Пробуждение. Часть 4

Сегодня Роуз показывала пытку под названием «колыбель Иуды». Мирана читала о ней в «Анатомии страха» — сухая, почти академическая глава, написанная языком отстранённым и безжалостным, как скальпель хирурга. Страницы были пожелтевшими, с рваными краями, некоторые — с пятнами, въевшимися настолько глубоко, что бумага стала хрупкой, как сухой лист. Гравюры изображали обнажённые тела в геометрически правильных композициях — треугольники, прямые углы, вертикали. Жертвы на этих картинках выглядели почти спокойными. Реальность оказалась проще. И страшнее. Конструкция, которую Роуз собрала вместе с двумя надзирателями, была проста до гениальности: деревянная пирамида с треугольным основанием, высотой по пояс взрослому мужчине. Сосновые брусья, тёмные от старости — почти чёрные в тусклом свете масляных ламп, — соединённые железными скобами, покрытыми толстым слоем ржавчины, которая шелушилась, если провести пальцем. На стыках — глубокие тёмные пазы, куда затекала кровь прежних жертв, смешиваясь с пылью и превращаясь в липкую чёрную смолу, въевшуюся в дерево навсегда. Вершину венчал железный наконечник — не острый, а тупой, специально затупленный. Мирана сначала не поняла зачем. Потом догадалась: острый убьёт быстро. Проткнёт кожу, мышцы, внутренности — и всё кончится за минуту, а то и меньше. Тупой будет рвать, а не резать. Растягивать мясо, раздвигать ткани, сдавливать сосуды, не давая умереть. Медленная, изобретательная жестокость, которая превращает тело в поле битвы между жизнью и смертью, где ни одна из сторон не может победить слишком долго. Пирамиду установили на деревянный поддон с вырезанным отверстием — туда стекала кровь и то, что выходило из тела естественным путём. Поддон был сделан из толстых дубовых досок, покрытых тёмным лаком, который треснул и облупился, обнажая голое дерево — местами светлое, почти белое, местами чёрное от въевшейся влаги. Под отверстием стояла медная ёмкость — старая, в зелёных пятнах окиси, с тёмной коркой въевшейся ржавчины на дне. Внутренняя поверхность ёмкости была неровной, с бугорками и впадинами, и при ударе она издавала глухой, неблагородный звук, больше похожий на стон, чем на звон. Мирана заметила, что ёмкость была неполной — кто-то использовал её до них. Много раз. На краях — вмятины, оставшиеся от ударов, и тонкая, почти незаметная паутина трещин, которые не пропускали жидкость, но держали в себе память о всех, кто наполнял их своим содержимым. Заключённого раздели догола. Роуз делала это безразлично, привычно — стянула штаны, сдёрнула рубаху через голову, не глядя на тело. Мужчина был крупным — широкие плечи, мощные руки, покрытые татуировками, которые когда-то были синими, а теперь выцвели до грязно-зелёного. На груди — грубый шрам, тянущийся от ключицы до солнечного сплетения, старый, давно заживший. Воин, подумала Мирана. Или бандит. В Алтаре это часто было одно и то же. Он не сопротивлялся. Смотрел в пол — в точку между своими босыми ногами, где каменные плиты были выщерблены ударами — чьими-то ударами, чьими-то отчаянными попытками вырваться, которые оставили здесь след навсегда. Только когда его поволокли к пирамиде, дёрнулся раз, другой — резко, всем телом, так что надзирателям пришлось схватить его за руки, сжать запястья стальными пальцами. И замер. Не от боли — её ещё не было. От инстинкта, который проснулся слишком поздно, когда тело уже поняло, куда его тащат, а мозг ещё отказывался в это верить. — Не бойся, — сказала Роуз тихо, почти ласково. Голос её был мягким, как у няньки, успокаивающей испуганного ребёнка. Только глаза оставались пустыми. — Кричать будешь потом. Она ловко завела его руки за спину, перекрестив запястья, и начала обматывать сыромятной верёвкой — той, что затягивается туже, если дёргаться. Верёвка была жёсткой, с мелкими заусенцами, которые впивались в кожу, оставляя микроскопические царапины. Мирана слышала, как она скрипит, когда Роуз затягивает узлы — сухой, неприятный звук, похожий на скрежет зубов. Верёвка впилась в запястья, оставляя белые полосы, которые тут же наливались красным — кровь прилила к сдавленным тканям, делая кожу горячей и чувствительной. Потом ноги — щиколотки связаны вместе, чуть выше колен — ещё один узел, чтобы не мог согнуть ноги в коленях. Потом петлю на шею — не затягивать, только придерживать, чтобы голова не моталась, чтобы он не мог отвернуться, закрыть глаза, уйти в себя. Верёвка на шее была шире, мягче — кусок старой ткани, свёрнутый в жгут, чтобы не пережимала дыхание. Не из милосердия. Чтобы не умер раньше времени. Пирамида стояла посередине комнаты. Три опоры расходились в стороны, упираясь в пол железными наконечниками, которые держали конструкцию мёртвой хваткой — даже когда жертва бьётся в агонии, сбрасывая с себя всё человеческое, пирамида не шелохнётся. Она была старой — Мирана видела потёртости на гранях, следы бесчисленных чисток, когда старую кровь смывали щёлоком, оставляя дерево чистым, но не белым. Белый цвет ушёл из этой пирамиды много лет назад. Вместе с невинностью тех, кто на неё всходил. Сверху, на перекладине, закреплённой в потолочной балке, висела верёвочная система — блоки и противовесы из кованого железа, покрытого тонким слоем масла, чтобы не ржавели и не скрипели. Противовесы позволяли поднимать и опускать жертву без лишних усилий — один палец, одно движение, и тело идёт вниз или вверх, сантиметр за сантиметром, подчиняясь чужой воле. Роуз проверила узлы — дёрнула каждый, ослабила, поправила, потянула за свободный конец, убеждаясь, что система работает плавно, без рывков. — Всё надёжно, госпожа, — сказала она. — Начинай. Роуз подвесила мужчину. Это заняло меньше минуты: она перекинула верёвку через блок, закрепила на карабине, затянула страховочный узел и — потянула. Тело оторвалось от пола с глухим звуком — не скрипом, не стоном, а чем-то средним, будто сама комната выдохнула. Он висел вниз головой, руки за спиной, ноги связаны. Медленно раскачивался — чуть-чуть, на волоске, кружась вокруг своей оси, — глядя на остриё внизу. Тупое, тёмное, с въевшимися бурыми пятнами. Кровь прошлых жертв, въевшаяся в железо, как память. В свете масляных ламп наконечник казался чёрным — только в тех местах, где металл был отполирован до блеска, он ловил отблески огня и вспыхивал алым, как тлеющий уголёк. — Опускай, — сказала Мирана. Роуз начала отпускать верёвку. Медленно. По сантиметру. Блоки скрипели — сухо, ритмично, как дыхание спящего человека, которому снится кошмар. Железный наконечник приближался к телу — к промежности, если быть точной. Мирана читала об этом. Пытка была придумана для мужчин, но работала на всех. Остриё входило туда, откуда человек появляется на свет. И выходило — куда душа покидает тело. Симметрия смерти, — подумала Мирана. —Красиво. Мужчина молчал. Тяжело дышал — ртом, часто, как загнанная лошадь после долгой скачки. Ноздри раздувались, втягивая воздух с присвистом. Он косился на верёвки — глаза бегали, пытаясь найти слабое место, узел, который можно было бы ослабить, — на собственные руки, которые не могли вырваться. Мышцы вздулись от напряжения, бицепсы налились кровью, верёвка заскрипела, но не поддалась. На потолок, где исчезал блок в темноте, — туда, где верёвка уходила в невидимое отверстие в балке, где лежали противовесы, тянущие его вниз с той же силой, с какой он пытался удержаться. На Мирану — и тут же отводил глаза. Короткий взгляд — секунда, не больше, — в котором был страх. Чистый, животный, без примеси ненависти. — Боишься? — спросила она. Он не ответил. Только сглотнул. Кадык дёрнулся раз, другой — сухо, со звуком, будто он глотал песок, — пошёл вверх, потом вниз, выдавливая слюну, которой во рту уже не было. — Жалко себя? Мужчина закрыл глаза. Верёвка скрипела, пропуская сантиметр за сантиметром. Мирана заметила, что Роуз работает с паузами — опустит на палец, ждёт. Опустит ещё — снова ждёт. Чтобы жертва чувствовала каждый миллиметр приближения. Слышала скрип блоков. Считала секунды до касания. Слышала собственное сердце, которое стучало всё быстрее и быстрее, отмеряя время, оставшееся до того момента, когда боль станет невыносимой. — Зачем? — выдохнул мужчина. Голос был чужим — высоким, срывающимся, почти детским, хотя ему было далеко за тридцать. — Зачем вы… — Пытаюсь проснуться, — честно ответила Мирана. — А ты помогаешь. Не благодари. Остриё коснулось тела. Мужчина замер. Всё тело обмякло — мышцы отпустили, плечи упали, голова свесилась на грудь, и Мирана решила, что он умер от страха. Такое бывало. Она читала в «Анатомии страха» — целая глава, посвящённая смерти от ужаса, с рисунками сердец, которые останавливались, так и не получив смертельной раны. Сердце останавливалось раньше, чем остриё успевало войти. Отказ организма, последняя милость, которую тело могло себе позволить, когда мозг отказывался принимать неизбежное. Но нет. Мужчина дышал. Тяжело, прерывисто, с присвистом — как будто каждое дыхание давалось ему через силу. Кожа на груди покрылась испариной — мелкими каплями, которые блестели в тусклом свете. Пахло от него — кисловато, остро, перебивая даже запах крови и железа. А потом наконечник вошёл глубже — на полсантиметра, на сантиметр, — и он закричал. Не сразу. Сначала издал звук — низкий, горловой, будто кто-то сжал его гортань изнутри, пытаясь выдавить крик наружу, но не до конца. Потом выдохнул — долгий, шумный выдох, — и крик вырвался. Тонкий, высокий, почти детский — от мужчины с татуировкой на шее, с руками, ломавшими рёбра в прошлой жизни, такой крик не ждёшь. В нём было что-то первобытное — звук, который издаёт живое существо, когда понимает, что спастись нельзя. Когда все пути закрыты, все молитвы остались без ответа, и остаётся только кричать, пока голос не сядет, пока связки не порвутся, пока лёгкие не опустеют. Он кричал и дёргался на верёвках, раскачиваясь, заставляя наконечник двигаться внутри. Каждое движение причиняло новую боль — остриё поворачивалось, давило на нежные ткани, разрывало то, что ещё не было разорвано. Каждая попытка уйти — усиливала давление. Верёвки врезались в запястья, оставляя кровавые полосы — кожа треснула, и из ранок сочилась кровь, смешиваясь с потом и падая на деревянный поддон мелкими алыми каплями. Мирана подалась вперёд. Локтями упёрлась в колени, сцепила пальцы в замок. Она смотрела. Впитывала. Как его лицо пошло красными пятнами — не от боли, а от натуги, от попытки не кричать, не дать этому звуку вырваться, подавить его, запереть внутри, где никто не услышит. Как жилы вздулись на шее — синие, извитые, как черви под кожей. Как кровь потекла — сначала тонкой струйкой, по капле, потом гуще, быстрее, собираясь на дереве тёмными каплями, срываясь вниз, на поддон, с которого они стекали в медную ёмкость. Кап. Кап. Кап. Капли падали в медную ёмкость с тихим, почти музыкальным звуком — глухим, бархатистым, похожим на удар по тамбурину. Мирана поймала себя на том, что считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. — Медленнее, — сказала она Роуз. Голос был чужим — она не узнала его. Тихим, почти ласковым. — Опускай медленнее. Роуз кивнула. Ослабила верёвку на палец. Блоки скрипнули — протяжно, жалобно, будто сама конструкция вздыхала. Крик изменился. Стал ниже, хриплее. Голос садился — связки сдавались быстрее, чем тело. Тонкие, перегруженные, они трещали, меняли тембр, превращая вопль в карканье, потом в шёпот, потом в беззвучное открывание рта — челюсть ходит вверх-вниз, а звука нет. Мужчина захрипел, закашлялся — горло пересохло, слюна загустела и больше не помогала — и вдруг заговорил. Быстро, сбивчиво, не разжимая зубов — шёпот, почти молитва, обращённая к кому-то, кого здесь не было. Мирана прислушалась. — …мама, мамочка, прости, я не хотел, я не знал, прости, прости, забери меня, забери, мне больно, мама… Голос срывался на каждом слове, хрипел, захлёбывался. Он плакал — Мирана видела слёзы на его щеках, прозрачные, смешивающиеся с кровью, которая засохла на подбородке. — О чём он? — спросила Мирана. — Просит о смерти, — спокойно ответила Роуз. Она стояла у блока, держа верёвку одной рукой — пальцы были белыми в суставах от напряжения, — другой вытирала лицо от пота. Движения были механическими, бездумными, как у заводной куклы. — Все просят смерти в конце. Сначала у них. Потом уже не у кого. Мужчина уже не кричал. Только хрипел и дёргался — мелко, судорожно, как рыба на льду, которую выбросили из воды и оставили умирать на солнце. Глаза закатились, видны были только белки — влажные, с набухшими красными сосудами, похожими на трещины на старом фарфоре. Кровь текла быстрее — остриё нашло что-то важное. Мирана видела, как изменился цвет — из алого в тёмно-вишнёвый, почти чёрный, густой, как сироп. — Что там внутри? — спросила Мирана. Голос её звучал ровно — как у студентки на лекции по анатомии. — Кишечник, — сказала Роуз. Голос её был таким же ровным, лекторским. — Если пойдёт дальше — пробьёт прямую кишку. Тогда начнётся сепсис. Он умрёт через несколько дней. Но он умрёт раньше. — От чего? — От боли. Или от разрыва сердца. — Роуз кивнула на грудь мужчины — та ходила ходуном, неровно, с провалами, с долгими паузами между ударами. — Видите? Аритмия. Ещё немного — и остановится. Мирана посмотрела на таймер — механический, с треснутым стеклом, который Роуз повесила на стену. Стекло покрывала тонкая паутина трещин, расходящихся от одного центра — как удар, от которого защитное стекло не выдержало, но не разбилось. Стрелки дрожали — механизм старел, спешил, отставал. С момента касания прошло двадцать минут. Она чувствовала каждую минуту — в напряжении спины, в сухости во рту, в том, как ныли пальцы, сцепленные в замок, как затекала шея от долгого неподвижного сидения. — Держи его ещё час. Роуз ослабила верёвку ещё на палец. Наконечник вошёл глубже. Мужчина вздохнул — глубоко, судорожно, как ныряльщик перед погружением в ледяную воду. И затих. Не умер — затих. Мирана всматривалась в его лицо. Он был в сознании — глаза блестели влажным блеском, зрачки сузились в крошечные точки, смотрели в потолок, не моргая. Губы шевелились — беззвучно, быстро, будто он читал молитву или считал до ста, чтобы не сойти с ума. — Что ты чувствуешь? — спросила Мирана. Он не ответил. Только губы шевельнулись — без звука. Одна буква. Потом другая. Мирана не разобрала. Может, «больно». Может, «мама». Может, что-то другое, на языке, которого она не знала. — Уходит в себя, — объяснила Роуз. — Тело ещё здесь, а голова уже там. В месте, где не больно. — А это возможно? — Да, госпожа. Перед смертью — часто. Мозг отключает болевые рецепторы. Защита организма — последняя, когда все остальные провалились. — Роуз помолчала, перехватывая верёвку, чтобы рука не затекла. — Только она не спасает. Он всё равно умрёт. Просто перестанет чувствовать за минуту-две до конца. Мирана задумалась. Провела пальцем по подлокотнику скамьи — дерево было шершавым, с занозами, которые впивались в подушечку, но не глубоко. Посмотрела на свои руки — чистые, с идеальными ногтями, без единой царапины. Контраст с руками Роуз — красными до локтей, в чужой крови, которая засохла в трещинах кожи. На медную ёмкость, которая наполнилась уже на треть — тёмная, густая жидкость, в которой отражался тусклый свет ламп, разбиваясь на мелкие блики. — Мне нужно, чтобы он кричал, — сказала она. — Чтобы чувствовал. — Тогда придётся вытащить и начать заново, — сказала Роуз. — На заживающих ранах боль сильнее. Тело помнит. И боится сильнее. — Поняла. Мирана встала. Мышцы затекли — она не заметила, сколько просидела неподвижно. В пояснице стрельнуло — острая боль, напоминание о том, что у тела есть пределы, даже если у разума их нет. Потянулась, хрустнув позвоночником — суставы щёлкнули сухо, как сломанные ветки под ногами. — Вытаскивай. Начинаем заново. Роуз кивнула и принялась за верёвки. Развязала узел на блоке — пальцы двигались быстро, привычно, — перехватила, потянула. Мужчина медленно пополз вверх — сантиметр за сантиметром, уходя от острия так же медленно, как к нему приближался. Когда наконечник вышел из раны, он вздохнул. Тихо, облегчённо — так вздыхают, когда боль наконец отпускает, хотя знают, что она вернётся. Так вздыхают дети, когда мама забирает их из школы — не от радости, а от того, что можно наконец выдохнуть. Он взглянул на Мирану. В его глазах не было ненависти. Не было злобы. Была мольба. Тихая, безнадёжная, как у человека, который уже всё понял, который знает, что чуда не случится, но не может не попросить. — Пожалуйста, — прошептал он. Губы дрожали, голос прерывался, как у подростка. — Убейте меня. Просто убейте. Не мучайте. Пожалуйста. — Не сейчас, — ответила Мирана. И кивнула Роуз. Верёвка снова пошла вниз. Крик вернулся. Более хриплый, более низкий — голос почти сел, но не сдавался. Он кричал долго — Мирана не считала время. Просто смотрела и ждала. Ждала, когда что-то щёлкнет внутри неё. Ничего не щёлкнуло. Ночью Мирана не спала. После пыточной она вернулась в камеру — ту самую, где убила первую пятёрку в свой первый день. Кровь давно отмыли — стены были серыми, без единого пятна, пол — выскоблен до белого камня. Но запах остался. Железо и кислая старость, въевшиеся в камни настолько глубоко, что никакой щёлок не мог их вытравить. Запах, который держался здесь годами — со дня открытия Алтаря, с первых казней, с первых криков, которые никогда не затихали полностью. Роуз молча постелила ей на койку чистое бельё — серое, тюремное, пахнущее щёлоком и ещё чем-то — сушёной лавандой, которую Роуз где-то раздобыла и крошила между простынями, чтобы перебить запах крови. Мирана легла, не раздеваясь. Платье было чёрным, пыльным — она не меняла его третий день. Ткань прилипла к телу, пахла дымом, потом и тем же железом, что и вся комната. В голове было пусто. Не тихо — пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, сняли шторы, вырвали розетки и только голые стены смотрят друг на друга, и между ними гуляет ветер, не встречая преград. Она не думала о мужчине на пирамиде. Не слышала его крик — он затих где-то по дороге из пыточной в камеру, растворился в коридорах, смешался с другими криками, которых здесь было тысячи. Не чувствовала запаха крови — выветрился, вымылся, выдохся. Ничего. Она лежала на спине, глядя в потолок. Трещина в штукатурке, похожая на изогнутую молнию, смотрела на неё пустым глазом. Штукатурка осыпалась по краям трещины — белая пыльца, которая сыпалась на подушку, если дул ветер. Где-то далеко за стенами кто-то плакал — глухо, надрывно, как ребёнок, который не понимает, почему его наказали. Или взрослый, который понимает слишком хорошо, знает, что заслужил, но всё равно не может сдержать слёз, потому что боль оказалась сильнее гордости. — Роуз, — позвала она. — Да, госпожа. — Голос из угла. Роуз не спала. Она вообще редко спала — Мирана заметила это на второй день. Дремала, сидя на корточках, прислонившись к стене, голову клала на колени, но стоило Миране пошевелиться, вздохнуть громче обычного — открывала глаза. Словно у неё внутри был встроенный датчик, который не позволял ей отключаться полностью. Словно она боялась, что, если заснёт, то проснётся уже не здесь. — Ты боишься меня? Пауза. Длинная, как коридор перед камерой смертников. Миране показалось, что она слышит, как Роуз обдумывает ответ. Перебирает слова, взвешивает, отбрасывает одни, выбирает другие. — Нет, госпожа. — Почему? — Потому что вы не убиваете без причины. Мирана усмехнулась в темноту. Усмешка вышла кривой — уголки губ поползли вверх, но радости не было. Зубы обнажились в коротком, мрачном оскале. — Откуда знаешь? Я же убивала на твоих глазах. — Нет, — спокойно ответила Роуз. Голос её был твёрдым, без тени сомнения. — Я видела тех, кому нравится. Они другие. У них взгляд меняется, когда они смотрят на кровь — становится масленым, влажным. Они облизывают губы. Они замедляют движения, чтобы продлить удовольствие. Вы — нет. Мирана повернулась на бок. В темноте лица Роуз было не разглядеть — только силуэт, сжавшийся в комок, и отблеск света из-под двери на скуле, резко очерчивающий кость. Свет был тусклым — дежурная лампа в коридоре, которую не гасили никогда. — А что я чувствую, по-твоему? — Ничего, — сказала Роуз. — Как и я. В камере стало тихо. Даже плач за стеной смолк — будто мир задержал дыхание, прислушиваясь к разговору. Даже ветер, который обычно гулял по вентиляции, стих. — Ты веришь в богиню? — Я верю в то, что вижу. — Роуз пошевелилась — зашуршала солома под ней. — Я вижу вас. Вижу, что вы ищете. И вижу, что внутри вас что-то есть. Просто вы пока не знаете, как это достать. Мирана закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Миралейны. Не той, которая уехала, даже не попрощавшись. Той, которая смеялась, когда тьма вырывалась из её рук чёрными шипастыми лозами. Счастье. Чистое, незамутнённое счастье человека, который наконец-то стал собой, который перестал ждать, перестал надеяться — просто взял и проснулся. Где-то в коридоре зазвенел ключ — надзиратели менялись. Тяжёлые ботинки по каменному полу — топ-топ-топ, — лязг засова, короткие команды, сказанные шёпотом, потому что в этот час даже надзиратели не хотели шуметь. Мирана села на кровати. Свесила ноги — пол обжёг холодом, от которого сводило пальцы. Каменные плиты были ледяными даже в середине дня — к ночи холод становился почти невыносимым, проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, забирался внутрь и оставался там до утра. — Сегодня у нас что по плану? — спросила она. — «Железная дева», госпожа, — сказала Роуз. — И «испанский сапог». Если успеем. — Успеем. — Мирана встала. Пол хрустнул под босыми ногами — мелкий мусор, которым никто не убирал. — У нас ещё куча времени. Магия не проснулась. Она подошла к маленькому зеркалу на стене — единственному, что разрешали заключённым. Амальгама была старой, с чёрными пятнами, в которых лицо исчезало, превращаясь в провалы. Посмотрела на своё отражение. Тёмные круги под глазами — почти чёрные, как синяки. Впалые щёки — скулы выступали так резко, что казались чужими. Губы потрескались — вчера она забыла пить. Сегодня тоже. — Может, я никогда не проснусь, — сказала она своему отражению. Отражение промолчало. На сто пятый день в Алтарь приехала мать. Мирана узнала об этом, когда в её камеру вошли двое надзирателей — те самые «мальчики», которые провожали её в первый день. С длинными волосами и коротко стриженный. За три месяца они почти не изменились — те же неуверенные взгляды, та же привычка переминаться с ноги на ногу, когда к ним обращаются. Только форма стала более потрёпанной — на локтях и коленях появились потёртости. Они не смотрели на неё — уставились в пол, в потолок, в стены, куда угодно, только не в глаза. Мирана знала эту тактику. Сама пользовалась, когда не хотела, чтобы враг видел страх. — Госпожа, — сказал длинноволосый. Голос его дрожал — едва заметно, но Мирана слышала. — Вас просят пройти в кабинет. Мирана перевела взгляд на Роуз. Та сидела в углу, обхватив колени. Кивнула — едва заметно, одним движением подбородка. Не спрашивала, брать ли её с собой. Знала, что нет. Коридоры Алтаря были пусты в этот час — между казнями и пытками, когда заключённых отводили на завтрак, а палачи отдыхали в своей комнате, где пахло табаком и дешёвым вином. Мирану никто не встретил. Только тени от ламп плясали на стенах, выхватывая из темноты то облупившуюся краску, то трещину в штукатурке, то чьё-то имя, выцарапанное на камне ногтями много лет назад. Да где-то капала вода — монотонно, как секундомер, отмеряя время, которое никто не считал. Кабинет Лоэна находился за серебряной дверью. Охраны не было — дядя не любил охрану. Предпочитал полагаться на свою репутацию. На тяжёлые шаги в коридоре, на слухи, которые передавались из уст в уста, на лица тех, кто пытался войти без спроса и больше не возвращался. Мирана толкнула дверь. Лауреяна ждала в кабинете Лоэна. Сидела в кресле — не в том, которое обычно занимал дядя, а напротив, у окна, выходившего во внутренний двор. Окно было зарешёчено — толстые железные прутья, вмурованные в камень, с наплывами ржавчины у основания. Сквозь них пробивался серый свет — пасмурный, без теней, как в забытьи. Мать пила чай — горячий, из нормальной чашки, с блюдцем и ложечкой. Фарфор был белым, с тонкой золотой каймой — Мирана узнала сервиз, которым пользовались только по праздникам. На столике рядом — тарелка с печеньем. Домашним, с корицей, от которого пахло уютом и чем-то невозможным в этих стенах. Запах детства, безопасности, субботних вечеров, когда они с Миралейной сидели в гостиной и читали книги, прижавшись друг к другу плечами. Увидев дочь, Лауреяна поставила чашку. Ложечка звякнула о край фарфора — тонко, жалобно, и этот звук рассыпался по кабинету, ударился о стены и затих. — Ты похудела, — сказала Лауреяна. — Я убивала. — Мирана не села. Остановилась посреди кабинета, скрестив руки на груди. Ковёр под ногами был мягким — после трёх месяцев на каменном полу она почти забыла, как это — чувствовать под ногами что-то, кроме холода и жёсткости. — Это не ответ. — Это правда. Лауреяна посмотрела на неё долгим взглядом. Смерила с головы до ног — как рекрута на смотре, как лошадь перед покупкой. Взгляд скользнул по осунувшемуся лицу, по тёмным кругам под глазами, по запавшим щекам, по рукам, исхудавшим и бледным. Потом перевела глаза на Лоэна, который сидел за своим столом, делая вид, что читает бумаги. Дядя был хорош в этом — сидеть тихо, не отсвечивать, не привлекать внимания. Умение, которое он отточил за десятилетия работы в Алтаре. — Оставьте нас, — сказала Лауреяна. Лоэн кивнул, отложил перо — аккуратно, в специальную выемку на подставке — и вышел. Не взглянул на племянницу. Дверь за ним закрылась с тихим, почтительным щелчком. — Садись, — сказала мать. Мирана села. Кресло было глубоким, мягким — кожа скрипнула под её весом, принимая тело, как принимают в объятия. После трёх месяцев на тюремной койке — тонком матрасе, набитом соломой, с пружинами, которые впивались в спину, — оно казалось облаком. Она утонула в нём, чувствуя, как напряжённые мышцы спины расслабляются против воли, как плечи опускаются, как уходит напряжение из шеи. — Магия не проснулась, — сказала Лауреяна. Не вопрос. Констатация факта. Голос был ровным, как у врача, сообщающего диагноз. — Нет. — Ты знаешь, что это значит? — Что я поеду в Нюкторн немагом. — Мирана сцепила пальцы. Руки были холодными — вечная мерзлота Алтаря въелась в кости, в суставы, в кровь, и никакое кресло не могло её выгнать. — Да. — Лауреяна помолчала. Её пальцы лежали на подлокотниках кресла — белые, с идеальными ногтями, без единого украшения. — Это не позор. — Вы так говорите, мам. — Мирана подняла глаза. Встретилась с матерью взглядом — впервые за долгое время не отводя глаз. — Но сами бы хотели остаться без магии? Лауреяна не ответила сразу. Отпила чай — маленький глоток, губы коснулись края чашки. Поставила чашку — аккуратно, на блюдце, без единого звука. Провела пальцем по краю, собирая невидимую пыль. Движение было машинальным — жест, который Мирана видела сотни раз, но только сейчас заметила, как он похож на её собственный. — Я не хотела бы, — сказала наконец мать. Голос стал тише. — Но я — это я. А ты — это ты. — Я — это вы. — Голос Мираны дрогнул. Комок встал в горле — твёрдый, горячий, мешающий дышать. — Ваша дочь. Ваша наследница. Продолжательница рода. — Ты — это ты, — повторила Лауреяна. Жёстче. Как приказ. Как заклинание, которое она пыталась внушить дочери с детства. — И если ты не чувствуешь ничего, когда убиваешь, может, это и есть твоя магия? — Пустота? — Мирана почти рассмеялась. Рот открылся в улыбке, но из горла вырвался только хрип — короткий, сухой. — Магия пустоты? — Никто — богиня пустоты, — сказала мать. — Ты писала об этом в письме. Помнишь? Ты обещала воспарить выше небес. Может, для этого нужно стать пустотой. Мирана замолчала. Она никогда не думала об этом так. Пустота — не отсутствие магии. Пустота — сама магия. Пустота — это Никто, мать их клана, та, кто убила трёх дев и сотворила из их тел небо, землю и подземное царство. Пустота — это то, что она чувствовала каждый день, каждую секунду, с того самого момента, как убила первую пятёрку в камере. То отсутствие дрожи в руках. Тот покой, с которым она смотрела на расчленённые тела. Та тишина в голове, когда другие сходили с ума от криков. — Я не знаю, как её пробудить, — сказала она. — А ты пробовала не пытаться? — Лауреяна поднялась из кресла. Платье её — чёрное, строгое, без единой складки — шелестнуло по ковру. Она подошла к дочери, остановилась в шаге. — Перестань искать. Перестань вымучивать. Перестань играть в палача, потому что думаешь, что так нужно. Просто будь собой. И если внутри тебя действительно магия — она проснётся сама. — А если нет? — Если нет — значит, нет. — Лауреяна посмотрела на дочь сверху вниз. В её глазах не было жалости — было что-то другое. Принятие. — Я всегда гордилась тобой. Вне зависимости от того, есть у тебя магия или нет. Мирана посмотрела на мать. Впервые за долгое время она позволила себе смотреть прямо, не отводя глаз, не прячась за пустой улыбкой, не играя роль. Просто смотреть. Видеть морщины, которые залегли глубже, чем три месяца назад. Седеющие пряди, которых раньше не было. Усталость, которую Лауреяна никогда не показывала прилюдно, но которая сейчас была написана на её лице крупными буквами. И впервые за долгое время она почувствовала что-то под рёбрами. Не боль. Не страх. Не радость.Тепло. Слабое. Почти незаметное. Как искра, которая гаснет, если на неё посмотреть. Как луч солнца в комнате, где все шторы задёрнуты, а щель в ткани пропускает узкую полоску света, которая ложится на пол и лежит там, никому не нужная, но живая. — Я попробую, — сказала она. Лауреяна кивнула. Подошла к дочери, обняла — сухо, по-военному, одна рука на плечо, другая на затылок. Объятие было коротким — три секунды, не больше. Но Мирана почувствовала, как мамины руки дрожат. Едва заметно. Только если знать, куда смотреть. — Привези сестру из столицы, — сказала мать. Голос её был твёрдым — только тени под глазами стали темнее, почти чёрными в тусклом свете кабинета. — Я не могу, — ответила Мирана. — Она уехала сама. — Я знаю. — Лауреяна отстранилась, отпустила плечи дочери. Сделала шаг назад. — Но если с ней что-то случится — ты единственная, кто сможет её вернуть. Мирана хотела спросить, что это значит. Хотела спросить, почему мать говорит так, будто прощается, будто они больше не увидятся, будто что-то необратимое уже случилось. Хотела спросить, почему Миралейна до сих пор не вернулась, почему мать сама не поехала за ней. Но не спросила. Испугалась ответа. В тот день Мирана покинула Алтарь. Сборы заняли десять минут. Она забрала свой стилет — тот самый, с рукоятью из чёрного дерева, обмотанной кожей ската. За три месяца лезвие ни разу не затупилось — черносталь держала остроту, только потемнела ещё больше, впитав в себя чужую кровь. Ножны из чёрной кожи, прошитые серебряной нитью, она пристегнула к поясу поверх платья. Взяла ключ от главных ворот, который висел на шее все три месяца. Металл стал теплее — или ей показалось. Коснулась губами — привычный жест, который она почти перестала замечать. Забрала книги из библиотеки — те самые, с пометками кровью. Пять томов, от «Шёпота в агонии» до «Анатомии страха». Роуз сложила их в холщовый мешок — плотный, грубый, с длинными лямками, чтобы можно было нести за спиной. Мешок пах пылью и старым деревом. Роуз шла следом, неся в руках потрёпанный томик стихов — единственное, что попросила взять с собой, — и маленький узелок с вещами, который помещался на ладони. В узелке была запасная рубашка, деревянная расчёска и засохшая ветка сирени, которую Роуз нашла во дворе Алтаря на второй день и хранила как память. Ветка была хрупкой, сухой, с мелкими почками, которые никогда не распустятся. Лоэн ждал у ворот. Стоял, скрестив руки на груди, глядя, как племянница выходит из дверей. Ветер трепал его седые волосы — сегодня он был без привычной тюремной фуражки, и без неё выглядел старше, усталее, чем обычно. Глубже залегли морщины у глаз, сильнее обозначились мешки под ними. — Приезжай ещё, — сказал он. В голосе не было насмешки — только простая, грубоватая забота человека, который не умел говорить иначе. — Обязательно, дядя, — ответила Мирана. — Только уже магом. Он кивнул. Не стал обнимать — только коснулся её плеча широкой ладонью. Тяжело. Тепло. И убрал руку. Чёрный автомобиль ждал у ворот — тот же самый, что привёз её три месяца назад. Машина была бронированной, с тонированными стёклами, с магическими рунами на корпусе, которые тускло мерцали даже при дневном свете — голубоватым, холодным сиянием. Из выхлопной трубы вился белый пар — холодный воздух Алтаря встречался с теплом мотора, и эта встреча рождала облачко, которое таяло в двух шагах от земли. Лауреяна сидела на заднем сиденье. Стекло было опущено — Мирана видела её профиль, прямой нос, сжатые губы, складку между бровями, которая появлялась, когда мать о чём-то напряжённо думала. — Живо, — сказала мать. — Время — деньги. Мирана забралась внутрь. Роуз — следом, прижимая к груди мешок с книгами. Водитель не обернулся — тот же молчаливый затылок, та же родинка за ухом, та же манера держать руки на руле ровно на десять и два часа. Автомобиль отъехал от серых стен. Мирана в последний раз посмотрела на Алтарь. Три месяца. Тысячи убитых — она перестала считать после двухсот, когда цифры потеряли смысл, стали просто цифрами на бумаге, которую она сожгла в пыточной печи. Никакой магии. Стены становились всё меньше, превращаясь сначала в серую полосу на горизонте, потом в точку, потом — в воспоминание. Ветер нёс запах сухой земли и полыни — такой же, как в первый день, когда она вышла из машины с кандалами на запястьях и пустой улыбкой на губах. Она не знала, плакать ей или смеяться. В итоге не сделала ни того, ни другого. Просто отвернулась к окну и стала смотреть, как горы сменяются равнинами, а равнины — дорогой домой. — Госпожа, — тихо сказала Роуз. — Вы в порядке? Мирана не ответила. Она смотрела в стекло — на своё отражение. Бледное, с тёмными кругами, с тонкими губами, с глазами, в которых не было ни страха, ни надежды. Чужое. Или своё — она уже не помнила. Грань между «я» и «не я» стёрлась где-то между первой камерой и сотой пыткой. — Я не знаю, что значит «в порядке», — сказала она наконец, почти слово в слово повторив Роуз из их ночного разговора.