёр стол влажной тряпкой, не глядя на Мирану, — женщина с обветренным лицом, которая, наверное, убирала здесь десятилетиями. Роуз вернулась с подносом, на котором были несколько металлических блюдец с супом — жидким, оранжевым от дёшевого томата, пахнущим чесноком и дешёвыми специями, — и нарезанными фруктами. Яблоками, уже потемневшими, с коричневыми боками, и парой виноградин, сморщенных от времени, как старые лица. — А себе? — Мне? — удивилась Роуз. В её глазах мелькнуло что-то — не благодарность, нет. Недопонимание. Рабы не едят за одним столом с господами. — Да, принеси себе этой баланды. И сядь рядом. Мирана принялась за еду. Суп был пресным — соли не хватало, перца не было, только чеснок и томат, создающие иллюзию вкуса. Фрукты — безвкусными, водянистыми, словно их вымочили в воде перед подачей. Но она ела, потому что тело требовало топлива. А голова — отвлечения. Кровь вокруг неё засыхала, темнея с каждым мгновением, превращаясь в коричневые пятна на сером камне. Охранники вытирали пол, но запах — железистый, тяжёлый — оставался. Вскоре Роуз вернулась с ещё одним подносом и села рядом — на самый край скамьи, держа спину прямой, как и подобает бывшей принцессе. Миране это понравилось. В этом был вызов. Или привычка, которую не смогла сломать даже тюрьма. — Ешь, — сказала Мирана. — Завтра у нас будет много работы. Она не знала, какая работа их ждёт. Но знала — её магия должна проснуться. Или она умрёт, пытаясь. Роуз кивнула и поднесла ложку ко рту. Руки её не дрожали. Мирана улыбнулась — на этот раз вежливой улыбкой, тёплой, почти живой. В Алтаре ей нравилось. Здесь никто не притворялся. После обеда она отправилась в библиотеку. Не потому, что хотела читать — голова гудела после дороги, и единственным желанием было завалиться на койку и забыться сном без снов. Но мать учила: когда не знаешь, что делать, иди в библиотеку. Знание — это оружие, которое не тупится и не кончается. Мирана надеялась найти вдохновение. То, чего ещё не пробовала. Какой-то неизвестный ритуал, забытое заклинание, древнюю технику — всё, что угодно, что могло бы разбудить магию. Какой-то щелчок, удар, который запустит мотор, заставит кровь закипеть и дар, спящий в ней с рождения, наконец открыть глаза. Библиотека Алтаря располагалась в подвальном этаже — туда не доходил естественный свет, только масляные лампы на стенах, которые коптили и чадили, оставляя на потолке чёрные звёздочки копоти. Здесь было холодно, даже холоднее, чем в камерах, — холод, который пробирал до костей, заставлял дышать чаще и кутаться в куртку, хотя куртка была тонкой, тюремной, и не грела ровно ничего. Мирана перерыла стеллажи по истории магии — фолианты в тяжёлых переплётах, с металлическими уголками, пыльные, тяжёлые, пахнущие плесенью и затхлостью. По боевым искусствам — книги поменьше, с потрёпанными корешками, с рисунками, изображающими стойки и удары, которые она знала наизусть. По древним ритуалам — самые старые, с пергаментными страницами, пожелтевшими и ломкими, на которых буквы танцевали, как муравьи. Ничего. Она уже почти отчаялась, когда зашла в самый дальний угол, туда, куда даже смотрители заглядывали редко — судя по слою пыли на полу, толстому, как войлок, и паутине, которая облепила корешки. И нашла. Целый стеллаж, заставленный книгами о пытках. Они стояли плотно, как солдаты в строю, — кожаные переплёты, потрескавшиеся, выцветшие, с облупившимся тиснением. Некоторые были перевязаны верёвками, словно боялись, что содержимое вырвется наружу. От них пахло плесенью и чем-то ещё — старым, намного старше бумаги. Кровью, которая въелась в страницы навсегда. Химикатами, которыми пытались вывести пятна и только сделали хуже. Мирана провела пальцами по корешкам. Кожа была шершавой, сухой — она осыпалась под пальцами, оставляя на подушечках тёмную пыль. Названия — выцветшие до почти нечитаемых: одни можно было разобрать, только поднеся лампу вплотную. Некоторые страницы склеились — красновато-коричневыми пятнами, которые не смылись ни водой, ни временем, ни даже теми химикатами, которыми их пытались отчистить реставраторы. «Шёпот в агонии». «Сто способов сломать человека». «Анатомия страха». «Кровь как искусство». «Палачи древних империй». Она взяла пять — те, что выглядели наиболее многообещающе. Книги были тяжёлыми — свинцовая тяжесть, как будто между страницами залили не чернила, а свинец. Или кровь, которая застыла и стала плотнее обычной бумаги. Библиотекарь — старик с бельмом на левом глазу и дрожащими руками — не спросил, зачем она берёт эти книги. Только кивнул, записал в формуляр дрожащей рукой и отвернулся к стене. Он знал, кто она. И не хотел знать ничего лишнего. Мирана вернулась в свою комнату. Тёмную, сырую, с одним узким окном под потолком, через которое пробивался рассеянный свет — не солнце, а его бледная тень. Роуз сидела в углу на корточках, как обычно, грызя ноготь на большом пальце — единственная вредная привычка, которую она себе позволяла. Мирана бросила книги на койку — они упали с глухим стуком, подняв облако пыли. — Ты умеешь пытать? — спросила она, не глядя на бывшую принцессу. Роуз подняла голову. В её глазах не мелькнуло ничего — ни удивления, ни страха, ни отвращения. Только спокойная готовность. — Да, госпожа, — ответила она без колебаний. Голос был ровным, как струна. — Меня учили. Мирана не спросила, где и когда. Не спросила, кто были те, на ком она училась. Не спросила, помнит ли она их лица. Она взяла свой маленький стилет — почти иглу, с рукоятью из чёрного дерева — и уколола палец. Осторожно, чтобы не глубоко — только чтобы выступила кровь. Боль была тонкой, короткой, как укус комара, но из ранки выступила яркая, алая капля. Она перелистала книги, отмечая кровью те страницы, где описывались пытки, которые показались ей наиболее многообещающими. Рядом с каждым отрывком — алая точка, похожая на родинку. Кровь на пожелтевшей бумаге выглядела почти одинаково — свежая и старая, живая и мёртвая, они сливались в одно пятно. — Вот эти, — сказала она, протягивая книги Роуз. — Покажешь. И кивком указала на выход. У двери остановилась. Оглянулась на двух надзирателей в зелёной форме, которые дежурили в коридоре — те вытянулись по стойке смирно, даже не пытаясь скрыть напряжение. — Мальчики, — сказала Мирана. — Попросите для меня двести заключённых и свободную комнату. С инструментами. И побыстрее. Комната для пыток оказалась именно такой, как Мирана себе представляла. Низкий потолок, каменные стены с тёмными разводами — не плесень, кровь. Запах — смесь дезинфекции, горелой плоти и чего-то сладковатого, тошнотворного, что бывает, когда тело начинает умирать слишком медленно. Инструменты на стенах — разложены по размеру, от маленьких, похожих на стоматологические, до огромных, которые могли раздробить кость за один удар. Пятьдесят человек сразу. Остальные ждут в коридоре. Первые десять — разминка. Они ничего не знали. Пришли на ужин, а оказались здесь. — Роуз, проблема, — сказала Мирана, усаживаясь на скамью у стены. — Ты знаешь, что делаешь. Я — нет. Так что показывай и комментируй. Роуз кивнула. — Начнём с простого, — сказала она. — Доверие — лучший инструмент. И самый недооценённый. Эксперимент с доверием выглядел так: Роуз брала человека за руку, говорила, что всё закончится быстро, и делала вид, что развязывает верёвки. А потом отрезала палец. Второй. Третий. Человек кричал от предательства громче, чем от боли. Мирана смотрела. И пыталась понять — почему? Почему крик обманутого громче крика побитого? Что происходит в голове в тот самый момент, когда ты осознаёшь, что тебя обманули? Она не понимала. Но запоминала. Второй круг — сила. Роуз выбрала самого крупного мужчину, здоровяка с руками, похожими на окорока. Сломала ему руку. Потом — другую. Потом ноги. Он кричал так, что закладывало уши, и крик отражался от стен, усиливаясь, превращаясь в сплошной гул. — Человек привыкает к боли, — объясняла Роуз, вытирая лицо от крови — своей? чужой? Мирана не поняла. — Но не к беспомощности. Когда он понимает, что его сила ничего не значит — вот тогда он ломается. Третий круг — вода. Древняя, как мир. Роуз связала женщину — молодую, с красивыми глазами, которые через час стали пустыми — и начала лить воду на лицо. Капля за каплей. Медленно. Женщина задыхалась, захлёбывалась, дёргалась в верёвках, срывая ногти. — Тело не может отличить реальную угрозу от иллюзии, — сказала Роуз. — Если мозг верит, что тонет, он реагирует как при реальном утоплении. Всё остальное — просто вода. Час. Другой. Третий. Четвёртый. Крики отражались от каменных стен, многократно усиливаясь, превращаясь в сплошной гул, от которого закладывало уши. Запах крови смешивался с запахом пота, мочи, горелой плоти и ещё чем-то — сладковатым, приторным, что бывает, когда тело начинает умирать слишком медленно. Или когда психика, не выдерживая, захлопывается, как дверь, оставляя внутри пустоту. Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят. Мирана смотрела на всё это. Моргала — сухо, потому что воздух в комнате был слишком сухим от раскалённых инструментов. Дышала — через раз, потому что запах стал слишком плотным, слишком живым. Жила — в том смысле, что сердце билось, лёгкие работали, мозг фиксировал каждую деталь: как меняется цвет кожи, когда по ней проходится раскалённое железо. Как звучит крик, когда палец отделяется от руки. Как пахнет страхом — кисловато, остро, перебивая даже запах крови. Она пыталась сыграть удовольствие. Напрягала мышцы лица, заставляла себя улыбаться — широко, до боли в скулах. Пыталась издать какой-то звук — смех, вздох, хотя бы всхлип. Надеялась обмануть тело. Заставить его поверить, что ей нравится. Что отклик вот-вот придёт, что магия проснётся от этого спектакля, от этого фарса, который она разыгрывала сама для себя. Ничего. Крики, запах крови, мольбы о пощаде — мокрые, хриплые, срывающиеся на визг, — всё это скользило по ней, как вода по стеклу. Она видела. Слышала. Чувствовала — запах, вкус, текстуру чужой агонии. Но внутри оставалась пустота. Идеальная, стерильная, как операционная после тщательной уборки. Ни радости. Ни отвращения. Ничего. Только тишина.К концу четвёртого часа Мирана отдала приказ остановиться. Голос её не дрожал, но был чужим — будто говорила не она, а кто-то внутри, кто смотрел на всё это из своего укрытия. — Перерыв, — сказала она. Роуз вышла из круга. Её руки были красными до локтей — перчатки порвались на двадцатом человеке, и дальше она работала без них. На щеке — чья-то кровь, запёкшаяся корочкой. В волосах — что-то липкое, тёмное, блестящее в тусклом свете ламп. Дышала она ровно. Ни тени усталости в глазах. — Я ничего не чувствую, — сказала Мирана. Не вопрос. Констатация факта. Роуз посмотрела на неё. В её взгляде не было жалости, не было сочувствия. Было что-то другое — узнавание. — Вы хотели почувствовать? — спросила она. — Да. — Мирана помолчала. — Это плохо? — Зачем? — Затем, что магия просыпается через чувства. Через боль, через страх, через экстаз. — Мирана посмотрела на свои руки — чистые, без единого пятнышка крови. В отличие от рук Роуз. — Через что угодно, кроме пустоты. Миране не хотелось продолжать беседу и Роуз промолчал, боясь разозлить добрую госпожу. Они вышли из комнаты, оставив за спиной стоны полуживых тел и тяжёлый, липкий запах смерти, который въедался в одежду, в волосы, в кожу. В коридоре было прохладнее — Мирана вдохнула полной грудью, чувствуя, как лёгкие жжёт чистым воздухом после пыточной. — Завтра продолжим, — сказала она. Роуз кивнула. И пошла за ней, как тень. Ночью Миране не спалось. Не потому, что не хотела. Потому что не могла. Каждый раз, когда закрывала глаза, видела лицо Миралейны. Не тех, кого убила сегодня — те слились в одно кровавое пятно, в один крик, в один запах. Она видела сестру. Её глаза, когда та пробудилась. Ту тьму, которая вырвалась наружу вместе с шипастыми лозами — чёрными, блестящими, живыми, — которые рвались из её рук, как змеи, извиваясь в воздухе, ища жертву. И выражение лица Миралейны в тот момент. Не страх. Не боль. Не удивление. Удовольствие. Чистое, незамутнённое счастье человека, который наконец-то стал тем, кем должен был быть. Мирана тогда лёжа на холодной земле не могла пошевелиться. Не от страха — от зависти. Горькой, острой, как клинок, который вошёл под рёбра и остался там торчать, заживая неправильно. — Почему ты не плачешь? — спросила Мирана у потолка. Потолок молчал. Только трещина в штукатурке, похожая на изогнутую молнию, смотрела на неё пустым глазом. Где-то вдали, за стенами, кто-то стонал — негромко, протяжно, как ветер в трубе. Или больной. Или приговорённый к утренней казни. Или просто человек, которому было плохо. Роуз сидела в углу на корточках, обхватив колени руками. Она не спала тоже — Мирана видела, как блестят в темноте её глаза. Новое имя ещё не прижилось — Мирана всё ещё ловила себя на том, что мысленно называет её «девушка» или «рабыня». Но Роуз не возражала. Принцессы, ставшие рабынями, не возражают. Они кивают и благодарят за то, что им позволили жить дальше. И не спрашивают, почему их зовут чужим именем. — Госпожа, — позвала она тихо. Голос был сухим, без интонаций — ровная линия, без единого изгиба. — Что? — Это нормально. — Что нормально? — Не плакать. Не чувствовать. Мирана повернулась на бок в своей койке. Шея хрустнула — долго лежала в одном положении, глядя в трещину на потолке. Старый матрас провисал под ней, пружины впивались в спину. Посмотрела на девушку. В темноте её лица было не разглядеть — только силуэт, сжавшийся в комок у стены, и отблеск света из-под двери на скуле, резко очерчивающий кость. — Ты тоже ничего не чувствуешь? — спросила Мирана. — Да, госпожа. — Роуз даже не задумалась. — И ты в порядке? Пауза. Длинная, тяжёлая, как одеяло в жаркую ночь. — Я не знаю, что значит «в порядке», — сказала Роуз наконец. — Но я дышу. Я живу. Меня не бьют. Вы даёте мне есть. Возможно, для этого места это и есть «в порядке». — Ты не боишься этого? Себя? Роуз подняла голову. На мгновение Мирана увидела её глаза — бледно-голубые, почти белые, как у альбиносов, как у тех, кто слишком долго жил в темноте. В них не было страха. Не было ничего. Только та же пустота, которую Мирана чувствовала внутри себя. — Я никогда не боюсь, — сказала Роуз. — Бояться — роскошь. Позволить себе могут только те, у кого есть что терять. Мирана помолчала. В камере было тихо — только где-то далеко, за стенами, кто-то плакал. Глухо, надрывно, как ребёнок, который не понимает, почему его наказали. Или взрослый, который понимает слишком хорошо. — У тебя есть имя? Настоящее? — спросила Мирана, хотя знала, что не должна. — Было. Я его забыла. — Ты врёшь. В темноте повисла тишина. Тяжёлая, плотная, как вода. Мирана услышала, как девушка сглотнула — сухой комок протолкнулся по горлу с трудом, словно там что-то застряло. — Да, — сказала Роуз. Её голос дрогнул впервые за весь день — тонкая трещина в ледяной броне. — Вру. Но я не скажу. Простите, госпожа. — Не надо просить прощения за то, что хочешь оставить себе. — Мирана отвернулась к стене. Штукатурка была холодной, шершавой, с мелкими песчинками, которые впивались в щеку. — Я буду звать тебя Роуз. Так легче. — Как скажете, госпожа. — Меня зовут Мирана. — Хорошо, госпожа Мирана. — В голосе Роуз не было издевательства. Только принятие. Спокойное, безоговорочное, почти тёплое. Роуз кивнула из своего угла. Где-то за дверью послышались шаги — надзиратели менялись. Тяжёлые ботинки по каменному полу, лязг засова, короткие команды — «Смирно», «Вольно», «Смена». Снаружи, за решёткой под потолком, начало сереть. Сначала едва заметно — серый отсвет на серой стене. Потом ярче. Утро приближалось. Новый день. Новые убийства. Мирана закрыла глаза — веки были тяжёлыми, как свинцовые — и заставила себя не видеть лица. Не слышать крики. Не чувствовать запах. Ничего не вышло. Она увидела Миралейну. Ту, которая улыбалась, когда тьма вырывалась из её рук. Ту, которая уехала, даже не попрощавшись. Ту, которая, возможно, уже вернулась в крепость и спит на своей половине кровати, свернувшись калачиком, сжимая в кулаке прядь волос Мираны, которую отрезала, когда они были детьми, и никогда не выбрасывала. — Спокойной ночи, Миралейна, — прошептала Мирана в темноту. Никто не ответил.