Совет кланов. Часть 1

Они сидели за столом в общей комнате, плечом к плечу, как в детстве, когда боялись темноты и читали одну книгу на двоих, прижавшись друг к другу так, что невозможно было понять, где кончается одна и начинается другая. Стол был старым — дубовым, с тёмными потёками от чернил и царапинами, оставленными перьями и ножами. На его поверхности Мирана нашла взглядом свои детские инициалы, вырезанные кинжалом в семь лет — «М.Н.» рядом с «М.Н.», сестринскими, такими же кривыми и нетерпеливыми. Провела пальцем по буквам — дерево было гладким, отполированным годами, но углубления всё ещё чувствовались. Ноутбук Миралейны стоял посередине — чёрный, матовый, с потёртостями на углах. Экран горел ровным белым светом, от которого слезились глаза, если смотреть слишком долго. Мирана принесла свой — серебристый, почти новый, с царапиной на крышке (она уронила его в первый же день, и с тех пор он работал с лёгким, едва слышным жужжанием, как рассерженный шмель), — на всякий случай, чтобы не мешать сестре. Но в итоге они смотрели в один, потому что так было правильнее. Потому что их жизни снова сплетались в одну, как нити в руках Лауреяны. — Открывай, — сказала Мирана. Голос её был ровным, но внутри, под рёбрами, магия шевельнулась — не резко, не требовательно, а как спящий, который переворачивается на другой бок, чувствуя, что скоро пора вставать. Миралейна замерла. Её палец завис над мышкой — тонкий, бледный, с обкусанными ногтями, — но не нажимал. Минуту. Две. Три. В комнате было тихо — только часы тикали на стене да за окном шуршал ветер в маках. Где-то далеко, внизу, на кухне, звенела посуда — слуги готовили ужин. — Я боюсь, — призналась Миралейна. Голос её был тихим, почти шёпотом, как в детстве, когда она говорила о монстрах под кроватью. — Чего? — Что там будет «нет». Слово повисло в воздухе — маленькое, острое, как игла. Мирана почувствовала, как оно входит в грудь, не причиняя боли, но оставляя след. Она взяла руку сестры своей. Пальцы Миралейны были холодными — не от температуры, от напряжения, от того, что все сосуды сузились, пропуская только самую необходимую кровь. Кожа была сухой, шершавой — Мирана чувствовала каждую складочку, каждый крошечный шрамик. — Тогда мы придумаем что-нибудь другое, — сказала Мирана. — Но сначала нужно узнать. — Что? — Всё. Если не в Нюкторн — значит, не в Нюкторн. Если нет для нас места среди убийц — найдём другое. Мир большой. Миралейна сжала её руку в ответ — слабо, почти незаметно, но Мирана почувствовала. — Слишком большой. — Тем лучше, — сказала Мирана. — Больше места для нас. Миралейна кивнула. Нажала. Кнопка мыши щёлкнула — сухо, отрывисто, как выстрел в тишине. Мирана вздрогнула — всем телом, неожиданно для себя. Сайт Нюкторна загрузился медленно — будто академия не спешила делиться своими тайнами, проверяла, кто стучится, прежде чем открыть дверь. Белый фон, чёрные буквы, герб посередине: меч, весы, сердце, мозг, соединённые в круг серебряной нитью. И в центре — чёрная луна, такая же, как на гобелене в коридоре, такая же, как на ключе, который висел на шее у Мираны. — Красиво, — сказала Миралейна. — Страшно, — ответила Мирана. Миралейна перешла в раздел «Абитуриентам». Потом — «Результаты писем». Экран моргнул — на секунду погас, потом загорелся снова, — и перед ними открылась таблица. Десять тысяч имён. Десять тысяч строчек, выстроенных в алфавитном порядке, плотными рядами, как солдаты перед смотром. Десять тысяч судеб, сжатых до одного слова в последней колонке: «одобрено» или «отказано». Треть, наверное, одобрена. Треть от десяти тысяч — много. Но не для них. Для них существовало только одно слово — их собственное. Мирана выдохнула. Она не заметила, что задерживала дыхание. Лёгкие горели, в голове чуть кружилось — кислородное голодание, к которому она привыкла в Алтаре, но которое всё равно каждый раз пугало. — Ищи, — сказала Миралейна. Они искали по очереди. Мирана вела пальцем сверху вниз по строчкам фамилий — медленно, боясь пропустить, пропуская, возвращаясь назад. Миралейна — снизу вверх, потому что их фамилия была ближе к концу. Пальцы их двигались в такт, почти синхронно, как будто они всё ещё были одним существом, разделённым надвое. Строчка за строчкой. Имя за именем. «Аббас» — отказано. «Абрамс» — отказано. «Авдеев» — отказано. «Айтер» — одобренно. Мирана слышала, как тикают часы, как бьётся её сердце, как дышит сестра — часто, прерывисто. Встретились посередине. — Есть, — сказала Мирана. Её имя было на шестьсот седьмой строчке — она пересчитала трижды, потому что не поверила себе. «Мирана Пироп Натан». Последняя колонка: «ОДОБРЕНО». Буквы были чёрными, жирными, они светились на белом фоне, как угли в ночи. — И у меня, — сказала Миралейна. На строчку ниже. «Миралейна Родолит Натан». То же слово. Те же буквы. Та же судьба. Они посмотрели друг на друга. — Мы прошли, — сказала Мирана. Голос её дрожал — впервые за много дней. Не от слабости. От осознания. От того, что дверь, которую они так долго ждали, наконец открылась. — Мы прошли, — повторила Миралейна. Голос её дрожал сильнее. Не от страха. От облегчения. От того, что все эти годы ожидания, тренировок, слёз, крови, пыток, смерти — не зря. Мирана хотела обнять сестру. Руки уже поднялись, пальцы уже коснулись плеча Миралейны — но та напряглась, вся, каждой мышцей, от макушки до пят. Мирана отдернула руку, будто обожглась. В последние дни Миралейна не любила прикосновений. Не могла их выносить. Слишком свежи были следы чужих рук на её коже — невидимые, но живые, пульсирующие, как открытые раны. Мирана понимала. Не обижалась. Просто взяла её за руку — туда, где прикосновение было безопасным, на запястье, где кожа была чистой, — и сжала. — Спасибо, — сказала Миралейна. — За что? — Что не ушла. Что вернулась. Что убила его. — Я убила бы всех, — сказала Мирана. — Весь мир, если бы он посмел тебя тронуть. Миралейна посмотрела на неё. В глазах блеснуло что-то — не улыбка, но её тень. — Тогда мир может спать спокойно, — сказала она. — Пока я жива. Мирана перевела взгляд на экран. Всмотрелась в строчку, в слово, которое решило их судьбу. — Ни даты, — сказала она. — Ни адреса. Ни списка вещей. — Ничего, — согласилась Миралейна. — Только одно слово. Они перечитали страницу трижды, потом ещё раз, надеясь найти примечание, сноску, хоть какой-то намёк на то, что делать дальше. Ничего. Только таблица, только имена, только чёрное «одобрено» на белом фоне. — Что теперь? — спросила Мирана. — Не знаю. Наверное, они пришлют письмо. Или курьера. Или просто появится дверь в стене, и мы должны будем в неё войти. — Ты читала слишком много сказок. — Это Нюкторн, — сказала Миралейна. — Здесь сказки становятся былью. И кошмары — тоже. Мирана закрыла ноутбук. — Пойдём, расскажем матери. Они встали одновременно — как всегда, когда что-то важное случалось в их жизни. Стулья скрипнули по полу, задвигаясь обратно под стол. Мирана поправила скатерть — машинально, потому что мать не любила беспорядка, даже такого маленького. — Мирана, — позвала Миралейна, когда они уже были в дверях. — Мм? — А если бы было «нет»? Что бы ты делала? Мирана обернулась. Посмотрела на сестру — на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на тонкую шею в чёрных синяках, которые ещё не прошли до конца. — Пошла бы с тобой в другое место, — сказала она. — Или осталась бы здесь. Неважно. Главное — чтобы мы были вместе. Миралейна кивнула. Медленно. Серьёзно. — Хорошо, — сказала она. — Потому что я тоже. Лауреяна ждала их в беседке в ромашковом поле. Солнце только поднялось — край оранжевого диска касался горизонта, разливая по небу розовые и золотые полосы, — и цветы ещё не раскрылись полностью. Они стояли плотными бутонами — белыми, тяжёлыми, с каплями росы на лепестках, которые сверкали, как крошечные бриллианты. Ветер был слабым — только чуть шевелил стебли, заставляя их кланяться, и доносил запах мятой, влажной землёй и чем-то сладковатым — мёдом или цветочным нектаром, или, может быть, самой утренней свежестью. Беседка была старой — деревянной, с резными столбами и крышей, покрытой черепицей, на которой местами вырос мох. Её построил ещё прадед Лауреяны, и с тех пор она стояла здесь, переживая бури, засухи и войны. Дерево почернело от времени, но держалось крепко — ни трещины, ни щели. Внутри стоял круглый стол из того же дерева, накрытый белой скатертью с вышитыми по краю чёрными полумесяцами. На столе, как всегда, были лепёшки — румяные, с хрустящей корочкой, посыпанные кунжутом и чёрным тмином. Фрукты — яблоки, груши, гранаты, разрезанные пополам, так что зёрна блестели рубиновыми каплями. Кувшин с молоком — глиняный, покрытый глазурью, с отбитым носиком, который склеили ещё до рождения Мираны. И маленькие пиалы с вареньем — малиновым, смородиновым, вишнёвым, каждое с деревянной ложкой, украшенной резьбой. Лауреяна сидела во главе, прямая, как копьё, в чёрном платье с высоким воротником — том самом, в котором она встречала их после Алтаря. Волосы были убраны в сложную причёску — в столице она такую не носила, ограничиваясь строгим пучком, но дома позволяла себе больше, заплетала косы и укладывала их короной вокруг головы. Серебряные нити в волосах блестели на солнце, и Мирана вдруг подумала, что мать стареет. Раньше она не замечала. — Садитесь, — сказала Лауреяна. — Выглядите так, будто увидели призрака. Голос её был ровным, но Мирана уловила в нём напряжение — едва заметное, как дрожь струны, которую тронули пальцем. Мирана и Миралейна сели напротив. Скамья была тёплой — солнце нагрело дерево, и оно пахло смолой и летом. Переглянулись — тот долгий взгляд, которым близнецы обмениваются, когда не могут сказать вслух то, что думают. — Мы получили ответ из Нюкторна, — сказала Мирана. Лауреяна не подняла бровь. Не замерла. Только отставила чашку — фарфоровую, тонкую, с золотым ободком, которую ей подарил император в день свадьбы, — на блюдце. Чай был горячим — пар поднимался над чашкой, изгибаясь в воздухе, как призрак. — И? — Одобрено, — сказала Миралейна. — Обе. Тишина. Такая, какой Мирана не слышала никогда. Даже птицы замолчали. Даже ветер затих. Даже маки замерли, будто прислушиваясь. Только сердце билось где-то в горле, отмеряя секунды — бух, бух, бух. Лауреяна смотрела на них долгим взглядом — тёмным, изучающим, как у врача перед сложной операцией, как у палача перед казнью, как у матери, которая видит своё дитя впервые после долгой разлуки и пытается понять, что изменилось. — Я знала, — сказала она наконец. Голос её был тихим — тише, чем обычно, — и в нём не было торжества, к которому Мирана привыкла. Только что-то другое. Облегчение. Или, может быть, усталость. — Откуда? — спросила Мирана. — Потому что вы мои дочери. И тогда случилось то, чего Мирана не видела никогда. Лауреяна улыбнулась. Не той сухой, дежурной улыбкой — уголками губ, которую она использовала на приёмах. А настоящей. Тёплой, почти растерянной, будто она забыла, как это делается, и пыталась вспомнить. Глаза её заблестели — на секунду, не больше, — и Миране показалось, что она сейчас заплачет. Но Лауреяна не заплакала. Императрицы не плачут. Она поднялась, обошла стол и обняла их обеих сразу — так, как умела только она: сухо, жёстко, по-военному, без лишней нежности, но Мирана почувствовала, как мамины руки дрожат. Едва заметно — только если знать, куда смотреть. Платье Лауреяны пахло лавандой и чернилами, и этим особым запахом — материнским, который невозможно перепутать ни с чем. — Вы будете учиться в лучшей академии этого мира, — сказала Лауреяна. — Вы станете убийцами, которых будут бояться и уважать. Вы — моё продолжение. Моя гордость. Она отстранилась, посмотрела на каждую по очереди — на Мирану, на Миралейну, снова на Мирану. В её глазах не было слёз, но было что-то другое. Что-то, что Мирана не могла назвать. — Но сейчас — ешьте. Вы худые как щепки. Мирана послушно взяла лепёшку — тёплую, маслянистую, с хрустящей корочкой, которая осыпалась крошками. Откусила. Тесто было мягким, сдобным, с привкусом тмина и кунжута, которые хрустели на зубах. Желудок отозвался теплом — спасибо, наконец-то. — Мам, — сказала Миралейна, отодвигая пиалу с вареньем, которое она даже не попробовала. — Там не было никакой информации. Ни даты, ни места, ни списка вещей. — Так и должно быть, — ответила Лауреяна. Она налила себе чай — тонкая струйка, золотисто-коричневая, с запахом бергамота, — и отпила маленький глоток. — Нюкторн не любит определённости. Они проверяют, как вы справляетесь с неизвестностью. — И что нам делать? — Ждать. — Лауреяна поставила чашку, провела пальцем по краю. — — Я не люблю ждать, — сказала Мирана. — Привыкай. В Нюкторне придётся ждать многого. Результатов, приказов, разрешения на убийство. Мирана помолчала, пережёвывая лепёшку. Мясо было сочным, сок капал на пальцы, оставляя жирные разводы. — Шестнадцатого августа вступительные экзамены. Выдвигаемся четырнадцатого, — сказала Лауреяна, отпивая чай — горячий, из фарфоровой чашки, которую ей подарил император в день свадьбы. — Откуда вы знаете? — Я императрица. Я должна знать. Мирана не стала спорить. — Какой у вас вес и рост? — спросила Лауреяна вдруг, переходя с материнского на деловой тон так же легко, как меняют платье. — Сто пятьдесят шесть, — сказала Мирана. — Двадцать килограммов. — Сто пятьдесят восемь, — сказала Миралейна. — Двадцать два. Лауреяна покачала головой — медленно, с сожалением, которое не высказала вслух. — Вы слишком худые. В Нюкторне нужно быть сильными. Я приглашу мадам Линс — сошьёт вам форму. И вы будете есть три раза в день, даже если не хочется. — Мам, мы едим, — сказала Мирана. — Ты ешь как воробей. А Миралейна и вовсе не ест. Миралейна опустила глаза. Вид у неё был виноватый — такой, как в детстве, когда она разбила вазу и боялась признаться. Она действительно почти не притронулась к еде после возвращения из столицы — только пила чай и иногда откусывала крошечный кусочек хлеба, который жевала так долго, что он превращался в кашицу. — Я постараюсь, — сказала она тихо. — Постарайся, — ответила Лауреяна. — Ради меня. Ради Нюкторна. Ради себя. Завтрак закончился в молчании. Но это было не то тяжёлое молчание, которое бывает перед ссорой. Не то пустое, от которого хочется кричать. Спокойное. Домашнее. Такое, когда можно просто сидеть и есть, чувствуя тепло близких рядом. Мирана жевала лепёшку и смотрела на маковое поле. Ветер качал цветы, и они казались морем крови — алым, бесконечным, колышущимся в такт её дыханию. Она думала о том, что через несколько месяцев будет далеко отсюда. В академии. Среди чужих. Одна — но не одна, потому что Миралейна будет рядом. Всегда. Как и было обещано. Она надеялась. Королевская портниха приехала на следующий день. Мирана услышала её раньше, чем увидела — сухой, цокающий стук каблуков по каменному полу, отрывистые команды слугам, шуршание коробок с тканями. Голос у мадам Линс был скрипучим, как несмазанная дверь, и таким же бескомпромиссным. Мадам Линс была маленькой, сухой женщиной лет шестидесяти, с быстрыми пальцами и колючим взглядом — тёмно-карим, почти чёрным, без единого проблеска тепла. Волосы её были собраны в тугой пучок на затылке, заколотый костяными шпильками, и ни один волосок не выбивался. Она обшивала императорскую семью тридцать лет и ни разу не получила выговора — что в их кругах считалось подвигом. Говорили, что она шьёт платья для призраков, потому что только они могут быть идеальными заказчиками — не спорят, не капризничают, не меняют размер в последний момент. Мирана видела её всего дважды: в пять лет, когда мадам Линс снимала мерки для её первого парадного платья — белого, с кружевами и шёлковыми лентами, от которого у неё тогда чесалась шея, — и в семь — для траурного наряда после смерти бабушки. Чёрное платье, чёрные туфли, чёрная лента в волосах. Мадам Линс тогда молчала всю примерку — в первый и последний раз. — Девочки, — сказала мадам Линс вместо приветствия, переступая порог их общей комнаты. — Раздевайтесь. Примерочная была обустроена в малой гостиной — той самой, где они делали уроки с учителем истории. Мебель отодвинули к стенам, освободив центр. Зеркала во всю стену — трёхстворчатые, в тяжёлых деревянных рамах, — отражали комнату бесконечное количество раз, создавая иллюзию коридора, уходящего в никуда. Подиум из тёмного дерева — низкий, широкий, с потёртой от множества ног поверхностью. Столик с булавками — десятки, сотни, натыканными в подушечку из красного бархата, — сантиметрами, свёрнутыми в аккуратные рулончики, и образцами тканей — квадратиками чёрного, серого, тёмно-синего, каждый с номером и составом. В углу стояла Роуз с подносом, на котором лежали горячие полотенца — влажные, пахнущие лавандой и ромашкой, сложенные стопкой, от которой поднимался пар. Мадам Линс требовала, чтобы перед примеркой кожу распаривали — так ткань ложилась лучше, а мерки были точнее. — Вы выросли, — сказала портниха, окидывая Мирану взглядом, который был ощутим физически — как прикосновение холодных пальцев. — Но не там, где надо. Грудь — ноль. Бёдра — ноль. Кожа да кости. — Я убиваю, а не танцую, — ответила Мирана, снимая платье через голову. Ткань шелестела, наэлектризованная, волосы встали дыбом. — Для убийства тоже нужна сила. А где сила — там и мышцы. А где мышцы — там объём. — Мадам Линс щёлкнула пальцами — сухо, отрывисто, как выстрел. — Руки в стороны. Мирана послушалась. Встала на подиум босиком — доски были тёплыми, почти горячими, нагретыми солнцем, которое било в окна с утра. Портниха обмеряла её запястья, локти, плечи, шею — быстро, профессионально, не глядя на результаты, потому что всё держала в голове. Сантиметр скользил по коже — влажный, прохладный, оставляющий за собой мурашки. Иногда мадам Линс останавливалась, проводила пальцем по кости, что-то бормотала себе под нос — неразборчиво, на языке, которого Мирана не знала. — Ваша сестра тоньше, — сказала портниха, переходя к Миралейне, которая уже стояла на подиуме, обхватив себя руками за плечи. — Я больше тренируюсь, — сказала Мирана. — Нет, — ответила мадам Линс, натягивая сантиметр на бедре Миралейны. — Вы просто хуже едите. Мирана решила промолчать. — В Нюкторне нужно много двигаться, — продолжала портниха, делая пометки в блокноте — маленьком, кожаном, с серебряным карандашом на цепочке. — Ткань должна тянуться, но не растягиваться. Швы — быть плоскими, чтобы не натирали. И никаких кружев. Кружева — для балов. — Мы не собираемся на балы, — сказала Миралейна. — В Нюкторне бывают балы, — возразила мадам Линс. — Тёмные, с масками, где никто не снимает оружия. Но платья для таких балов шьют другие портные. Не я. Они подобрали ткань. Чёрную — разумеется, чёрную. Несколько оттенков: антрацит, вороново крыло, ночная тьма. Мирана перебирала образцы — пальцы скользили по материи, чувствуя разницу: плотный, жёсткий, почти как холст, для неё — чтобы держал форму, не сковывал движений, был второй кожей. И мягкий, почти невесомый, струящийся, как вода, для Миралейны — чтобы не натирал шрамы, не давил на синяки, не напоминал о том, что было. — Будет три комплекта: парадный, повседневный и для боя, — сказала мадам Линс, делая пометки в блокноте мелким, убористым почерком, который Мирана не могла разобрать даже с близкого расстояния. — В Нюкторне не любят яркие цвета. Чёрный, серый, тёмно-синий. Всё. — А красный? — спросила Мирана. — Красный — цвет крови, — сказала мадам Линс, поднимая на неё глаза. — А кровь — не одежда. Портниха обернулась к Миралейне. — Как вы носите волосы? — Высоко, — ответила та. — Низко, — сказала Мирана одновременно. Мадам Линс посмотрела на них обеих — долгим, тяжёлым взглядом, от которого Миране захотелось отступить на шаг. — Решите между собой. В академии будет некогда спорить о причёсках. Там будут другие споры. — Она помолчала, потом добавила уже тише: — С более острыми предметами. Мадам Линс убрала сантиметр — свернула его аккуратно, закрепила резинкой, положила в специальный футляр. Закрыла блокнот — кожаная обложка издала тихий, уютный звук. — Через три дня будет готова первая партия. Остальное — через две недели. — Спасибо, — сказала Миралейна. — Не благодарите. Это моя работа. Она кивнула и вышла, не прощаясь — сухая, прямая, как спица, в чёрном платье, которое было сшито так, что казалось, будто оно выросло на ней, как вторая кожа. Каблуки её цокали по коридору — цок, цок, цок — и затихли где-то в конце, у лестницы. Роуз подала Миране горячее полотенце — вытереть лицо от пыли, которую подняла портниха. Полотенце было влажным, пахнущим травами, почти обжигающим. — Терпеть не могу примерки, — сказала Мирана, прижимая ткань к щекам. — Никто не любит, госпожа, — ответила Роуз. — Мадам Линс любит. — Мадам Линс — исключение. Мирана усмехнулась. Впервые за несколько дней. Уголки губ поползли вверх, и она не стала их сдерживать. После примерки Мирана поднялась к себе. Не в общую комнату, где Миралейна читала книгу — толстый том в кожаном переплёте, с потрескавшимся корешком, который она принесла из библиотеки на прошлой неделе и всё никак не могла закончить. В свою отдельную спальню — ту, где на полу всё ещё лежал матрас, на котором спал Дамиан. Комната встретила её тишиной — не той пустой, которая давит, а той, которая ждёт. Шторы были задёрнуты — Дамиан не любил света, — и только узкая полоска пробивалась между ними, высвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Пахло здесь иначе, чем в Алтаре — не железом и кровью, а старым деревом, пылью и чем-то ещё. Дёгтем? Мылом? Самим Дамианом — тем, что остаётся от человека, когда от него отнимают всё. Он сидел в углу, поджав ноги, прислонившись спиной к стене, и смотрел в противоположную стену — туда, где обои были светлее, потому что когда-то там висела картина. Услышав шаги, поднял голову. Медленно. Без страха. Без надежды. — Госпожа, — сказал он. — Встань, — приказала Мирана. Он встал. Без колебаний, без вопросов. Пружины матраса скрипнули, принимая его вес — сначала колени, потом ступни. За три месяца он научился подчиняться мгновенно. Мирану это одновременно радовало и раздражало. Радовало — потому что это было удобно. Раздражало — потому что это было неправильно. Человек не должен подчиняться так. Как собака. Как машина. — Раздевайся. Дамиан замер. На секунду — едва заметную, но Мирана уловила. Его кадык дёрнулся — сухой комок протолкнулся по горлу. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Я сказала: раздевайся. Он не спросил зачем. Не попытался возразить. Просто стянул рубаху через голову — ткань зашуршала, наэлектризованная, — потом штаны. Остался в одном белье — сером, выцветшем, с дырочкой на бедре. — Продолжай, — сказала Мирана. Он послушался. Спустил бельё, перешагнул через него — и теперь стоял перед ней голый. Мирана изучала его не спеша. Худой. Бледный. Кожа была почти прозрачной — под ней просвечивали синие нити вен, переплетающиеся, как корни деревьев. Рёбра выступали — счёту можно было вести, как по клавишам. Живот впалый, с тёмной полоской волос, которая спускалась ниже. Кожа была чистой — ни шрамов, ни татуировок, ни следов от кристаллов. Ничего. — Повернись, — сказала Мирана. Он повернулся. Спина тоже была чистой — ни рубцов, ни отметин. Позвонки выпирали, как чётки, лопатки — острые, как крылья. Между лопатками — родинка, маленькая, тёмная, единственная отметина на всём теле. — Руки в стороны. Он поднял руки. Под мышками было темно — волосы, пот. Запах тела — не резкий, но живой, человеческий. Мирана подошла ближе. Осмотрела его запястья — тонкие, с выступающими костями. Нет шрамов от вживления кристаллов. Плечи — нет шрамов. Грудная клетка — нет шрамов. Лоб — чистый. Она провела пальцем по его лбу — от линии роста волос до переносицы. Кожа была тёплой, гладкой, без единой неровности. — Одевайся, — сказала она. Дамиан оделся молча. Без облегчения, без дрожи. Просто натянул штаны, завязал завязки — пальцы двигались быстро, привычно, — надел рубаху. Встал перед ней — руки по швам, глаза в пол. Мирана села на край кровати. Пружины скрипнули под её весом — жалобно, как щенок. Он остался стоять перед ней — прямой, неподвижный, как солдат на плацу. — Ты не раб, — сказала она. Дамиан не ответил. — У тебя нет шрамов. Ни на руках, как у простолюдинов. Ни на груди, как у военнопленных. Ни на лбу, как у королевской крови. — Мирана наклонила голову, вглядываясь в его лицо. — Ты не прислуживал благородным. Ты не воевал. Ты не был принцем. Так кто ты? Дамиан молчал. — Я задала вопрос, — голос Мираны стал жёстче, как сталь, которую закалили в огне. — Мне запрещено говорить, госпожа. — Кем? — Тем, кто отдал меня вам. Мирана встала. Подошла к нему вплотную — так близко, что видела отражение своих глаз в его зрачках. Тёмно-карих, почти чёрных, с крошечными золотыми искрами, которые вспыхивали и гасли, как звёзды. — Я твоя госпожа. Ты принадлежишь мне. Мои приказы — выше любых запретов. — Простите, госпожа. Я не могу. Она хотела ударить его. Уже занесла руку — ладонь открыта, пальцы напряжены, — и остановилась. Потому что увидела его глаза. Не страх. Не вызов. Что-то другое. Смирение? Нет. Усталость. Бесконечная, вековая усталость, которая бывает у тех, кто слишком долго хранил чужие тайны. У тех, кто видел слишком много смертей. У тех, кто ждал слишком долго. — Ты не раб, — повторила Мирана, опуская руку. — Ты — вещь. А вещи не умеют хранить секреты. Вещи делают то, что им приказывают. — Да, госпожа. — Тогда ответь: кто ты? Дамиан открыл рот. Закрыл. Губы его дрожали — впервые за всё время. — Я не могу, — прошептал он. — Прошу, не заставляйте. Мирана смотрела на него долго. Так долго, что Дамиан начал дрожать — всем телом, мелко, как осиновый лист. Слёзы выступили на его глазах — он не плакал, нет, просто глаза стали влажными, как перед дождём. — Хорошо, — сказала она. — Не сейчас. Но однажды ты скажешь. — Скажу, госпожа. — Клянёшься? — Клянусь. Мирана кивнула. Повернулась и вышла из комнаты, оставив Дамиана стоять посреди спальни. Она не знала, что он сказал правду. Не знала, что его секрет был больше, чем она могла себе представить — больше, чем Алтарь, больше, чем Нюкторн, больше, чем вся её жизнь. Не знала, что через несколько лет этот секрет спасёт ей жизнь, перевернёт всё, что она знала о себе и о мире. Она просто шла по коридору — каблуки цокали по камню, отсчитывая шаги до общей комнаты, — и думала о том, что Нюкторн ждёт. А всё остальное — просто тени на стене. Просто слова, которые когда-нибудь будут сказаны. Просто секреты, которые когда-нибудь будут раскрыты. В общей комнате Миралейна всё ещё читала. Сидела на диване, поджав под себя ноги, укрывшись пледом — шерстяным, серым, с бахромой, который вязала ещё бабушка. Книга лежала у неё на коленях — толстая, в кожаном переплёте, с потрескавшимся корешком и золотым тиснением, которое выцвело до почти нечитаемого. На обложке Мирана разглядела герб — меч, весы, сердце, мозг, соединённые в круг. Та же эмблема, что и на сайте Нюкторна. Миралейна готовилась. — Ты долго, — сказала она, не поднимая головы. — Разговаривала с Дамианом. — О чём? — Пыталась понять, кто он. — И поняла? — Нет. — Мирана села рядом — диван скрипнул под её весом, пружины жалобно заныли, — и отодвинула книгу, освобождая себе место. — Но узнаю. Миралейна наконец подняла глаза. В них было что-то — не любопытство, нет. Вопрос, который она не решалась задать вслух. — Он тебе нравится? — Он — моя собственность, — сказала Мирана, беря с подноса яблоко — красное, с жёлтым бочком, пахнущее воском и садом. — Нравится или нет — не важно. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Миралейна посмотрела на неё — тем особенным взглядом, который был только у них, у близнецов. Тем, который видел больше, чем слова. Тем, который понимал то, что нельзя высказать. — Ты изменилась, — сказала она. — В Алтаре меняют. — Нет, — Миралейна покачала головой. — Не Алтарь. Не убийства. Не пытки. Ты изменилась, когда проснулась магия. Ты стала… спокойнее. Мирана надкусила яблоко — сок брызнул, кисло-сладкий, обжёг язык. Прожевала. — Это плохо? — Не знаю. Но ты мне нравишься больше прежней. Мирана хотела сказать что-то резкое — как всегда, когда кто-то говорил ей что-то слишком личное. Но вместо этого улыбнулась. Криво, одной стороной рта, но искренне. — Ты тоже изменилась, — сказала она. — Знаю. — Миралейна отвела глаза, посмотрела в окно — туда, где маковое поле алело на закате, превращаясь в море огня. — И не знаю, хорошо это или плохо. — Узнаем в Нюкторне. — Узнаем. Они замолчали. За окном садилось солнце — оранжевый диск опускался за горизонт, окрашивая небо в розовые, золотые, сиреневые тона. Маки закрывались — лепестки сворачивались в бутоны, готовясь к ночи. Где-то внизу, в саду, запел соловей — сначала робко, потом громче, заливистее. Через два месяца они уедут. Через два месяца начнётся новая жизнь. Мирана взяла сестру за руку. Та не отняла. Пальцы Миралейны были тёплыми — впервые за долгое время. Они сжимали руку Мираны с той же силой, с какой когда-то, в детстве, сжимали плюшевого медведя, боясь темноты. — Мирана, — сказала Миралейна. — Мм? — Я боюсь. — Чего? — Что в Нюкторне будет хуже, чем здесь. Мирана помолчала. Посмотрела на их руки — переплетённые пальцы, одинаковые кольца на безымянных — се ребряные, с чёрными камнями, которые подарила мать на двенадцатилетие. — Будет, — сказала она. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Миралейна не ответила. Только сжала руку сильнее. И резко отпустила. Миралейна по своему готовилась, ей тоже нужно. Она решила провести инвентаризацию. Мирана перебирала свой арсенал — ножи, метательные звёзды, тонкую проволоку, которой можно перерезать горло спящему, не разбудив его. Раскладывала на столе — старом дубовом, с царапинами и чернильными пятнами, который помнил ещё её прабабку, — протирала масляной тряпкой, проверяла заточку. Ножи лежали рядами — от самых маленьких, с лезвием не длиннее мизинца, до тяжёлых охотничьих, с рукоятями из оленьего рога. Метательные звёзды — шесть штук, каждая с восемью лучами, отполированными до зеркального блеска, — рассыпались веером. Проволока — тонкая, стальная, намотанная на катушку из слоновой кости, — блестела в свете масляной лампы, как паутина. Каждое движение было точным, почти медитативным. Мирана брала нож, проводила подушечкой большого пальца по лезвию — от рукояти до кончика, чувствуя каждую микроскопическую зазубрину, — смачивала тряпку маслом, протирала, клала на место. Следующий. Следующий. Следующий. Масло пахло орехами и чем-то химическим — тем, что сохраняло металл от ржавчины даже в сырых подвалах Алтаря. Тряпка была старой, серой, пропитанной маслом насквозь, так что она оставляла на пальцах жирные следы, которые потом трудно было отмыть. Миралейна сидела в кресле у окна — глубоком, обитом бардовым бархатом, который выцвел на солнце до розового, — поджав под себя ноги, и не читала. Книга лежала у неё на коленях — та самая, толстая, в кожаном переплёте, с золотым тиснением, — но пальцы не переворачивали страницы. Она смотрела на сестру. Одна минута. Две. Пять. Тишина была плотной, как вода. Только ножи звенели, соприкасаясь с деревом, и где-то далеко, внизу, слуги гремели посудой, готовя обед. — Ты проводишь слишком много времени, думая о своих вещах, — сказала Миралейна наконец. Голос её был ровным, но под этой ровностью чувствовалось что-то ещё. Натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Мирана не подняла головы. — О каких вещах? — Об этом Дамиане. И о Роуз. Мирана отложила нож. Положила его на стол — аккуратно, параллельно другим. Повернулась к сестре. Та не отводила взгляда. Глаза Миралейны были тёмными — темнее обычного, с каким-то странным блеском, которого Мирана раньше не замечала. — Опять ревнуешь? — спросила Мирана. Тоже без злости. Констатация факта. — Да. Миралейна сказала это просто, без смущения, без попытки оправдаться. Как будто объявляла погоду. «Да, сегодня будет дождь». «Да, я ревную». И это было страшнее любых слёз, любых криков, любых обвинений. Потому что Миралейна никогда не врала Миране. Никогда. Даже когда это было выгодно. Она помолчала. Провела пальцем по корешку книги — по выцветшему золоту, по потрескавшейся коже. Палец был тонким, белым, с коротко стриженным ногтем, на котором ещё держалась капелька лака — розового, детского, который Миралейна нанесла неделю назад и забыла смыть. — Ты моя, — продолжила она. — Твоё время — моё. Твои слова — мои. Твои мысли — мои. Так было всегда. А сейчас все мое забрали какие-то бесправные, — сказала Миралейна. — это знаешь ли обидно. Она кивнула в сторону двери, за которой на лестничной клетке — узкой, каменной, с одним маленьким окном под потолком — спала Роуз, свернувшись на старом тюфяке, подложив под голову локоть. А напротив, в комнате Мираны сидел Дамиан и ждал приказов, глядя в стену — И теперь ты думаешь о них всё время. Мирана заметила слово. Не «кто». «Что». Для Миралейны Роуз и Дамиан были не людьми. Не животными даже. Вещами. Мебелью. Инструментами, которые могут говорить, но это не делает их живыми. Так учила мать. Так учили все вокруг — с детства, с первых слов, с первых уроков. Мирана не спорила. Она сама так думала — не совсем, но близко. Грань была тонкой, и Мирана не всегда понимала, где проходит эта грань. Но для неё рабы были живыми существами. Живыми душами. — Они не отнимают у меня время, — сказала Мирана. — Они его заполняют. — Чем? — Тем, что я не хочу делать сама. — Ты раньше делала всё сама. — Раньше у меня не было рабов. Раньше я была ребёнком. Раньше я не убивала тысячу человек и не просыпалась по ночам от криков, которых никто не слышит. Миралейна молчала. Её лицо ничего не выражало — только глаза, эти тёмные, глубокие глаза, в которых Мирана видела своё отражение. Миралейна встала. Кресло скрипнуло — пружины в нём были старыми, ещё бабушкиными, и жаловались на каждый чих. Подошла к столу, посмотрела на разложенные ножи. Взяла один — самый маленький, с рукоятью из чёрного дерева, обмотанной кожей ската. Лезвие было тонким, почти прозрачным на свету, с капелькой масла у основания. — Этот ты протирала три раза, — сказала она. — Каждые пять минут ты отвлекалась и думала о том, где они. О чём говорят. Что делают. — Я проверяла, что они не сбежали. — Они не сбегут. Куда им бежать? — Миралейна положила нож на место — точно в тот же угол, под тем же углом, как будто измеряла линейкой. — Роуз была принцессой, а стала рабыней. Весь мир знает её лицо. Её портреты висели во всех дворцах континента. Её профиль чеканили на монетах. Дамиан без документов проживёт день, максимум два. Кто он? Никто. Без имени, без прошлого, без будущего. Им некуда бежать. Мирана хотела возразить. Не нашла слов. Потому что Миралейна была права. И это бесило. Миралейна опустила нож. Коснулась пальцами лезвия — осторожно, подушечкой, проверяя заточку. Кровь не выступила — лезвие было острым, но она не нажала. — Я не хочу тебя делить, — сказала она тихо. — Ни с кем. Ни с чем. Ты — моя сестра. Моя вторая половина. Мой близнец. А для них ты — просто госпожа. — А для тебя кто я? — спросила Мирана. — Всё. Слово повисло между ними. Тяжёлое, как мокрое одеяло, как намокшая шерсть, которая давит на плечи и не даёт дышать. Тяжёлое, как тот день в столице, как запах крови на старом складе. Мирана опустила взгляд на свои руки — на ножи, на масляную тряпку, на тени, которые отбрасывала лампа. Лампу она не зажигала — горел только масляный светильник на стене, и его пламя колебалось от сквозняка, заставляя тени плясать. — Они не заменят тебя, — сказала она. — Никто не заменит. — Я знаю. — Тогда в чём проблема? Миралейна села на угол стола — так близко, что их колени почти касались, и Мирана чувствовала тепло, исходящее от сестры. Запах — лаванда и молоко, которым Миралейна мылась перед сном. Домашний запах, который Мирана знала с детства. — В том, что я чувствую себя покинутой. Даже когда ты рядом. Потому что часть тебя — там. С ними. А не здесь. Со мной. Мирана молчала. — Это глупо, — сказала Миралейна. — Я знаю. Ты имеешь право на рабов. Ты имеешь право на личное пространство. Мы не привязаны друг к другу верёвкой. — Мы привязаны, — сказала Мирана. — Просто верёвка стала длиннее. Миралейна посмотрела на неё. В глазах блеснуло что-то — не слёзы, нет, Миралейна не плакала, даже когда хотела. Даже в тот день на складе. Даже когда Мирана нашла её. Она не плакала. Только смотрела пустыми глазами в потолок. Сейчас в её глазах было что-то другое. Облегчение. Или принятие. — Я не хочу ссориться, — сказала она. — Я тоже. — Но мне нужно было сказать. — Я поняла. Они сидели молча. Лампа потрескивала — масло в ней потихоньку выгорало, и тени на стенах становились гуще, длиннее, страшнее. Где-то за окном кричала ночная птица — один раз, два, потом замолкла. — Дамиан не простой раб, — сказала Мирана. — Знаю. — У него нет шрамов. Вообще. Он не простолюдин, не военный, не королевская кровь. Кто-то стёр его прошлое. — И ты хочешь узнать — кто и зачем. — Да. — Это опасно? — Не знаю. Может быть. — Мирана пожала плечами. — Всё, что связано с Нюкторном, опасно. Всё, что связано с нами, опасно. Мы — клан Тьмы. Опасность — наша работа. Миралейна взяла её за руку. Пальцы были холодными — всегда холодными, даже летом, даже у камина. Кожа была тонкой, прозрачной, с синими нитями вен. — Тогда узнай, — сказала она. — Но не забывай, что я рядом. — Не забуду. Миралейна кивнула. Спрыгнула со стола — бесшумно, как кошка, — подошла на кровать и село по восточному кровати, легла, отвернулась к стене. Плед натянула до подбородка. — Не выключай свет, — сказала она. — Я не хочу спать в темноте. Мирана кивнула, хотя сестра не могла этого видеть. Она ещё долго сидела за столом, перебирая ножи, которые уже были идеально чисты. Тряпка скользила по металлу, не оставляя разводов. Думала о словах Миралейны. О том, как сильно они связаны — и как эта связь иногда душит, как удавка, которую затягивают слишком туго. В её тени, на полу, шевельнулось что-то. Тёмное, живое. Магия, которая проснулась в тот день в столице, когда щупальца вырвались из неё, чтобы убить человека, посмевшего прикоснуться к сестре. Она откликалась на эмоции — даже сейчас, когда Мирана почти ничего не чувствовала. Даже сейчас, когда внутри была только пустота и холодный расчёт. «Они не заменят тебя», — сказала она. Это было правдой. Но Миралейна не заменяла их тоже. Иногда — очень редко, почти никогда — Мирана хотела побыть одной. Не с рабами. Не с сестрой. Просто одной. В тишине. В пустоте. Как богиня Никто. Она задула лампу. Фитиль зашипел, дымок потянулся к потолку, и комнату поглотила темнота — густая, бархатная, как крыло летучей мыши. — Я сказала не выключать, — пробормотала Миралейна из темноты. — Я тоже не хочу. Но иногда темнота — это не враг. Иногда это просто… место, где можно побыть собой. Миралейна не ответила. Через десять минут её дыхание стало ровным, глубоким — она заснула. Мирана сидела в темноте и смотрела, как за окном медленно угасает луна — белый серп, который таял в предрассветном небе, как кусок сахара в горячем чае. Завтрак подали в малой столовой — той самой, с низким потолком на деревянных балках, покрытых тёмным лаком, и большим камином, где сейчас потрескивали берёзовые поленья. Огонь был ярким, жарким — он бросал оранжевые блики на каменные стены, на белую скатерть, на лица сидящих за столом. За окном уже солнце стояло высоко — золотой шар, висящий над маковым полем, которое сегодня казалось не алым, а почти чёрным, потому что цветы ещё не раскрылись после ночи. Комната освещалась одним лишь алым солнцем, и это придавало ей странный, тревожный вид — будто всё вокруг было залито кровью. Лауреяна сидела во главе стола. Сегодня она была не в чёрном, а в тёмно-бордовом платье — цвете, который Мирана почти никогда на ней не видела. Ткань была тяжёлой, плотной, с лёгким блеском, как у старого бархата. Оно делало мать старше — и опаснее. В этом платье она была не императрицей, не матерью, не женщиной. Она была чем-то другим. Палачом. Судьёй. Тем, кто решает, кому жить, а кому умереть. Миралейна — напротив, прямая, как струна. Спина не касалась спинки стула — она сидела на самом краю, как птица, готовая взлететь. Ела мало, но ела — отламывала крошечные кусочки хлеба, макала в суп, жевала задумчиво, не глядя на тарелку. Лауреяна следила за ней краем глаза — не пристально, но Мирана видела. Мирана — рядом с сестрой, отодвинув тарелку с мясом, которое не хотелось. Говядина была тушёной, с морковью и луком, пахла розмарином и тимьяном — теми самыми травами, которые росли у неё на подоконнике. Но аппетита не было. Только усталость. Тяжёлая, костная, которая не проходит ни после сна, ни после еды, ни после убийств. Роуз и Дамиан стояли у стены. Рабы не ели за одним столом с господами. Они ждали. Стояли неподвижно, как статуи, — руки по швам, глаза в пол, лица ничего не выражали. Только иногда, когда кто-то из слуг проходил мимо, Дамиан чуть поворачивал голову — следил за движением, привыкший к опасности. — Отпусти Роуз, — сказала Лауреяна, не оборачиваясь. — Пусть поест внизу. Мирана кивнула. Роуз поклонилась — глубоко, почти до земли, — и вышла, неслышно ступая босиком по каменному полу. Дверь за ней закрылась с тихим, почтительным щелчком. Дамиан остался. Стоял у стены, опустив голову, и не поднимал глаз. Миралейна смотрела на него всё время, пока ела суп — золотистый, прозрачный, с плавающими кружочками моркови и тонкими перьями лука. Не отрывисто — исподтишка, как кошка смотрит на птицу, которая ещё не знает, что обречена. Её взгляд скользил по его лицу, по шее, по рукам — изучал, запоминал, примерялся. Когда тарелку убрали — слуга в белом фартуке забрал её вместе с ложкой, на которой остались розовые следы помады Миралейны, — Миралейна откинулась на спинку стула. Стул скрипнул — дерево жалобно заныло, будто просило пощады. — Мам, — сказала она. — Можно мне Дамиана до ужина? Лауреяна подняла бровь. Одна — левая, — и это движение сделало её лицо асимметричным, почти зловещим. Посмотрела на дочь. Потом на Мирану. — Это не моя собственность. Спроси у сестры. Миралейна повернулась к Миране. В её глазах не было просьбы. Было ожидание. Она знала, что Мирана не откажет. Знала — потому что Мирана никогда не отказывала. Потому что между ними не было слова «нет». Потому что они были одним целым, разделённым надвое при рождении. И Мирана не отказала. — Он твой до вечера, — сказала она. — Не калечь. — Не буду, — ответила Миралейна. И улыбнулась — той улыбкой, которая не появлялась после столицы. Холодной. Предвкушающей. Улыбкой хищника, который нашёл добычу. Дамиан не шелохнулся. Только кадык дёрнулся — один раз, когда Мирана сказала «не калечь». Пальцы его, висевшие вдоль тела, чуть заметно сжались в кулаки — и тут же разжались. Лауреяна отставила чашку с чаем — фарфоровую, тонкую, с золотым ободком, — на блюдце. Ложечка звякнула — тонко, жалобно. — Миралейна, — голос её был ровным, но под ним чувствовалась сталь, та самая сталь, которой она правила империей тридцать лет. — Ты читаешь книги, которые тебе не по возрасту. Я знаю. Не делай вид. Миралейна замерла. — Я не запрещаю тебе интересоваться, — продолжила Лауреяна. — Но есть вещи, которые ты не должна трогать. Она кивнула в сторону Дамиана — коротко, отрывисто, как удар кинжала. — Не трогай яйца. Мне в будущем нужно, чтобы он зачал ребёнка. Дамиан, стоявший у стены с каменным лицом, побледнел. Мирана заметила, как его пальцы сжались в кулаки — так сильно, что костяшки побелели, — и тут же разжались. Как по лицу пробежала тень — не страх, что-то другое. Отчаяние. Смирение. Принятие. Миралейна нахмурилась. — Почему? — Потому что я так сказала, — сказала Лауреяна. Миралейна кивнула. Неохотно, но кивнула. — Хорошо, мама. Лауреяна поднялась. Платье её шелестнуло — тяжёлая ткань зашуршала, как змеиная кожа. — Через три часа обед. Не опаздывайте. Она вышла. Каблуки цокали по каменному полу — сначала громко, уверенно, потом тише, потом затихли совсем. Только эхо ещё несколько секунд бродило по коридору, прежде чем раствориться в тишине. Миралейна посмотрела на Мирану. — Пошли. Они пошли — Миралейна впереди, быстрым, решительным шагом, Дамиан за ней, как привязанный, Мирана замыкающей. В коридоре было тихо. Слуги разбежались, почувствовав, что сейчас начнётся что-то, чего им не нужно видеть. Даже мыши затихли за плинтусами. Комната была небольшой — шагов пять в длину и четыре в ширину, с одним узким окном, выходящим на северную стену. Кровать — железная, с панцирной сеткой и тонким матрасом, набитым соломой. Письменный стол — простой, сосновый, без единой царапины, потому что им никто не пользовался. Шкаф — пустой, с выдвижными ящиками, в которых когда-то хранилось постельное бельё. На стене — полка с ножами, которые Мирана принесла из своего арсенала, чтобы Дамиан мог защищаться в случае опасности. Свет падал из окна — заходящее солнце красило стены в оранжевый, багровый, фиолетовый. Пыль кружилась в воздухе — миллионы крошечных частиц, сверкающих в лучах, как золотой дождь. Дамиан остановился посередине, опустив голову. Руки висели вдоль тела — расслабленные, но готовые. Ноги на ширине плеч — стойка человека, который привык к нападению. Мирана села в кресло у окна — глубокое, обитое выцветшим бархатом, с продавленным сиденьем, — скрестила ноги. Наблюдала. Миралейна закрыла дверь. Задвинула засов — металлический, тяжёлый, который входил в паз с глухим, окончательным звуком. Повернулась к Дамиану. — Раздевайся. Он послушался. Без колебаний, без вопросов — снял рубаху через голову, потом штаны, остался в белье — сером, выцветшем, с дырочкой на бедре. — Продолжай. Он снял и бельё. Миралейна обошла его. Медленно, как хищник, который не спешит убивать, потому что наслаждается страхом жертвы. Посмотрела со всех сторон — как смотрят на лошадь перед покупкой, только холоднее. Её взгляд не касался его лица — только тело. Только мышцы, кости, кожа. Она изучала каждый сантиметр — родинки, шрамы (их не было), изгибы позвоночника, выступающие рёбра, впалый живот. — Мать сказала не трогать яйца, — пробормотала она. — Жалко. Она остановилась у него за спиной. Положила руку ему на поясницу — холодную, тонкую, с острыми ногтями. Дамиан вздрогнул — едва заметно, только плечи напряглись. — Наклонись вперёд. Руки на кровать. Дамиан наклонился. Пальцы вцепились в край кровати — дерево было гладким, отполированным годами, но под его пальцами оно, казалось, трещало. Костяшки побелели. Миралейна размахнулась и ударила. Ногой — в живот. Сбоку, коротко, как учил Корвин — резко, с разворотом бедра, вкладывая весь вес в удар. Нога была босой — она сняла туфли перед тем, как закрыть дверь, — и удар получился мягче, чем мог бы быть, но всё равно болезненным. Дамиан согнулся, но не упал — только выдохнул с хрипом, из горла вырвался звук, похожий на кашель. Слюна брызнула на простыню — прозрачная, вязкая. Она ударила снова — в бок, туда, где печень. Короткий, рубящий удар, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Дамиан закашлялся — глухо, надрывно, изо рта полетели капли слюны, смешанные с кровью — он прокусил язык или губу. Мирана не шевелилась. Смотрела. Она обещала не вмешиваться. Сестра имела право. Дамиан был собственностью. С ним можно было делать что угодно. Но внутри, под рёбрами, магия шевельнулась — тёмная, недовольная. Мирана подавила её усилием воли. Миралейна ударила ещё три раза. В рёбра — хрустнуло, но не сломались. В поясницу — Дамиан охнул, колени подогнулись, но он удержался, вцепившись в кровать. В солнечное сплетение — удар был точным, профессиональным, от него воздух вышибло с воем, похожим на звук дудки. Дамиан стоял на подкашивающихся ногах — колени тряслись, руки дрожали, по лицу текли слёзы — но держался. Держался, хотя каждый удар выбивал воздух, каждый заставлял мир меркнуть перед глазами. — Хорошо, — сказала Миралейна. — Терпишь. Молодец. Она отошла к столу, где лежала небольшая шкатулка — деревянная, резная, с инкрустацией из перламутра. Мирана не заметила, когда сестра успела её принести. Шкатулка была старой — крышка потрескалась, замок проржавел, но внутри что-то блестело. Миралейна открыла крышку. Внутри лежал пояс верности. Металлический, серебристый, с замком, который открывался маленьким ключом — тонким, изящным, с головкой в виде сердечка. Не для женщин — для мужчин. Широкое кольцо, охватывающее основание, и чаша, закрывающая остальное, с острыми краями, которые не давали прикоснуться к себе. Мирана узнала его по картинкам в одной из книг, которые Миралейна прятала под матрасом. Книга была старой, на латыни, с гравюрами, изображавшими обнажённые тела в странных позах. Миралейна читала её по ночам, светя фонариком под одеялом, думая, что сестра спит. — Надень, — сказала Миралейна, протягивая пояс. Дамиан взял. Пальцы дрожали — мелко, противно, как у старика, — но он справился. Застегнул кольцо — туго, так, что кожа побелела, — затянул ремни, пропустив их между ног и вокруг талии, щёлкнул замком. Металл звякнул — противно, как удар по зубам. Миралейна подошла ближе. Пальцем провела по металлу — там, где он закрывал самое важное. Ноготь был длинным, острым, покрытым розовым лаком. Он скользил по серебру, оставляя едва заметные царапины. — Ты не будешь кончать, — сказала она. — Не будешь дрочить. Не будешь даже думать об этом без моего разрешения. Понял? — Да, госпожа, — голос Дамиана был хриплым, но ровным. Он смотрел в пол — в точку между своими босыми ногами, где на досках темнело пятно от старой крови. — Если я узнаю, что ты нарушил запрет, я вырежу твои яйца сама. Мать будет недовольна, но я что-нибудь придумаю. Она улыбнулась. Та же улыбка — холодная, предвкушающая, с намёком на жестокость, которую Мирана никогда не видела в сестре до столицы. — А теперь ложись на пол. Лицом вверх. Дамиан лёг. На спину, на холодный каменный пол — плиты были серыми, с тёмными прожилками, кое-где выщербленными. Руки вдоль тела, ладони вверх — поза подчинения, поза жертвы. Глаза в потолок — на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины в штукатурке, похожие на карту незнакомой страны. Дышал тяжело — живот вздымался и опускался, на коже выступил пот, блестевший в свете заходящего солнца. Но не стонал. Миралейна достала из шкатулки нож. Тонкий, с узким лезвием — не для боя, для хирургии. Лезвие было длиной с её ладонь, острое, как бритва, с капелькой масла у основания. И маленький кристалл — тёмно-красный, почти чёрный, с мерцающими гранями, в которых отражался свет. Кристалл подчинения. Мирана видела такие только один раз — когда мать показывала ей, как делают рабов. Кристалл вживляли под кожу, и он связывал волю жертвы с волей хозяина. Раб не мог ослушаться. Не мог сбежать. Не мог даже подумать о предательстве — боль, которая пронзала тело при любой попытке, была невыносимой. Она чувствовалась каждой клеткой, каждым нервом, каждым воспоминанием о боли, которая была и которой ещё не было. Кристалл стоил целое состояние — его добывали глубоко под землёй, в шахтах, где работали смертники, и заряжали магией жрецы Никто, которые не брали денег, только обещания. Миралейна опустилась на колени рядом с Дамианом — плиты были холодными, она поёжилась, но не встала. Провела пальцами по его грудной клетке — по рёбрам, по ключицам, по грудине. Кожа была влажной от пота, скользкой. Выбрала место — слева, где сердце, между пятым и шестым ребром, там, где кожа тоньше всего. — Не дёргайся, — сказала она. Лезвие вошло в кожу легко — Миралейна умела обращаться с ножом не хуже сестры. Короткий, точный разрез, без колебаний, без сомнений. Кровь потекла тонкой струйкой — алая, яркая, — собираясь в ложбинке между рёбрами, заливая трещины между камнями. Дамиан замер. Не закричал. Даже не вздохнул. Только пальцы его, лежавшие на полу, скребли по камню — ногти скользили, не находя зацепки, оставляя белые полосы. Миралейна расширила разрез — аккуратно, не глубже, чем надо, чтобы не задеть мышцы. Пальцами — влажными от крови, скользкими — раздвинула края раны. Кровь хлынула сильнее, заливая ей руки, капая на пол, на платье, на лицо Дамиана. Вставила кристалл. Дамиан закричал. Коротко, отрывисто — и тут же закусил губу, чтобы не продолжать. Зубы впились в кожу, и из губы потекла кровь — смешиваясь с той, что уже была на лице, делая его похожим на маску. Кристалл входил в тело, вживлялся в ткани, отторгал себя, заставлял мышцы принять чужеродное — и это было больно так, что мир померк, а в ушах зашумело, как в морской раковине. Миралейна держала его за плечо, не давая дёргаться. Пальцы её впились в кожу, оставляя синяки. — Тихо, — сказала она. — Почти готово. Кожа над кристаллом начала затягиваться сама — магия, встроенная в камень, закрывала рану быстрее, чем любой целитель. Края плоти срастались, оставляя тонкий белый шрам — ровный, аккуратный, похожий на те, что были у военных рабов. Через минуту от разреза осталась только тонкая линия, через две — только воспоминание. Миралейна вытерла руки о рубашку Дамиана — ткань впитала кровь, стала тёмной, тяжёлой. — Готово, — сказала она. — Теперь ты военный раб. Можешь встать. Дамиан поднялся. Медленно, держась за стену — ладонь скользила по штукатурке, оставляя кровавые разводы. Лицо его было бледным — бледнее обычного, с синими тенями под глазами, с запёкшейся кровью на губах и подбородке. На груди, над сердцем, белел свежий шрам — тонкий, ровный, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. — Спасибо, госпожа, — сказал он. Голос не дрожал. В нём не было ни благодарности, ни ненависти. Только пустота. Такая же, как в Алтаре. Такая же, как внутри Мираны до пробуждения магии. Миралейна посмотрела на него, потом на Мирану. — Так ты сможешь взять его в Нюкторн, — сказала она. — Туда можно только с рабами. А без шрамов он никто. Его бы не пропустили. Мирана молчала. Она не просила сестру об этом. Не просила делать Дамиана военным рабом — привязывать его к себе магией, которая не отпустит до смерти. Не просила вживлять кристалл, который будет жечь его при каждой попытке ослушаться. Но Миралейна сделала — потому что думала, что так правильно. Потому что хотела помочь. Потому что между ними никогда не было слова «нет». — Спасибо, — сказала Мирана. — Не за что, — ответила сестра. — Теперь он точно твой. Никто не отнимет. Она взяла со стола ключ от пояса верности — маленький, серебряный, на цепочке, — бросила его Миране. Ключ сверкнул в воздухе, перевернулся несколько раз и упал на стол, звякнув о дерево. — Решай сама, когда ему разрешишь. Я своё сделала. Мирана поймала ключ на лету — раньше, чем он коснулся стола. Сжала в кулаке. Металл был холодным, острым, он впивался в ладонь, но Мирана не разжимала пальцев. Дамиан стоял посреди комнаты, голый, с кровавым следом на груди — там, где недавно шёл разрез, — с металлом на поясе, блестящим в лучах заходящего солнца, и смотрел в пол. — Одевайся, — сказала Мирана. — Слушаюсь, госпожа. Он оделся. Быстро, дрожащими пальцами — застегнул пуговицы на рубахе не так, как надо, перепутал, переделал. Натянул штаны, затянул пояс. И встал на колени где в углу, став не заметной мебелью. Миралейна опустилась в кресло, вытянув ноги. Она выглядела уставшей — впервые за день. Тени под глазами стали темнее, плечи опустились. — Не злись, — сказала она. — Я хотела как лучше. — Я не злюсь, — ответила Мирана. — Просто… могла бы спросить. — Ты бы разрешила? — Да. — Тогда какая разница? Мирана не нашлась, что ответить. Она сидела в кресле, сжимая в кулаке ключ от пояса верности — маленький, холодный, с сердцем на головке. Внутри, под рёбрами, магия пульсировала в такт сердцу. Тёмная. Голодная. Она не знала, правильно ли поступила сестра. Не знала, правильно ли поступила она сама, разрешив ей. Знала только одно: через два месяца они уедут в Нюкторн. И Дамиан поедет с ними. Теперь — точно. С шрамом на груди. С магией в крови. С ключом на поясе, который откроет Мирана — или не откроет. Она убрала ключ в карман. Встала. — Пойдём, — сказала она. — Нас ждёт обед. Миралейна кивнула, поднялась. Взяла Мирану за руку — холодную, тонкую, с обкусанными ногтями. — Ты не злишься? — спросила она. — Нет. — Правда? — Правда. Миралейна посмотрела на неё — тем особенным взглядом, который видел ложь. Не нашла. — Тогда хорошо, — сказала она. Они вышли из комнаты — сёстры, близнецы, две половинки одного целого. И пошли к обеду, оставив за спиной запах крови, металлический звон ключа и тень Дамиана, который сидел в своей комнате, прижимая ладонь к свежему шраму, и молился Никто, чтобы она не узнала правды. Обед прошёл в тишине.Мирана ковыряла вилкой запечённую рыбу, не чувствуя вкуса. Миралейна пила компот маленькими глотками, не поднимая глаз. Лауреяна ела спокойно, размеренно, как будто ничего не случилось — хотя Мирана знала: что-то случилось. Мать была слишком тихой. Слишком сосредоточенной на еде. Слишком… отсутствующей. Когда тарелки убрали, Лауреяна не встала. Отодвинула стул — дерево скрипнуло по каменному полу, — обвела дочерей долгим взглядом. — Три дня назад, — сказала она, — убили главу клана Лжи. Мирана замерла с ложкой в руке. Клан Лжи — один из трёх великих кланов, правящих Эденорской империей наряду с кланом Тьмы и кланом Силы. Их стихия — иллюзии, обман, ложь, которая становится правдой, если в неё достаточно сильно поверить. Глава клана — Алистер Кэрри — был старым, хитрым, опасным. Мирана видела его однажды, на приёме в столице, — сухого старика с белыми, как снег, волосами и глазами, которые смотрели сквозь тебя, как будто ты уже мёртв. — Кто? — спросила Миралейна. Голос её был ровным, но Мирана услышала — напряжение. — Неизвестно, — ответила Лауреяна. — Тело нашли в его собственном кабинете. Ни следов взлома, ни свидетелей, ни отпечатков. Кто-то очень профессиональный. — Или очень близкий, — сказала Мирана. Лауреяна посмотрела на неё. Кивнула. — Или очень близкий. — Приемник? — спросила Миралейна. — Клив Кэрри. Одиннадцать лет. Тишина. Мирана переглянулась с сестрой. Клив. Они видели его пару раз — на тех же приёмах, где она стояла с затекшими боками в колючем платье. Худой, с тёмными волосами, вечно испачканными чернилами, и серьёзными глазами, которые смотрели на мир с недоверием. Он не играл с другими детьми, не бегал по залу, не шалил. Стоял у стены, прижавшись к отцу, и смотрел. Мирана вспомнила его лицо. Бледное. Осторожное. Какое-то… затравленное. Как у зверька, который знает, что вокруг хищники, и ждёт только сигнала, чтобы бежать. — Назначен совет шестнадцати, — продолжила Лауреяна. — Временное правление кланом до совершеннолетия Клива. Шестнадцать представителей великих домов. Клан Тьмы должен присутствовать. — Мы? — спросила Мирана. — Да. Миралейна отставила чашку. Посмотрела на мать. — Мы — наследницы. Нам нужно учиться управлять. И нет лучшего урока, чем наблюдать, как другие делят власть. — Или как её теряют, — добавила Мирана. Лауреяна чуть улыбнулась — уголками губ. — Или как её теряют. Мирана смотрела в окно. Маковое поле алело под солнцем — цвета крови, цвета заката, цвета её магии. Клан Лжи. Там, где ложь становится правдой. Интересно, подумала она, можно ли убить ложью? Заставить человека поверить, что он мёртв, — и он умрёт? — Вылетаем завтра утром, — сказала Лауреяна. — Сбор в шесть. Опоздавших не ждём. Она поднялась, обошла стол. Остановилась между дочерьми, положила руки им на плечи. Ладони были тяжёлыми, горячими — от чая, от напряжения, от чего-то ещё, чего Мирана не могла назвать. — Это будет опасно, — сказала она. — Клан Лжи — не Алтарь. Там не убивают открыто. Там убивают тихо. Во сне. За обедом. В туалете. Вы не должны есть и пить ничего, что не прошло проверку. Не должны оставаться одни в незнакомых комнатах. Не должны доверять никому, кроме друг друга. — Даже вам? — спросила Миралейна. — Даже мне. Мирана чувствовала, как под рёбрами шевелится магия — тёмная, живая, голодная. Она откликалась на опасность. На вызов. На близость смерти. — Мы справимся, — сказала Мирана. — Знаю, — ответила Лауреяна. — Потому и беру. Она убрала руки, повернулась и вышла — чёрное платье шелестело по полу, каблуки цокали по камню, затихая вдали. Миралейна откинулась на спинку стула, закрыла глаза. — Клив, — сказала она. — Помнишь его? — Помню. — Мирана взяла со стола яблоко — красное, с жёлтым бочком, пахнущее воском и садом. — Он боялся нас. — Он боялся всех. — Миралейна открыла глаза, посмотрела в потолок. — Теперь он глава клана. В одиннадцать лет. — Как и мы. — Мы не главы. Мы наследницы. — А он — мальчик, у которого убили отца. — Мирана надкусила яблоко. Сок брызнул — кисло-сладкий, обжёг язык. — Мне его жаль. Миралейна повернулась к ней. Взгляд был долгим, изучающим. — С каких пор тебе кого-то жаль? Мирана не ответила. Жевала яблоко, смотрела в окно. Маки качались на ветру — алые, бесконечные, как море. — С тех пор, как я стала собой, — сказала она наконец. Миралейна хотела возразить — и не смогла. — Буль осторожна, жалость часто приводит к могиле. Особенно жалость к трусливым. После обеда Мирана поднялась в свою комнату. Роуз уже ждала — стояла у кровати, сложив руки перед собой, с пустыми глазами и белым шрамом на лбу. На столе лежали два больших дорожных мешка — кожаные, тёмно-коричневые, с медными пряжками и ремнями для переноски. Роуз упаковала их сама — без приказа, без напоминания. — Что ты взяла? — спросила Мирана, открывая первый мешок. — Одежда, госпожа. Три смены белья. Два платья — повседневное и парадное. Ножи — все, что были в вашем арсенале. Аптечка. Деньги. — Деньги? — Золотые монеты. Сто штук. В банке из-под варенья. — Роуз на секунду замялась. — Я подумала… в чужом городе деньги могут понадобиться. Не все продавцы берут расписки кланов. Мирана посмотрела на неё. Долго. Роуз не отвела взгляда — смотрела прямо, спокойно, не мигая. Только кончики пальцев дрожали — едва заметно, как листья на ветру. — Ты умная, — сказала Мирана. — Спасибо, госпожа. — Это не комплимент. Это констатация факта. Она закрыла мешок, застегнула пряжки. — Где Дамиан? — В своей комнате, госпожа. Собирается. — Проверь, чтобы взял всё. И принеси мне его ключ. Роуз кивнула и вышла. Мирана села на кровать, сжала в руке ключ от пояса верности — маленький, серебряный, с сердечком. Тот самый, который бросила ей Миралейна. «Решай сама, когда ему разрешишь». Она не знала, зачем он ей. Не знала, захочет ли когда-нибудь разрешить. Дамиан был красивым — Мирана не слепая. Смуглая кожа, тёмные волосы, серьёзные глаза. Но он был рабом. А рабы — это вещи. Вещей не раздевают по ночам. Вещей не целуют. Вещей не… она оборвала мысль, не дойдя до конца. — Я спятила, — сказала она вслух. Пустая комната не ответила. Роуз вернулась через пять минут. В руках — ключ, маленький, медный, на кожаном шнурке. — Комната заперта, госпожа. Ключ у меня. — Оставь себе. Иди, помоги Дамиану закончить сборы. Мы выезжаем рано, он должен быть готов. — Слушаюсь. Роуз вышла. Мирана осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на маковое поле. Солнце клонилось к закату — длинные тени ложились на траву, делая её почти чёрной. Где-то внизу, в саду, пела птица — одну и ту же песню, раз за разом, как будто пыталась вспомнить что-то важное и не могла. Завтра они улетают. В столицу клана Лжи. В город, где ложь — главное оружие. Где нельзя верить ни словам, ни лицам, ни даже собственным воспоминаниям. Мирана улыбнулась. — Интересно, — сказала она ветру. Ветер не ответил. Только маки качнулись — раз, другой, третий, — как будто кивали. Миралейна не спала. Она лежала на своей половине кровати, глядя в потолок, и ворочалась с боку на бок. Простыни сбились, одеяло сползло на пол, подушка съехала к изголовью. Мирана слышала её дыхание — частое, прерывистое, как у загнанного зверя. — Не спится? — спросила Мирана. — Нет. — Боишься? — Не знаю. — Миралейна помолчала. — А ты? — Тоже не знаю. Они замолчали. За окном шумел ветер — сухой, тёплый, пахнущий полынью и чем-то сладковатым, как увядающие цветы. — Как ты думаешь, — сказала Миралейна, — Клив сам убил отца? Мирана повернулась к сестре. В темноте её лица было не разглядеть — только блеск глаз, сухой и холодный, как у змеи. — Он ребёнок. Ему одиннадцать. — Нам тоже одиннадцать. А мы убили сотни. — Мы — другое. Мы — клан Тьмы. Нас учили убивать с детства. А он — иллюзионист. Их магия — обман, а не смерть. — Иллюзия может убить, — возразила Миралейна. — Если убедить кого-то, что он тонет, он утонет в стакане воды. Если убедить, что у него остановилось сердце — оно остановится. Мирана молчала. Она знала это. Знала, что магия клана Лжи — одна из самых опасных, потому что она не терпит правил. Нет щитов против иллюзий. Нет брони, которую нельзя обмануть. Только разум — слабый, уязвимый, человеческий — стоит между тобой и смертью, которую ты не видишь, не слышишь, не чувствуешь. — Но Клив — ребёнок, — повторила она. — Ребёнок, у которого убили отца. Миралейна вздохнула. Тяжело, устало, как взрослая. — Ты слишком добрая, — сказала она. — Я — никакая, — ответила Мирана. — Просто… я знаю, каково это — смотреть на тело того, кого любишь. Тишина стала плотной, как вода. Миралейна протянула руку, нащупала ладонь сестры, сжала. — Прости, — сказала она. — Я не подумала. — Ничего. Они лежали, держась за руки, как в детстве, когда боялись темноты и читали одну книгу на двоих. — Я буду тебя прикрывать, — сказала Миралейна. — Только попробуй, — ответила Мирана. — В этот раз я первая. Миралейна усмехнулась — сухо, без радости, но Мирана услышала в этой усмешке что-то тёплое. Домашнее. — Спокойной ночи, Мирана. — Спокойной ночи, Миралейна. За окном медленно угасала луна — белый серп, который таял в предрассветном небе, как кусок сахара в горячем чае. Сборы заняли час. Роуз разбудила их затемно — ещё до первых лучей солнца, когда небо было серым, а воздух — холодным и влажным, как в погребе. На столе уже стояли чайник с горячим чаем, чашки, лепёшки и блюдце с мёдом — янтарным, густым, пахнущим липой и летом. Мирана пила чай маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по горлу, по груди, по животу. Миралейна не пила — только смотрела в окно, на маковое поле, которое только начинало розоветь на востоке. — Я не хочу туда, — сказала она. — Я тоже, — ответила Мирана. — Но мы должны. — Знаю. Она допила чай, поставила чашку на блюдце. — Пойдём. Возле крыльца их ждали две машины — чёрные, бронированные, с гербами клана Тьмы на дверцах. Лауреяна уже сидела в первой, что-то читала — толстую папку с бумагами, перетянутую резинкой. За тонированными стёклами её лица было не разглядеть — только силуэт, прямой и неподвижный, как статуя. — Мы с Роуз поедем с вами, — сказала Мирана, когда они подошли. — Хорошо, — сказала Лауреяна, не поднимая головы. — Дамиан во второй. Пусть везёт вещи. — Он не умеет водить. — Научится. Дамиан стоял у второй машины, бледный, с тёмными кругами под глазами. На груди, под рубашкой, белел свежий шрам — Мирана знала, что он там, чувствовала кожей. Ключ от пояса верности висел у неё на шее, на кожаном шнурке, рядом с ключом от главных ворот. — Садись за руль, — сказала Мирана, подходя к нему. — Роуз будет рядом. Если что — она покажет. Дамиан кивнул. Ни слова, ни вопроса. Только послушное, пустое «да, госпожа». Мирана забралась в первую машину, села рядом с матерью. Миралейна — с другой стороны, у окна. Стекла были тонированными, и за ними мир казался серым, размытым, нереальным. Машины тронулись. Крепость Ардлен осталась позади — сначала башни, потом стены, потом всё, что они знали с детства. Маковое поле проплыло мимо — алые цветы, которые ещё не раскрылись после ночи, казались чёрными в утреннем свете. — Долго ехать? — спросила Миралейна. — Три часа до аэропорта, — ответила Лауреяна. — Потом четыре на самолёте. Клан Лжи — на другом конце империи. — У них есть свой аэропорт? — У каждого великого клана есть свой аэропорт. И своя армия. И свои шпионы. И свои тайны. Лауреяна отложила папку, посмотрела на дочерей. — Запомните: в столице Лжи не доверяйте никому. Даже мне. — Даже вам? — спросила Мирана. — Даже мне. Мирана переглянулась с сестрой. — И что нам делать? — Наблюдать. Запоминать. Выживать. Тишина. Только мотор гудел — ровно, успокаивающе, как колыбельная. Мирана взяла сестру за руку. Миралейна не отняла. — Мы справимся, — сказала Мирана. — Знаю, — ответила Миралейна. Машины ехали по пустынной дороге, оставляя за спиной маковое поле, детство, крепость, в которой они выросли. Впереди был город лжи, совет шестнадцати, мальчик, у которого убили отца, и смерть, которая пряталась в каждом углу. Мирана улыбнулась. Она не боялась. Внутри, под рёбрами, пульсировала магия — тёмная, живая, голодная. Она ждала. Готовая вырваться в любой момент.