Совет кланов. Часть 2

В транспортном самолёте клана Тьмы пахло кожей, озоном и той особенной тишиной, которая бывает только на большой высоте. Тишиной, в которой страх становится громче собственного дыхания, а мысли — острее, чем лезвия ножей, пристёгнутых к бёдрам. За иллюминаторами клубились серые облака — плотные, влажные, они закрывали землю ватным одеялом, сквозь которое изредка пробивались лучи солнца, превращая воздух в золотистое марево. Самолёт мягко покачивало на воздушных ямах, и металлический корпус изредка поскрипывал, как старый корабль в открытом море. Где-то внизу, под этим бесконечным белым покровом, осталась крепость Ардлен, маковое поле, слуги, собаки, библиотека, в которой пахло пылью и временем. Всё, что Мирана знала и не ценила. Мирана сидела у окна, пристёгнутая широкими ремнями к жёсткому креслу из чёрной кожи, которая скрипела при каждом её движении. Кресло было неудобным, рассчитанным на взрослого мужчину, а не на одиннадцатилетнюю девочку, — спинка давила в лопатки, подголовник был слишком высоким, а ремни врезались в плечи, оставляя на коже красные полосы даже сквозь плотную ткань платья. Чёрное дорожное платье было простым, почти аскетичным — ни кружев, ни вышивки, ни единого украшения, которое могло бы зацепиться за что-то или выдать местоположение хозяйки. Но ткань была дорогой, плотной, матовой, сотканной из тончайшей шерсти с добавлением металлических нитей, которые делали её устойчивой к порезам. Она идеально скрывала очертания метательных ножей, пристёгнутых к бедру специальными кожаными петлями. Три ножа, тонких, как иглы, с рукоятями из чёрного дерева, обмотанными кожей ската, чтобы не скользили в мокрой руке. Она проверила их перед вылетом — каждый сидел в своих ножнах, готовый выскочить по первому движению пальцев. Волосы были собраны в высокий хвост — туго, так что кожа на лбу натянулась, обнажая глаза, делая их больше, ярче, опаснее. Хвост был перетянут кожаным шнурком, конец которого свисал на спину, касаясь лопаток. Причёска открывала шею и ключицы, делая её уязвимой — но на этих ключицах на кожаном шнурке висели два ключа. Один — массивный, бронзовый, с выгравированной чёрной луной, от главных ворот Ардлена. Другой — маленький, серебряный, с головкой в виде сердечка, от пояса верности Дамиана. Ключи звенели при каждом движении — тонко, едва слышно, но Мирана чувствовала этот звон костями. Миралейна сидела рядом, положив голову на плечо сестры, но не спала. Её глаза были открыты — тёмные, внимательные, как у хищницы, которая затаилась в засаде и ждёт, когда добыча сама подойдёт ближе. Ресницы не дрожали — она следила за каждым движением матери, которая расхаживала по проходу между креслами, как тигрица по клетке перед кормёжкой. Каблуки Лауреяны — низкие, устойчивые, почти военные — глухо стучали по металлическому полу, отбивая ритм, который совпадал с биением сердца Мираны. Лауреяна остановилась напротив них. Сегодня она была не в платье — в строгом чёрном костюме с высоким воротником-стойкой, который делал её похожей на военачальника из старых гравюр. Костюм сидел идеально — ни одной складки, ни одной лишней морщинки, — и казалось, что он сшит из того же металла, что и корпус самолёта. Волосы убраны в тугой узел на затылке, заколотый костяными шпильками, ни одной выбившейся пряди. Никаких украшений — даже обручального кольца не было на пальцах, только тонкие серебряные нити, которые при свете казались магическими рунами. Мирана знала, что эти нити — не украшение. Они — оружие. Такое же, как ножи на её бедре. Такое же, как магия, что спала у неё под рёбрами. — Слушайте меня внимательно, — сказала Лауреяна, и голос её был таким же, как в бою: спокойным, холодным, не терпящим возражений. Голосом, который не повышали, потому что в нём и так хватало стали. — Совет шестнадцати будет решать судьбу клана Лжи и назначать регента для Клива Кэрри. Пока взрослые будут спорить, вы, дети, будете проводить свой «совет наследников». Она посмотрела на Мирану. Взгляд был тяжёлым, как свинец, как вода на глубине, где нет света. Он давил на плечи, на грудь, на затылок, заставляя выпрямиться ещё больше, ещё прямее, до боли в позвоночнике. — Ты, Мирана, теперь — лицо клана Тьмы. Не я, не какой-то старейшина. Ты. Наследница. Они все будут смотреть на тебя. Изучать. Искать слабости. Оценивать, стоит ли с нами считаться в будущем. Мирана выпрямилась. Кресло под ней скрипнуло — кожа жалобно заныла, принимая новое положение. Она почувствовала, как ремни натянулись на груди, как ножи на бедре чуть сместились, напоминая о себе холодом металла. — Что я должна делать? — Не дать им повода усомниться, — отрезала Лауреяна. — Ни в тебе. Ни в нас. Ты не просто представляешь клан. Ты показываешь, кем станешь, когда я уйду. И если они увидят девочку, которая боится, сомневается, оглядывается на мать — мы потеряем позиции, которые отвоёвывали десятилетиями. Она перевела взгляд на Миралейну. — Твоя задача — поддерживать её. Быть её тенью. Её второй парой глаз. Ты не будешь говорить первой, не будешь принимать решений, но будешь там. Всегда. Миралейна кивнула, и Мирана почувствовала, как сестра расслабилась. Не напряглась — именно расслабилась, как будто с плеч сняли тяжёлый груз, который она и не замечала, пока он был, а теперь ощутила его отсутствие каждой клеткой. Её плечи опустились, пальцы разжались, дыхание стало глубже. Словно услышала то, что хотела: «не ты главная». В глазах Миралейны мелькнуло удовлетворение — тихое, почти незаметное, как отблеск луны на тёмной воде, но Мирана увидела. Сестра была рада, что роль наследницы, со всей её тяжестью и ответственностью, со всеми её смертями и славой, лежит не на её плечах. Она могла оставаться в тени. Наблюдать. Защищать. Не быть мишенью. — Ты справишься, — прошептала Миралейна, когда мать отошла к другим креслам, чтобы проверить багаж. Её губы почти касались уха Мираны, и дыхание было тёплым, чуть солоноватым, с запахом мяты — той самой, которой Миралейна полоскала рот каждое утро, чтобы отбить вкус крови. — Ты сильнее всех их. И красивее. Они будут смотреть на тебя, потому что не смогут отвести глаз. — Или потому что будут искать, куда воткнуть нож, — тихо ответила Мирана, глядя в иллюминатор на бесконечное серое небо. — И на это посмотрят с восхищением, — усмехнулась Миралейна. — Потому что ты контратакуешь. Потому что ты не просто стоишь — ты ждёшь. А тех, кто умеет ждать, боятся сильнее, чем тех, кто нападает первым. Она обняла сестру за плечи — резко, по-свойски, прижалась щекой к её виску. Жест был почти детским, но в нём чувствовалась сила, защита, обещание: «Я рядом, я не уйду, я прикрою». Миралейна никогда не ревновала к роли. Она ревновала к тому, что все будут смотреть на Мирану. Но эта ревность была мягкой, как старая рана, которая ноет только перед дождём, и её можно терпеть, если не двигаться слишком резко. — Помнишь, чему учила леди Кая? — спросила Миралейна, и в голосе её появились нотки, которых Мирана не слышала после столицы. Почти игривые. — Запомнила каждое слово, — ответила Мирана, и перед её глазами всплыло лицо старой графини — сухой, с клюкой, в чёрных одеждах, которые шелестели, как крылья летучей мыши. — «Улыбайся, даже если хочешь убить. Кивай, даже если не согласна. Никогда не показывай, что тебе страшно. Страх — это запах, который чувствуют за версту. Потом от него не отмыться». — А ещё: «Пей маленькими глотками, не отрывая взгляда от собеседника. Так ты покажешь, что не боишься отравы, и заставишь его нервничать», — добавила Миралейна. — Графиня была жестока, но справедлива. — Она была стара, как мир, и зла, как цепной пёс, — сказала Мирана. — Но она знала своё дело. Они замолчали. За иллюминатором облака расступились — серое одеяло разорвалось, открывая землю. И внизу показался город. Столица клана Лжи — Арамель — простирался в долине между тремя пологими холмами, которые когда-то были вулканами, а теперь спали, покрытые садами и парками. И первые впечатления были ослепительными. Золотые купола дворцов сверкали на солнце, отражая свет тысячами бликов, которые слепили глаза, если смотреть слишком долго. Зеркальные фасады небоскрёбов отражали небо, облака, птиц, и казалось, что зданий нет — только бесконечное пространство, уходящее ввысь. Широкие проспекты, вымощенные белым камнем, который блестел, как лёд, тянулись от окраин к центру, расходясь лучами от главной площади. Фонтаны били на тридцать метров вверх, и их струи переливались всеми цветами радуги, создавая в воздухе мелкую водяную пыль, в которой танцевали солнечные зайчики. Но стоило присмотреться — и иллюзия начинала распадаться. Края зрения дрожали, как марево над пустыней в полдень. Здания слегка «плыли» — стены сдвигались на миллиметр, окна меняли форму, купола становились то выше, то шире, не в силах определиться, какими им быть. И если смотреть в одну точку слишком долго, казалось, что стены дышат — медленно, ритмично, как лёгкие спящего великана. Лица прохожих были красивыми — идеальными. Правильные черты, ровные носы, полные губы, большие глаза. И одинаковыми. У каждого второго были те же скулы, тот же разрез глаз, та же улыбка, обнажающая безупречные зубы. Словно город состоял из близнецов, порождённых одной ложью, одним заклинанием, которое наложили на всех жителей много лет назад и забыли снять. Женщины в длинных платьях, мужчины в строгих костюмах, дети в кружевах и бантах — все они двигались синхронно, как марионетки, чьи нити дёргает один кукловод. Улыбались одинаковыми улыбками. Кивали одинаковыми кивками. Смотрели на прибывших одинаковыми глазами — пустыми, ничего не выражающими, как у кукол, у которых вынули душу. — Ненавижу это место, — пробормотала Миралейна, когда их машины въехали в главные ворота и город обступил их со всех сторон. — Здесь всё неправильное. Неживое. — Поэтому мы и в чёрном, — ответила Мирана, поправляя высокий воротник парадного платья. Ткань была прохладной, гладкой, она скользила по шее, как вода. — Тьма не отражается в зеркалах. Иллюзия не может её скопировать. Не может украсть. Не может повторить. Потому что тьма — это отсутствие. А отсутствие не подделывают. Они вышли из машин на площади перед дворцом клана Лжи — на мраморные плиты, которые были холодными, как лёд, и скользкими, как стекло. Толпа расступилась — не из уважения, а из того животного страха, который возникает, когда видишь хищника, способного убить без предупреждения. Три фигуры в чёрном: Лауреяна впереди, дочери чуть сзади, как крылья — одно левое, одно правое, готовые в любой момент сомкнуться и защитить. Мирана чувствовала магию города. Она давила на виски, вызывала лёгкое головокружение и навязчивую мысль, что за каждым зеркалом кто-то стоит и смотрит. Стоит и ждёт. Стоит и улыбается той же улыбкой, что и все прохожие. Её собственная тьма шевелилась под рёбрами — недовольная, встревоженная, готовая к атаке. Как змея, которую разбудили среди зимы. Она подавила её усилием воли — сжала зубы, сжала кулаки, сжала всё, что могла сжать, и тьма затихла. Не ушла — затаилась. Ждёт. — Госпожа, — раздался голос Роуз за спиной. Рабыня стояла с дорожной сумкой — большой, кожаной, с медными пряжками и потертыми углами. Лицо её было холодным, как статуя, — ни страха, ни удивления, ни восхищения. Только пустота, такая же, как в Алтаре. Её белые волосы были спрятаны под капюшоном — серая ткань скрывала их почти полностью, оставляя лишь тонкую полоску надо лбом, где белел шрам от вживления кристалла. Мирана видела, как Роуз сканирует взглядом толпу — быстро, профессионально, выискивая угрозы. Её глаза перебегали с лица на лицо, с окна на окно, с крыши на крышу, выхватывая те детали, которые обычный человек не заметил бы. Человек с ножом в рукаве. Женщина, которая смотрит слишком пристально. Мальчик, который замер в дверях и не двигается. Дамиан стоял рядом — идеально послушный, с опущенной головой и руками, сложенными на груди. Его поза была позой раба — покорной, безопасной, не вызывающей подозрений. Но в его глазах, когда он мельком взглянул на золотые купола, мелькнула тень. Что-то быстрое, как удар, — и исчезло. Мирана заметила. И запомнила. — Не теряйся, — тихо сказала она ему. — Здесь тебя могут украсть быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Ты нужен мне живым. — Слушаюсь, госпожа, — ответил он, не поднимая глаз. Гостевые покои клана Лжи были роскошными. Высокие потолки с лепниной — ангелы и демоны, переплетённые в вечной борьбе, их каменные лица застыли в криках, которые никто не слышал. Пол из тёмного мрамора — чёрного, с красными прожилками, похожими на кровеносные сосуды, — был отполирован до зеркального блеска, и в нём отражались люстры, стены, люди. Мебель, покрытая золотым тиснением, стояла вдоль стен — диваны с бархатными подушками, кресла с высокими спинками, столики на изогнутых ножках. На стенах — зеркала. Много зеркал. Они стояли в простенках, висели на дверцах шкафов, вмонтированы в потолок, обрамляли камин. Бесконечные коридоры отражений, в которых терялся взгляд. Мирана насчитала двадцать три зеркала в одной только гостиной — и сбилась, потому что в двадцать четвёртом отражалось двадцать третье, а в двадцать пятом — двадцать четвёртое, и так до бесконечности. Миралейна вошла в комнату и замерла на пороге, не сделав ни шага. Её лицо побледнело — сильнее обычного, так, что веснушки на носу стали ярче, как пятна крови на снегу. — Я не хочу здесь спать, — сказала она. В голосе не было каприза — была мольба. — Каждое зеркало врёт. Действительно, когда Мирана повернулась к одному из них — высокому, в полный рост, в резной раме из чёрного дерева, — её отражение улыбнулось. Секундой позже, чем она сама. Мирана нахмурилась — отражение продолжило улыбаться. Глаза отражающей Мираны были чуть шире, чуть темнее, с золотистыми искрами, которых не было у настоящей. Она посмотрела в другое — там она стояла в другом платье. Белом, с кружевами, которое она носила в пять лет на приёме. В третьем — с ножом в руке, которого на самом деле не было, с окровавленным лезвием и каплями крови на щеках. — Не смотри в них, — сказала Мирана, отворачиваясь. — Они для слабых. Для тех, кто верит тому, что видит. — А мы не верим, — тихо сказала Миралейна. — Мы — никогда. Они разместились в двух смежных комнатах: сёстры в главной спальне — с огромной кроватью под балдахином и шкафом, полным одежды, которую они не просили, — Роуз — в маленькой нише у двери, на раскладушке, которую она сама себе принесла, потому что отказалась спать на пуховых перинах. Дамиан — на коврике в углу, на жёстком, колючем ворсе, который натирал кожу даже сквозь ткань штанов. Миралейна тут же указала на него, не снимая дорожного платья: — На колени. Лицом к стене. Дамиан повиновался без звука. Его поза была безупречной — колени на холодном мраморе, спина прямая, руки на бёдрах ладонями вверх. Поза ожидания. Поза подчинения. Поза вещи, которая ждёт приказа. Миралейна села на кровать — край матраса прогнулся под её весом, пружины жалобно скрипнули, — скрестив ноги. На её лице не было жестокости. Было утомление. Глубокая, костная усталость, которая не проходит ни после сна, ни после еды. И желание контроля — то единственное, что помогало ей не сходить с ума в этом мире, где всё было неправильным. — Мне скучно, — сказала она. — Сделай что-нибудь. Развлеки меня. Мирана посмотрела на Дамиана. На его спину — прямую, напряжённую, с выступающими позвонками, которые можно было пересчитать, как чётки. На мышцы под тонкой тканью рубашки — бугорки, перекатывающиеся при каждом движении. На ключ, висящий у неё на груди, — маленький, серебряный, с сердечком, который касался кожи при каждом вдохе. — Раздевайся, — приказала она. Он развернулся на коленях — медленно, плавно, как заводная игрушка. Снял рубаху через голову — ткань зашуршала, наэлектризованная, волосы встали дыбом. Спустил штаны — завязки поддались легко, пальцы не дрожали. Остался в белье. — Продолжай, — сказала Миралейна. Он снял и бельё. Кожа Дамиана была бледной — бледнее, чем у Мираны, бледнее, чем у Миралейны. В ней не было жизни — только холодный мрамор, только свет ламп, отражающийся от гладкой поверхности. Шрам на груди — свежий, белый, чуть выпуклый — блестел на свету, как трещина на статуе. Пояс верности — серебряный, с замком в виде маленького сердечка — обхватывал бёдра, сжимая кожу так, что вокруг металла выступила краснота. Мирана смотрела на него без выражения — как на вещь, которую собирается использовать. Как на нож. Как на проволоку. Как на инструмент, который лежит в ящике и ждёт своего часа. Но внутри, под рёбрами, магия пульсировала — тёмная, живая, голодная. Она чувствовала его страх, его желание, его унижение — и питалась этим, росла, крепла. — Подползи ко мне. На коленях. Он пополз. Медленно, не поднимая глаз. Колени скользили по мрамору — мягко, почти бесшумно, оставляя влажные следы. Руки касались пола кончиками пальцев, отталкивались, подтягивали тело. Он двигался как змея — плавно, текуче, не сводя глаз с её ног, с её рук, с её лица. Когда он оказался у её ног — в сантиметре, Мирана чувствовала тепло его тела, хотя он не касался её, — она заставила его ждать. Минуту. Другую. Третью. Он не шевелился. Только дышал — ровно, тяжело, с лёгким свистом, который был слышен в тишине комнаты. Его грудная клетка поднималась и опускалась, рёбра двигались, кожа натягивалась и расслаблялась. — Ты хочешь? — спросила Мирана. — Да, госпожа, — голос его был хриплым, но ровным, как натянутая струна. — Чего? — Чего вы пожелаете. Мирана взяла ключ на шее. Маленький, серебряный, с сердечком. Поднесла к замку пояса. Повернула. Металл щёлкнул — сухо, отрывисто, как удар хлыста. Пояс упал на пол с глухим стуком — тяжёлым, окончательным, как закрытие крышки гроба. — Тогда покажи, как сильно ты хочешь служить, — сказала она. — Но не прикасайся ко мне. Только к себе. Она откинулась на кровать рядом с Миралейной. Перина была мягкой, пуховой, она обволакивала тело, как тёплая вода. Под головой — подушки, высокие, упругие, пахнущие лавандой и чем-то ещё — старым деревом, наверное, или временем. Миралейна смотрела — жадно, заинтересованно, с тем блеском в глазах, который появлялся у неё только в минуты настоящего интереса. Её рука легла на колено Мираны, пальцы сжались — не больно, но ощутимо, как напоминание: я здесь, я рядом, я смотрю. — И смотри на нас, когда будешь это делать, — добавила Миралейна. — Мы хотим видеть твоё лицо. Дамиан подчинился. Он стоял на коленях перед ними — на холодном мраморе, который уже успел нагреться от его тела, — его рука двигалась внизу, быстро, ритмично, а глаза были подняты. На Мирану. На Миралейну. На их близкие лица — почти одинаковые, почти зеркальные, почти одно лицо на двоих. На их руки, переплетённые на покрывале, на пальцы, которые сжимались и разжимались в такт его движениям. Он не отводил взгляда. Даже когда дыхание сбилось, когда плечи напряглись, когда всё тело пошло красными пятнами — не отвёл. И Мирана чувствовала, как внутри, под рёбрами, тьма растёт. Питается его унижением. Его желанием. Его беспомощностью. Тьма была голодной — она давно не ела, с тех пор как они покинули Алтарь, и теперь насыщалась каждым вздохом Дамиана, каждой каплей пота на его лбу, каждым нервным движением пальцев. — Ты дрожишь, — заметила Миралейна. Голос её был ленивым, почти сонным, но глаза — острыми, как бритва. — Боишься? — Нет, госпожа, — выдохнул он. — Тогда кончай. Сейчас. Для нас. Он замер на секунду — целую вечность, в которой Мирана видела, как его зрачки расширяются, как ноздри раздуваются, как мышцы живота сокращаются. И сломался. Без звука. Только с хриплым выдохом — выдохом, в котором было всё: и боль, и облегчение, и что-то ещё, чему Мирана не знала названия. И дрожь, которая прошла по всему телу, от плеч до пят, от пальцев рук до кончиков волос. Мирана смотрела на его лицо — искажённое, но не от боли. От освобождения. От того, что напряжение, которое копилось дни и ночи, наконец вырвалось наружу, оставляя после себя пустоту. Такую же пустоту, как у неё в Алтаре. Такую же пустоту, как у Миралейны после столицы. И чувствовала, как её собственная пустота заполняется властью. Чистой, холодной, безжалостной. Властью, которая не требует объяснений. Которая не нуждается в оправданиях. Которая просто есть. — Одевайся, — сказала Мирана, когда он затих. — Иди в угол. Не смотри на нас. Дамиан оделся. Быстро, дрожащими пальцами — застегнул пуговицы не так, как надо, перепутал, переделал. Поднял с пола пояс верности, но не надел — протянул Миране. — Оставь себе, — сказала она, не глядя. — Наденешь, когда я скажу. — Слушаюсь, госпожа. Он отошёл в угол — тот самый, где лежал коврик, — и сел на корточки, прижавшись спиной к стене. Глаза его были закрыты. Дышал он ровно. Мирана слышала каждое дыхание. Миралейна повернулась к сестре, положила голову ей на плечо. — Жестокая, — сказала она. — Это он хотел, — ответила Мирана. — Он не врал. — Я не про него. Я про себя. Я чувствую то же, что и ты? Эта пустота… она заполняется? Мирана не ответила. Она смотрела в зеркало напротив — на их отражения, сплетённые в объятиях. Одно из них улыбалось. Другое — нет. — Не знаю, — сказала она наконец. — Но мы узнаем. Вместе. За окном садилось солнце — огромный оранжевый шар, окрашивающий небо в кровь. Город лжи готовился к ночи. И Мирана чувствовала, что это только начало. Мирана проснулась затемно, когда за окнами ещё не было даже намёка на рассвет, а зеркала на стенах отражали только собственную черноту — бесконечные коридоры мрака, в которых терялся взгляд. В комнате пахло лавандой — той самой, которой Роуз опрыскала подушки перед сном, чтобы перебить чужой запах этого города, запах лжи, который въедался в лёгкие, как пыль на заброшенной дороге. Ключи на шее звякнули, когда она села на кровати — негромко, но в тишине этот звон показался ей выстрелом. Первый ключ — массивный, бронзовый, с выгравированной чёрной луной, от главных ворот Ардлена. Она не снимала его с пяти лет, и металл нагрелся от её тела, стал тёплым, почти живым. Второй — маленький, серебряный, с сердечком, вчерашний. Вчерашний был холодным — она приложила его к губам, проверяя температуру металла, и он обжёг кожу, как кусочек льда, который прилипает и не отлипает, пока не согреешь дыханием. Миралейна уже не спала. Сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги — колени подпирали подбородок, — в одной длинной рубашке из тонкого белого льна, которая сползла с плеча, обнажая ключицу с бледным, почти незаметным шрамом. Рукав был закатан до локтя, и Мирана видела синеву вен на тонкой коже. Сестра смотрела на улицу, где медленно угасали фонари — масляные, с высокими стёклами, их пламя мерцало, отбрасывая длинные тени на мокрые от росы камни. Волосы Миралейны были распущены — чёрные, густые, они падали на плечи, на спину, на подлокотники кресла, закрывая половину лица. Мирана видела только её профиль — острый нос, сжатые губы, тёмную полоску ресниц. Сестра смотрела не на фонари — сквозь них, туда, где в серой предрассветной мгле угадывались шпили дворца, острые, как копья. — Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её был тихим, чуть хриплым со сна, но в нём чувствовалась та же сталь, что и у матери. — Ты сегодня главная. — Я всегда главная, — ответила Мирана, спуская ноги с кровати. Пол был холодным — мрамор леденил ступни, заставляя пальцы поджиматься, а мышцы сводить. Она поёжилась, но не стала искать тапки. Пусть холод напоминает, что она жива. Пусть каждое утро начинается с этого — с маленькой, терпимой боли. — Сегодня особенно, — сказала Миралейна. Она наконец повернулась. В её глазах не было ревности — только странная, почти материнская забота. Как будто она провожала сестру на войну, с которой не вернутся, и хотела запомнить каждую чёрточку её лица, каждую родинку, каждый шрам. Её взгляд скользнул по Миране — по спутанным волосам, по бледной коже, по ключицам, на которых висели ключи. — Вставай. — Миралейна поднялась с кресла, и рубашка её задралась, обнажая колени. — Я помогу тебе одеться. Она подошла к шкафу, открыла резные дверцы. Внутри на плечиках висело платье — то самое, которое мадам Линс шила три дня, перемеривая ткань и проклиная каждого портного в радиусе ста километров. Миралейна взяла его с вешалки, держа на вытянутых руках, как священный предмет, как знамя перед битвой, как тело перед погребением. — Руки вверх, — сказала она. Мирана подняла руки. Ткань скользнула по телу — холодная, гладкая, как змеиная кожа, как вода в горной реке, как тот самый шёлк, который ткали в восточных провинциях и который стоил больше, чем годовая зарплата её учителя истории. Платье обвило плечи, грудь, талию, бёдра, легло идеально — ни складки, ни морщинки, ни лишнего сантиметра. Миралейна застегнула мелкие крючки на спине. Их было двадцать три — Мирана сосчитала, когда мадам Линс примеряла первый вариант, — от шеи до поясницы, и каждый входил в петлю с тихим, почти музыкальным щелчком. Миралейна застёгивала их медленно, аккуратно, пальцы двигались от верха к низу, от позвоночника к талии. Мирана чувствовала каждое прикосновение — кончики пальцев сестры были холодными, но не ледяными, и на коже оставались короткие, едва заметные следы. — Дыши ровно, — сказала Миралейна, застёгивая последний крючок — тот, что у самого копчика. — Не сутулься. Ты — наследница. Они должны видеть в тебе стену. — Я стена и есть, — ответила Мирана. — Без окон и дверей. Миралейна усмехнулась — коротко, без радости, только уголки губ дрогнули, и тут же замерли. — Тогда не пускай их внутрь. Она отошла на шаг, окинула сестру взглядом — критическим, внимательным, как учитель перед экзаменом. Платье сидело идеально — мадам Линс знала своё дело, и не зря брала в три раза больше любой другой портнихи. Оно не давило, не жаловало, не мешало дышать — но при каждом движении напоминало о себе, о том, что Мирана теперь — не просто девочка в чёрном. Она — лицо клана. Оружие, которое пока не вынули из ножен. — Хорошо, — сказала Миралейна. — Садись. Она подошла к туалетному столику — старинному, из красного дерева, с инкрустацией из перламутра и бронзы, — взяла гребень. Гребень был костяным, старым — когда-то он принадлежал их бабушке, леди Клариссе Натан, которая носила его в волосах на собственной свадьбе, а потом передала дочери, Лаурее, а та — Миралейне, потому что Мирана всегда носила короткую стрижку и в гребнях не нуждалась. Зубья были частыми, острыми, они скользили по волосам, не цепляясь, не вырывая, оставляя за собой ровные, гладкие пряди. Мирана села на пуфик перед зеркалом. Пуфик был обитым бархатом — тёмно-бордовым, потёртым, с выцветшими пятнами на сиденье. Зеркало было большим, в резной раме из чёрного дерева, с позолоченными завитками на углах, и его поверхность чуть мерцала, как будто под стеклом текла вода — или как будто кто-то стоял с обратной стороны и смотрел оттуда, невидимый, но присутствующий. Мирана старалась не смотреть в него — чтобы не видеть отражения, которое улыбнётся не вовремя или повернёт голову чуть быстрее, чем надо. Миралейна встала сзади, взяла в руки прядь волос и начала заплетать косы. Две боевые косы — высокие, тугие, от висков до затылка, где они соединялись в один тяжёлый хвост. Так причёсывались воительницы клана Тьмы перед битвой — чтобы волосы не лезли в глаза, чтобы противник не мог схватить за прядь, чтобы даже в падении голова оставалась поднятой, а взгляд — устремлённым вперёд. Пальцы Миралейны двигались быстро, привычно. Она заплетала волосы сестры так часто, что могла делать это с закрытыми глазами, во сне, под дождём, на скачущей лошади. Каждое движение было отточено до автоматизма — взять прядь, разделить на три, переплести, добавить новую, затянуть, не дёргая, не причиняя боли. — Помнишь, как я училась? — спросила Миралейна, и в её голосе проскользнула тень улыбки. — В пять лет. Я плакала, потому что у меня ничего не получалось, косы расплетались, пальцы не слушались. А ты сидела и ждала. Терпеливо. Молча. Ни разу не пожаловалась. — Ты меня за волосы дёргала, — сказала Мирана. — Больно было. — Я не умела иначе. — Миралейна замолчала на секунду, пальцы её замерли. — Я не умела быть нежной. Ни тогда, ни сейчас. — Теперь умеешь, — тихо сказала Мирана. Миралейна не ответила. Только гребень шуршал по волосам — шшш, шшш, шшш, — как морской прибой в отдалении, как ветер в маковом поле, как время, которое течёт сквозь пальцы, не задерживаясь. Когда косы были готовы — тугие, блестящие, уложенные короной вокруг головы, — Миралейна завязала их тонким кожаным шнурком. Шнурок был чёрным, с серебряной нитью внутри, которая мерцала при свете ламп. Концы шнурка свисали на спину, касаясь лопаток, и Мирана чувствовала их лёгкое прикосновение при каждом движении головы. — Готово, — сказала Миралейна. — Посмотри на себя. Мирана подняла глаза к зеркалу. На неё смотрела чужая девочка. Высокая — для одиннадцати лет, выше всех своих сверстниц, почти такого же роста, как некоторые взрослые мужчины. С острыми скулами, которые мадам Линс назвала «аристократическими», а Корвин — «хорошими мишенями». С тёмными глазами — настолько тёмными, что зрачок сливался с радужкой, оставляя только бездну. С косой, уложенной короной, которая делала её похожей на воительницу из древних легенд. С высоким воротником, поднимающим подбородок, заставляющим держать голову прямо, даже когда хочется опустить. Тени под глазами — вчера она почти не спала, ворочалась с боку на бок, считая удары собственного сердца, — делали её старше, опаснее. Они придавали лицу выражение усталой мудрости, которое не вязалось с детскими чертами, но смотрелось органично, как старая рана на молодом теле. — Не выгляжу на одиннадцать, — сказала она. — Ты никогда не выглядела на свой возраст, — ответила Миралейна. — Даже когда родилась. Врачи сказали, что ты выглядишь на месяц старше. Слишком серьёзная. Слишком спокойная. Не плакала, когда тебя шлёпнули. Только смотрела. Миралейна наклонилась, поправила воротник — чуть-чуть, на миллиметр, чтобы ткань легла ровнее, не давила на шею. Её пальцы коснулись ключиц Мираны, и та почувствовала холод — не от рук сестры, от металла ключей, который передавал холод тела. — Иди, — сказала Миралейна и поцеловала Мирану в макушку — сухо, быстро, как целуют перед дальней дорогой. — Удачи. — Ты не пойдёшь? — Мирана поднялась с пуфика, поправила юбку. — Меня не звали. Совет наследников — для наследников. Я не наследница. — В голосе Миралейны не было горечи. Только усталость — та самая, которая не проходила после столицы, после склада, после того, как Мирана нашла её на полу в крови и грязи. — Я буду здесь. Ждать. Мирана кивнула. Поднялась, одёрнула платье — юбка чуть задралась, но сразу легла на место, — и вышла в гостиную. Роуз и Дамиан ждали у двери. Роуз была в длинном чёрном платье — простом, без единого украшения, с высоким воротником и длинными рукавами, которые скрывали тонкие, исцарапанные запястья. Ткань была дешёвой — грубый хлопок, который кололся при каждом движении, — не той, из которой шили для господ, а той, что выдавали прислуге в богатых домах. Но Роуз носила его так, будто это был парадный мундир, будто ткань была шёлком, а не мешковиной. Прямая спина, опущенные глаза, сложенные перед собой руки — поза идеальной рабыни, которую не к чему придраться. Её белые волосы были распущены — не убраны под капюшон, как обычно, а падали на плечи тяжёлой, почти светящейся волной. В полумраке коридора они казались серебряными, и Мирана поймала себя на мысли, что в другой жизни, если бы не шрам на лбу и не кристалл под кожей, эту девушку можно было бы назвать красивой. Дамиан был в классической тройке — чёрный пиджак, чёрные брюки, белая рубашка с высоким воротником, который скрывал ошейник. Без галстука — пуговицы расстёгнуты до середины груди, там, где под тканью белел свежий шрам, оставшийся после вживления кристалла. Волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб, тёмные брови и глаза, которые смотрели на мир с той странной смесью покорности и вызова, которую Мирана видела у солдат, проигравших войну, но не сломленных до конца. Он выглядел… почти человеком. Почти свободным. Почему-то от этого зрелища Миране стало тоскливо. — Роуз, подойди, — приказала Мирана. Роуз подошла. Шрам на её лбу был виден отчётливо — белая, тонкая линия, чуть выпуклая на свету, которая тянулась от левого виска к правому, пересекая лоб ровно посередине. Признак павшей династии. Признак того, что когда-то она была принцессой, а теперь — рабыней. Там, под шрамом, был вшит кристалл подчинения — маленький, тёмно-красный, почти чёрный, который связывал её волю с волей Мираны. Мирана чувствовала его — как тупую боль в затылке, когда Роуз слишком далеко или когда её жизни угрожает опасность. — Хорошо, — сказала Мирана. — Идём. Коридоры дворца были пусты в этот час. Только слуги — безликие, в серых одеждах, с опущенными глазами — скользили по стенам, неся подносы с завтраком и свежие полотенца. Они передвигались бесшумно, как тени, как рыбы в тёмной воде, и Мирана слышала только шорох их одежд и тихий звон посуды. Они расступались перед ней, не поднимая глаз, прижимаясь к стенам, замирая, пока она проходила. И она чувствовала их страх — липкий, кисловатый, как запах немытого тела, как запах мочи на лестничных клетках Алтаря. Дамиан шёл в двух шагах позади, неся в руках папку с бумагами — чёрную, кожаную, с серебряными уголками. В папке лежали копии документов, которые Лауреяна велела взять с собой: свидетельства о рождении, письма от клана Тьмы, заверенные копии истинного списка, дипломатические верительные грамоты. Его шаги были беззвучными — он научился ходить так в Алтаре, когда каждый лишний звук мог стоить жизни. Мирана слышала только своё дыхание, дыхание Роуз и шелест собственного платья. Роуз замыкала процессию — неслышная, как тень, как призрак, как воспоминание о той, кем она была когда-то. Её белые волосы мерцали в свете масляных ламп, и Мирана видела отражение этих волос в полированных стенах — длинные серебряные нити, тянущиеся за ней, как шлейф. Они вышли на главную лестницу. Зал совета находился на втором этаже — огромное помещение с колоннами из чёрного мрамора, каждая высотой в десять метров, с капителями, украшенными листьями аканта и черепами. Потолок терялся в сумраке — там, на высоте, где даже свет ламп не мог рассеять тьму, висели гобелены, изображавшие сцены из истории клана Лжи. Битвы, предательства, смерти. Лица на гобеленах были живыми — они следили за Мираной глазами, нарисованными сотни лет назад, но казалось, что эти глаза видят её, оценивают, запоминают. Стены были завешаны зеркалами — огромными, в полный рост, в тяжёлых рамах из чёрного дерева. В них отражались колонны, гобелены, люстры, люди. Но отражения были неправильными — они двигались чуть медленнее оригиналов, или чуть быстрее, или вообще не двигались, застыв в странных, неестественных позах. У дверей стояли двое стражников в форме клана Лжи — серые мундиры с серебряными нашивками, высокие сапоги, перчатки без пальцев. Их лица были скрыты масками — белыми, гладкими, без единого отверстия для глаз. Мирана не понимала, как они видят, но чувствовала их взгляды — тяжёлые, оценивающие, опасные. — Госпожа Натан, — сказал один из них, склоняя голову. Голос его был приглушён маской, но Мирана расслышала уважение. — Вас ждут. Мирана вошла с опозданием. Ровно на три минуты. Этому учила леди Кая: «Опоздание — это не неуважение, если ты главный. Это напоминание о том, кто здесь устанавливает правила». Она помнила, как старая графиня щурилась, когда говорила это, и как её клюка стучала по полу — тук, тук, тук, — отбивая секунды до того момента, когда можно будет войти. Все остальные уже были в сборе. Длинный стол из чёрного дерева, инкрустированный серебром — тонкими, изящными узорами, изображавшими луну, звёзды и переплетающиеся ветви, — стоял в центре зала. Древесина была старой, почти чёрной, с тёмными прожилками, которые при свете люстр казались венами. Серебро блестело, отражая пламя свечей, и создавало иллюзию, что стол светится изнутри. Вокруг стола — кресла с высокими спинками, обитые бархатом. Цвет бархата зависел от клана — чёрный для Тьмы, серебряный для Луны, алый для Крови, зелёный для Смерти. Каждое кресло было украшено гербом клана — золотым, серебряным, бронзовым, — и Мирана знала, что эти гербы не просто красивые картинки. Они были заряжены магией. Если на кресло сядет не тот, кто должен, герб начнёт гореть, а сиденье — проваливаться. Места распределялись строго по иерархии, по истинному списку, который составлялся каждые десять лет и который нельзя было оспорить. Мирана знала своё место: напротив двери, в глубине, там, откуда видно всех входящих. Самое почётное место. Место главы. Место того, кто может наблюдать, не будучи наблюдаемым. Они сели. Мирана опустилась в кресло — бархат был мягким, почти живым, он принимал форму её тела, обволакивал, удерживал. Спинка кресла была высокой — выше её головы, и Мирана чувствовала, как герб клана Тьмы — чёрная луна на серебряном поле — касается её затылка, холодный, тяжёлый, как клеймо. Слева от Мираны сидел Хнааф Сандаар Дарга, наследник клана Луны. Мальчик с чёрными волосами — гладкими, блестящими, зачёсанными назад, — и чёрными глазами, в которых не было ни единого светлого пятна. Худой, с бледной кожей, на которой проступали синие нити вен, и серьёзным, почти взрослым взглядом. Он был красив той холодной, отстранённой красотой, которая пугает и притягивает одновременно. На его пальце блестел перстень — серебряный, с чёрным камнем, который мерцал в такт его дыханию. Он кивнул Миране — коротко, без улыбки, без тени приветствия. Просто обозначил, что заметил её присутствие. Когда все расселись, слуги внесли подносы. Подносы были серебряными, тяжёлыми, с гравировкой — те же звёзды и луны, что и на столе. На каждом подносе стоял бокал — хрустальный, тонкий, на высокой ножке, и графин с рубиновой жидкостью. Клубничное вино — без алкоголя, но с лёгким, почти неуловимым привкусом магии, от которого на языке оставалось покалывание, а в горле — тепло. Мирана взяла бокал. Пальцы — ровно, без дрожи. Она чувствовала вес хрусталя, холод стекла, гладкость поверхности. Поднесла к губам, сделала маленький глоток, не отрывая взгляда от собравшихся. Вино было сладким, чуть терпким, с привкусом клубники и чего-то ещё — мёда или лжи. Так учила леди Кая: «Пей, как будто пробуешь кровь врага. Смакуй, но не показывай удовольствия». Она поставила бокал на стол — точно на то место, где серебряная гравировка изображала луну, — и обвела зал холодным взглядом. — Мы впервые встречаемся все вживую, — сказала Мирана. Её голос был негромким, но в тишине зала, где даже дыхание казалось слишком громким, его было слышно каждому. — Давайте сначала познакомимся. Имя и место в истинном списке. Истинный список — раздельный, по ценностям. Мирана знала своё место. Первое. Она посмотрела на Луврияну, наследницу клана Смерти. Девушка сидела справа от Хнаафа — такая же высокая, прямая, с волосами цвета воронова крыла и глазами, которые смотрели сквозь собеседника, как сквозь стекло. На её шее висело ожерелье из чёрных жемчужин — по одной на каждую смерть, которую она причинила сама. Луврияна кивнула: — Луврияна Вирам. Клан Смерти. Третья. Её голос был низким, почти мужским, и в нём чувствовалась сила, которая не нуждалась в доказательствах. — Юси Бирк. Клан Солнца. Десятая. Юси была рыжей — яркой, огненной, с веснушками на щеках и носе, с зелёными глазами, в которых горел странный, почти безумный огонь. Её платье было золотым — слишком ярким для этого зала, слишком жизнерадостным для этого собрания. Она улыбалась — широко, открыто, но Мирана видела, что улыбка не доходит до глаз. — Эйя Скэр. Клан Страха. Двадцатая. Эйя была маленькой, худой, с бледной кожей и тёмными волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Она сидела, сжавшись в комок, как будто боялась занять слишком много места. Но её глаза — огромные, серые, как предгрозовое небо, — смотрели с такой остротой, что Мирана почувствовала, как по спине побежали мурашки. — Кастория Молданадо. Клан Иллюзий. Двенадцатая. Кастория была красивой — той нечеловеческой красотой, которая бывает у статуй или у тех, кто слишком долго смотрелся в зеркало. Её черты были идеальными — слишком идеальными, чтобы быть настоящими. Мирана не сомневалась: лицо Кастории — иллюзия. Под ним скрывалось что-то другое. — Спектра Грес. Клан Зависти. Пятнадцатая. Спектра была блондинкой — пепельной, с волосами, которые падали на плечи прямыми, блестящими прядями. Её глаза были зелёными — яркими, как изумруды, — и в них горела та жадность, которую невозможно скрыть. Она смотрела на каждую из присутствующих девушек так, будто прикидывала, что можно у них украсть. Мирана перевела взгляд на мальчиков. Хнааф заговорил первым, и его голос был низким, почти взрослым: — Хнааф Сандаар Дарга. Клан Луны. Первый. Он произнёс это спокойно, без гордости, без вызова. Просто констатировал факт, как будто говорил, что сегодня вторник. — Кай Мортейн. Клан Крови. Одиннадцатый. Кай был бледным — бледнее всех остальных, с алыми глазами и тёмными волосам, которые падали на лоб, закрывая правый глаз. На его губах играла лёгкая, едва заметная улыбка — улыбка человека, который знает что-то, чего не знают другие. — Ли Даэрон, — мальчик с чёрными волосами и пустыми, как бездна, глазами. Он не смотрел ни на кого — его взгляд был устремлён в пустоту, туда, где стены сходились с потолком, где не было ни лиц, ни имён, ни мест. — Клан Истины. Последний. Ходячий мусор. Никчёмный наследник. Он произнёс это без стыда, без смущения, наоборот — как вызов. Словно говорил: «Да, я последний. И что вы мне сделаете?» Его голос был ровным, холодным, как сталь, которую не грели в огне. Мирана заметила, как пальцы его левой руки легонько постукивают по столешнице — кончики пальцев, коротко стриженные ногти, кожа, покрытая мелкими царапинами. Страх. Как бы ей хотелось поставить его на колени перед всеми, заставить смотреть снизу вверх, в глаза, молить о пощаде. Но она передумала. В Нюкторне она отыграется. Она превратит его жизнь в ад, а его самого — в рыдающего червяка, который будет целовать ей ноги в благодарность за то, что она позволяет ему дышать. — Клив Кэрри, — голос мальчика был тихим, почти шёпотом. Клив сидел в кресле клана Лжи — серебряном, с гербом в виде паука, который вплетал серебряные нити в чёрную ткань. Он был бледен — бледнее даже Ли Даэрона, — с пепельными волосами, падающими на глаза, и тёмными кругами под ними. Его лицо было красивым — той хрупкой, болезненной красотой, которая пугает сильных, потому что напоминает о том, что сила не вечна. Он не смотрел ни на кого — только на свои руки, сжатые в кулаки на коленях, на побелевшие костяшки, на тонкие голубые вены, вздувшиеся под кожей. — Клан Лжи. Третий. Голос его дрожал, но не ломался. В этой дрожи чувствовалось то, что Мирана хорошо знала: не страх — усилие. Усилие держаться, не расплакаться, не провалиться сквозь землю, когда все эти наследники смотрят на тебя и видят только добычу. — Ноэль Войс. Клан Тишины. Тринадцатый. Ноэль был незаметным. Он сидел в своём кресле, скрестив руки на груди, и его лицо ничего не выражало. Ни страха, ни интереса, ни скуки. Мирана смотрела на него и не могла запомнить черты — они ускользали, расплывались, как тени в сумерках. — Сайрес Веанор. Клан Вечности. Шестнадцатый. Сайрес был старым. Не по годам — по взгляду. Его глаза — серые, спокойные, с лёгкой сеткой морщин в уголках — смотрели на мир так, будто он уже видел всё, что можно увидеть, и ничего нового его не удивит. — Рейдж Ангр. Клан Ярости. Восемнадцатый. Рейдж был крупным — шире в плечах, чем остальные мальчики, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами. Он сидел, развалившись в кресле, не соблюдая этикета, и его пальцы барабанили по подлокотнику — тук, тук, тук, — как будто он с трудом сдерживался, чтобы не вскочить и не разнести всё вокруг. — Хаос Бредфорн, — последний мальчик улыбнулся — криво, почти безумно. — Клан Безумия. Двадцать четвёртый. В его улыбке было что-то жуткое — не предупреждение, не угроза, а скорее признание: «Я безумен, и я это знаю. А вы знаете, что вы?» Мирана кивнула. Теперь она знала каждого. По именам. По местам. По голосам и жестам. По тому, как они сидят, как смотрят, как дышат. Она запоминала всё — каждую морщинку на одежде, каждый блик в глазах, каждый вздох. Так учил Корвин: «Противника надо знать лучше, чем себя. Тогда он никогда не застанет тебя врасплох». Атмосфера была напряжённой. Воздух в зале стал тяжёлым, плотным, как перед грозой. Собравшиеся наследники относились к сёстрам с уважением, смешанным с осторожностью — они знали, кто перед ними: дочери императрицы, наследницы самого сильного клана, девочки, которые в свои одиннадцать лет уже побывали в Алтаре и вышли оттуда живыми. Никто не смотрел свысока. Но в каждом взгляде читался вопрос: «На что ты способна?» Разговор начал Хнааф. Спокойно, деловито, как будто обсуждал, что съесть на завтрак: — Глава клана Лжи мёртв. Его сын здесь, — он кивнул в сторону Клива, который сидел с каменным лицом, только пальцы его, сжатые в кулаки на коленях, дрожали — мелко, противно, как листья на ветру. — Вопрос: кто убил и зачем? — Клан Тьмы, — сказала Луврияна. Не обвинительно — скорее, перебирая варианты, раскладывая их на столе, как карты перед игрой. Её голос был спокойным, рассудительным. — У вас мотив. Старый конфликт. Спор за территории на границе. Три года назад клан Лжи отжал у вас земли на востоке. Вы их так и не вернули. — У нас алиби, — ответила Мирана спокойно. — Мы были на своей территории. Свидетели — полсотни слуг и три гарнизона. Полсотни человек видели нас каждый день. Три гарнизона — сотни солдат — подтвердят, что никто не покидал крепость. — Свидетелей можно подкупить, — заметила Юси Бирк, наследница Солнца. Её красные волосы горели, как огонь, в свете люстр, отбрасывая на лицо оранжевые блики. — Или заставить молчать. Особенно слуг. Особенно если ты — императорская семья. — Можно, — согласилась Мирана. — Но не полсотни. И не гарнизоны. Слишком много хлопот для убийства, которое можно было совершить тише и незаметнее. Мы не дураки. Если бы мы хотели убить главу клана Лжи, мы бы сделали это так, что никто бы не узнал. Никогда. В зале повисла тишина. Клив поднял голову — его глаза были красными, воспалёнными, с тёмными кругами под ними, но в них горел странный, почти взрослый огонь. Огонь человека, который потерял всё и теперь не боится потерять ещё. — Его убили в собственном кабинете, — сказал он. Голос дрожал, но не ломался. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из себя, через боль, через страх, через слёзы, которые не мог позволить себе пролить. — Ни следов взлома, ни отпечатков. Замки были целы. Охрана ничего не слышала. Тот, кто это сделал, знал замки. Знал расписание охраны. Знал, когда отец остаётся один... — Знал всё, что можно знать, — закончил за него Кай Мортейн, наследник Крови. Его алые глаза сузились, став похожими на щёлочки в стене крепости, из которых выглядывают лучники. — Это свой. Кто-то, кто имел доступ. Кто-то, кому доверяли. Кто-то, кто не вызывал подозрений. И тогда началось. — Клан Тьмы всегда хотел расширить влияние, — бросил Ноэль Войс, и его голос был тихим, но в тишине зала его было слышно отчётливо. — Спор за территории — только верхушка. Вы хотите получить контроль над торговыми путями, которые идут через земли Лжи. — Клан Крови получает лучшие контракты, если наследник несовершеннолетний, — парировала Спектра Грес. — Регент всегда назначает своих. Клан Крови уже трижды пытался посадить своего человека в совет Лжи. — Клан Безумия просто любит убивать, — усмехнулся Хаос, и его улыбка стала ещё шире, ещё безумнее, обнажая зубы, которые казались слишком острыми для человека. — Зачем нам мотив? Нам нужен только повод. — А клан Лжи сам себя уничтожает изнутри, — сказал Рейдж Ангр. — Как и всегда. Как и все вы. Вы грызётесь за власть, как крысы в мешке. Отец Клива был слаб. Его убили свои же. Вопрос только — кто именно. Слова летели, как стрелы. Кто-то обвинял клан Крови, кто-то — клан Тьмы, кто-то — собственных родственников Клива, кто-то — вообще всех, кто сидел за этим столом. Атмосфера накалялась, голоса повышались, пальцы сжимали подлокотники кресел так, что дерево трещало. Клив сжался в комок, его плечи поднялись к ушам, голова опустилась вниз. И тогда Мирана почувствовала магию. Воздух в зале задрожал, как поверхность воды, в которую бросили камень. Края зрения поплыли, стены заколыхались, лица собравшихся стали расплываться, меняться, превращаться в кого-то другого — и обратно. Магия Клива, неконтролируемая, рвущаяся наружу, начала создавать иллюзии. Иллюзии, которые могли убить. — Хватит. Голос Мираны был негромким. Но в нём прозвучало то, что заставило замолчать даже Хаоса. Сталь. Холод. Тьма. Она поднялась. Шлейф платья шуршнул по полу — тихо, но в этой тишине каждый звук казался криком. Из её тени — коротко, резко, как удар хлыста, как вскрик раненого зверя — вырвались тонкие чёрные щупальца. Несколько штук, не больше. Они взметнулись в воздухе, как языки пламени, как корни древнего дерева, которое проснулось после долгой зимы. Они не коснулись никого — только замерли в воздухе, вибрируя, показывая себя, напоминая, кто здесь главный. И тут же втянулись обратно. Но все увидели. Тишина стала абсолютной. Даже магия Клива затихла — иллюзии растаяли, воздух перестал дрожать, стены перестали дышать. Все смотрели на Мирану. На её чёрное платье, на её косы, уложенные короной, на её глаза, которые стали ещё темнее, ещё глубже, ещё опаснее. — Мы здесь не для того, чтобы выяснять, кто виноват, — сказала Мирана, обводя зал холодным взглядом, задерживаясь на каждом лице, на каждом дрожащем пальце, на каждом расширенном зрачке. — Мы здесь, чтобы решить, что делать дальше. У нас есть глава клана — Клив Кэрри. У нас есть совет шестнадцати, который определит регента. У нас есть общая выгода в том, чтобы клан Лжи оставался сильным и управляемым. А не разваливался на куски из-за того, что наследники других кланов не могут держать язык за зубами. Она сделала паузу. Никто не шевелился. Даже воздух замер. — Иерархия существует не просто так, — продолжила она. Её голос стал тише — и от этого страшнее. — Я — первая в истинном списке. Моё слово здесь — последнее. Если вам есть что сказать — говорите по очереди. Если вы хотите обвинять — приносите доказательства. Если вы просто хотите шума — идите на площадь и кричите там. Здесь мы работаем. Она села. Щупальца исчезли. Лицо было спокойным — таким же, как у матери во время казни, как у самого божества Никто, которое смотрит на мир из своей пустоты. Но Мирана чувствовала, как бьётся сердце — гулко, тяжело, как колокол на башне в час пожара. Как взгляды собравшихся изменились — в них читалось то, что она хотела увидеть. Уважение осталось, но теперь к нему добавилось что-то ещё. Страх. И восхищение. Она перевела взгляд на Клива. Тот смотрел на неё — впервые за всё утро. В его глазах не было страха. Была надежда. — Продолжим, — сказала Мирана. Мы здесь не для того чтобы искать убийцу. Тишина в зале совета стала плотной, как вода на глубине. Мирана чувствовала, как воздух давит на плечи, как магия каждого из присутствующих — разная, чужая, опасная — пульсирует в своих ритмах, переплетается, сталкивается, ищет слабые места. Она обвела взглядом стол. Шестнадцать наследников. Шестнадцать пар глаз, смотрящих на неё по-разному: кто-то с восхищением, кто-то со страхом, кто-то с холодным расчётом. Только что она заставила их замолчать — но это не значило, что они согласны. Это значило, что они ждут. — Госпожа Натан, — Хнааф Сандаар Дарга подал голос первым, и его низкий, почти взрослый голос разорвал тишину, как нож — ткань. — Ты сказала, что мы здесь не для того, чтобы искать виноватых. Но тогда для чего? Он сидел, откинувшись на спинку кресла, пальцы его были сцеплены в замок на животе. Перстень клана Луны — серебряный, с чёрным камнем — блестел в свете люстр, и Мирана заметила, что камень не отражает свет, а впитывает его, как маленькая чёрная дыра. Мирана знала, что Хнааф — её будущий шурин. Мать и глава клана истин, Ли Элладан, как его опекун уже всё решили: Миралейна выйдет за Хнаафа, когда они достигнут совершеннолетия. Союз, скреплённый кровью и политикой, старый, как сама империя. Хнааф относился к этому спокойно — как к данности, которую не оспаривают. Миралейна — со смирением. Из всех возможных кандидатов он был лучшим. — Мы здесь, чтобы понять, кто друг, а кто враг, — ответила Мирана. — Совет шестнадцати глав — это про регента. Регента выберут без нас. Совет шестнадцати наследников — это про нас, про будущее. Она сделала паузу, давая словам осесть, проникнуть в сознания, зацепиться за что-то внутри каждого из присутствующих. — Наследники шестнадцати кланов собрались вместе. Дети Никто поедут в Нюкторн. Остальные поедут в школы основанные их матерями. Но всем нам предстоит жить в мире, где взрослые решают за нас. Взрослые начинают войны. Взрослые убивают друг друга из-за старых обид. — А мы? — спросила Юси Бирк, и её зелёные глаза сверкнули, как изумруды на солнце. — А мы можем решить не повторять их ошибок. Тишина стала другой — не напряжённой, а задумчивой. Мирана видела, как мысли задвигались за глазами, как пальцы перестали барабанить по столу, как дыхание стало глубже, ровнее. Она знала, что у неё уже есть союзники. Луврияна Вирам, наследница клана Смерти, — дочь близнеца её матери. Их кланы были связаны общей кровью и взаимной выгоды. Луврияна кивнула Миране — коротко, без улыбки, но этого кивка было достаточно. Она была с ней. Всегда. Кай Мортейн, наследник клана Крови, сидел чуть дальше — красивый, с алыми глазами и тёмными волосами, которые падали на лоб, закрывая правый глаз. Мирана знала, что он — её будущий деверь. Брат близнец его жениха. Кай смотрел на неё с лёгкой, едва заметной усмешкой — не насмешливой, скорее заинтересованной. Хнааф, Луврияна, Кай — трое, на которых она могла положиться. Трое, кто не предаст, даже если захочет. Слишком многое поставлено на карту. — Ты предлагаешь союз? — спросил Кай. В его голосе не было сомнения — было любопытство. Алое, жадное, как кровь. — Я предлагаю выбор, — ответила Мирана. — У каждого из нас есть враги. У каждого — клан, который ненавидит другой клан, который ждет момента, чтобы ударить. Мы не можем изменить прошлое. Не можем заставить взрослых забыть обиды. Но мы можем не тащить их ненависть в будущее. Она обвела взглядом стол — остановилась на Ли Даэроне, наследнике клана Истины. Последнее место в истинном списке — уважаемый клан, но сам Даэрон был никчёмным. Агрессивным, высокомерным, мелочным. Беспомощным. Он не знал таких понятий, как долг, верность, иерархия. Ходячий мусор, которого не уважали даже его собственные вассалы. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, с презрительной гримасой на тонких губах, и смотрел на Мирану так, будто она была букашкой, которую можно раздавить. — Мы можем не повторять их ошибок, — повторила Мирана, глядя прямо на него. Даэрон дёрнулся — едва заметно, только уголок левого глаза дрогнул. Мирана увидела. И поняла: он боится. Не её — того, что его никчёмность станет очевидной для всех. — И что ты предлагаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучал вызов, который должен был скрыть неуверенность. — Дружить? Обниматься? Плести веночки? — Я предлагаю не мешать друг другу, — холодно ответила Мирана. — Если ты хочешь убивать — делай это там, где это не повредит кланам. — А если я хочу убить тебя? В зале повисла тишина. Кто-то ахнул, кто-то замер. Мирана смотрела на Даэрона — на его красивое, злое лицо, на его пустые глаза, на его тонкие пальцы, которые сжимали подлокотники кресла так, что костяшки побелели. — Попробуй, — сказала она тихо. — И ты узнаешь, почему клан Тьмы — первый в истинном списке. А клан Истины — только четвёртый. Даэрон побледнел — ещё больше, чем был. Его губы затряслись, но он не нашёл, что ответить. Мирана отвернулась от него — как от пустого места, как от мусора на дороге, который не стоит внимания. Перевела взгляд на остальных. — Я не предлагаю дружбы, — сказала она. — Я предлагаю перемирие. На время, пока мы учимся. А после — каждый сам за себя. — Звучит разумно, — сказал Астарион. Его алые глаза блеснули. — Клан Крови согласен. — Клан Смерти согласен, — сказала Луврияна. — Клан Луны согласен, — сказал Хнааф. Один за другим наследники кивали, соглашались, принимали условия. Мирана смотрела на них и чувствовала, как внутри, под рёбрами, тьма растёт — питается их согласием, их страхом, их надеждой. И не верила никому, кроме троих. Когда все высказались — даже Даэрон, сквозь зубы, процедил «согласен», — Мирана подняла руку. — Перемирие заключено, — сказала она. — Нарушителя будет судить не совет кланов. Его будет судить Нюкторн. А Нюкторн не прощает ошибок. Она села на своё место. Чёрное платье шуршнуло, и в наступившей тишине этот звук показался ей клятвой. — Да пребудет с нами четыре девы, — сказала она. — Да пребудет с нами четыре девы, — повторили остальные. Даже Даэрон. Но Мирана видела, как его глаза горят ненавистью. И запомнила это. Они вернулись в свои гостевые покои только глубоко за полночь. Двери за ними закрылись с тяжёлым, почти торжественным щелчком, отрезав шум коридоров дворца клана Лжи — приглушённые голоса, шелест платьев, далёкий звон зеркальных шпилей за окнами. В комнате сразу стало тише, но напряжение никуда не делось. Оно висело в воздухе, густое, как дым от благовоний. Миралейна была на взводе. Не из-за того, что Мирана снова оказалась в центре внимания всего совета. Не из-за титула наследницы, который сестра несла с такой естественной грацией. А из-за взглядов. Из-за того, как все — молодые и старые, наследники и их свита — смотрели на Мирану. Как на редкую драгоценность. Как на приз. Как на нечто, что хочется не просто увидеть, а владеть. — Они глазели на тебя, — произнесла Миралейна низким, дрожащим от сдерживаемой ярости голосом, едва дверь закрылась. Она сорвала с себя тяжёлую парадную накидку и швырнула её на ближайшее кресло. Ткань с золотой вышивкой скользнула по бархату и упала на пол бесформенной кучей. — Как на картину в галерее. Как на трофей. Как на... — Как на наследницу клана Тьмы, — спокойно перебила Мирана. Она уже расстёгивала сложную систему крючков на своём платье. Чёрная ткань, расшитая тончайшими серебряными нитями, напоминающими паутину, медленно сползла с плеч, открывая гладкую кожу и лёгкую испарину после долгого вечера. Платье упало к ногам мягкой волной. Миралейна резко развернула сестру к себе, схватив за плечо. Пальцы впились чуть сильнее, чем нужно. — Я знаю, кто ты. Но это не отменяет того, что они смотрели. На тебя. На твои глаза. На то, как ты держишь голову. На то, как ты молчишь и от этого все вокруг начинают нервничать. — В её голосе не было зависти к власти. Только глубокая, почти болезненная ревность. Старая рана, которая открывалась каждый раз, когда кто-то другой получал хотя бы крупицу внимания, которое Миралейна считала своим. Мирана посмотрела на сестру. В полумраке комнаты, освещённой лишь парой магических светильников в форме чёрных лун, глаза Миралейны блестели влажно — не от слёз, а от того напряжённого огня, который всегда вспыхивал после подобных вечеров. — Ты — моя сестра, — мягко, но твёрдо сказала Мирана. Она взяла лицо Миралейны в ладони, большими пальцами провела по скулам. — Это больше, чем любой титул. Больше, чем все эти взгляды вместе взятые. Ты — часть меня. Половина. Та, без которой я не целая. Миралейна всхлипнула — коротко, почти беззвучно, как всегда, когда эмоции прорывались сквозь её обычную сдержанность. Она прижалась к сестре всем телом, спрятав лицо у неё на шее. Их губы встретились — сначала неловко, почти случайно, в спешке подтверждения, потом глубже, настойчивее. В этом поцелуе не было нежности. Была потребность. Жажда доказать себе и друг другу: «Ты моя. Только моя. Никто не посмеет отнять даже взгляд». — Я рада, что именно ты — наследница, — прошептала Миралейна, отстраняясь всего на пару сантиметров. Её дыхание было горячим и сбивчивым, щёки пылали. — Правда. Я бы сошла с ума от этих взглядов, от ожидания, от страха ошибиться на шаг. Я не хочу стоять на свету. Но я выдержу всё, что связано с тобой. Потому что ты — это я. А я — это ты. Мирана почувствовала, как под рёбрами шевельнулась её магия — тёмная, голодная, но сейчас почти ласковая. Она прижала сестру ближе, уткнувшись носом в её волосы, пахнущие дымом благовоний и лёгким металлическим оттенком крови — кто-то из гостей сегодня слишком нервничал. — Тогда помоги мне, — тихо попросила она. — Возьми Дамиана. Он твой до утра. Разрядись. Я вижу, как ты на взводе. Она щёлкнула пальцами. Дамиан, стоявший неподвижно в углу комнаты, как мебель, тут же поднял голову. Его глаза были пустыми, но тело — напряжённым. — Ты будешь служить Миралейне сегодня, — приказала Мирана ровным, не терпящим возражений тоном. — Как мне. Что она скажет — закон. Что она прикажет — исполнишь. За исключением того, что запретила мать. Всё остальное — её воля. Дамиан поклонился низко, почти коснувшись лбом пола. Миралейна улыбнулась — медленно, той самой холодной, предвкушающей улыбкой хищника, которая появлялась у неё всё чаще после событий в столице. Улыбкой, от которой у Мираны внутри что-то сладко сжималось. — Иди сюда, — приказала она Дамиану, садясь на край широкой кровати с балдахином и вытягивая ноги в высоких сапогах. Он подошёл без промедления. Опустился на колени. Поцеловал сначала правый сапог, потом левый — медленно, почтительно, чувствуя вкус пыли и кожи. — Хорошо, — похвалила Миралейна, запустив пальцы в его волосы и слегка потянув. — А теперь... раздень меня. Медленно. Аккуратно. Как самую дорогую и хрупкую вещь в своей жизни. Как будто от одного неверного движения я могу исчезнуть. Пальцы Дамиана дрожали, когда он расстёгивал пуговицы её платья. Мирана отошла к высокому окну, выходящему на зеркальные шпили Арамеля, и наблюдала оттуда. В отражении огромного овального зеркала на потолке она видела всё: как сестра расслабляется, как её лицо смягчается от удовольствия контроля, как Дамиан старательно выполняет каждое движение. Тень под ногами Мираны слегка шевельнулась — живая, голодная, но послушная. В зеркале её отражение снова улыбнулось с небольшой задержкой. Мирана не обратила внимания. Она смотрела только на сестру и думала: «Мы справимся. Мы всегда справлялись. И будем справляться дальше». Ночь опустилась на Арамель тяжёлая, бархатная, но неспокойная. За высокими окнами гостевых покоев дворца ветер играл с зеркальными шпилями, заставляя их тонко и призрачно звенеть — будто сам город напевал колыбельную, полную сладкой лжи и скрытых кинжалов. Звуки эти были едва уловимы, но они проникали под кожу, заставляя сердце биться чуть чаще, чем следовало. Мирана не спала. Она лежала на широкой кровати с тёмным балдахином, глядя в потолок, где вместо привычной люстры висело огромное овальное зеркало в раме из чёрного серебра. В его глубине отражалась комната, но с лёгкими, почти неуловимыми искажениями: углы казались острее, тени — гуще, а свет свечей — холоднее. Кровать в отражении выглядела пустой, хотя рядом с Мираной мирно спала Миралейна, свернувшись тёплым калачиком. Её ровное, чуть приглушённое дыхание касалось плеча Мираны, неся с собой знакомый запах жасмина и металла — запах дома и недавней крови. В дальнем углу на коленях неподвижно сидел Дамиан. Миралейна после того, как закончила с ним, не позволила ему лечь. Его голова была опущена, широкие плечи напряжены, а пальцы крепко сжаты в кулаки, так что костяшки побелели. Даже в полумраке Мирана видела, как по его лицу пробегает тень — смесь унижения, преданности. Роуз в этой комнате не было. Она спала в соседней, на жёстком диване, подложив под голову свою потрёпанную дорожную сумку. Через тонкую стену Мирана слышала её спокойное, размеренное дыхание — дыхание человека, который давно научился отдыхать в любых условиях: в лесу, в седле, под открытым небом или в логове врага. — Мирана… — голос Миралейны прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём уже не было сонной хрипотцы. — Ты не спишь? — Нет. Миралейна медленно приподнялась на локте. В темноте её глаза блестели — тёмные, влажные, с тем странным внутренним огнём, который всегда вспыхивал после приступов ревности и угасал лишь тогда, когда она получала доказательство своей незаменимости. Её волосы разметались по плечам, а тонкая ночная рубашка едва прикрывала кожу, всё ещё хранившую следы недавних страстей. — Я думала о Кливе, — произнесла она, проводя пальцами по руке сестры. — О том, как он сидел за вашим столом. Он наверное дрожал, сжимал кулаки под скатертью так, что ткань собиралась в складки. Он знает, кто убил его отца. Или, по крайней мере, уверен, что знает. — Или думает, что знает, — тихо поправила Мирана, не отрывая взгляда от зеркала на потолке. — Какая разница? — Миралейна легла обратно, прижимаясь щекой к плечу сестры. Её тело было горячим, почти лихорадочным. — В этом городе правда и ложь давно сплелись в один клубок. Разорвать его — значит получить нить, за которую можно потянуть. Если мы узнаем, кто убил главу клана Лжи… мы сможем использовать это с огромной выгодой. Мирана повернула голову и внимательно посмотрела на сестру. На её острый, почти хищный профиль, на глубокие тени под глазами, на твёрдую, решительную линию губ. Миралейна менялась на глазах. Не после Алтаря и не после событий в столице — прямо сейчас, в этом разговоре. Её голос стал твёрже, мысли — холоднее и точнее, а решения — более расчётливыми. — Ты предлагаешь расследование? — спросила Мирана. — Я предлагаю игру, — мягко поправила Миралейна, и в её улыбке мелькнуло что-то опасное и сладкое одновременно. — Пока вы, наследники, сидели за длинным столом и сверялись со списками претендентов, мы со старшими детьми пили вино в малой гостиной. Атмосфера там была… очень интересной. Мирана приподняла бровь. — Мы? Кто именно? Миралейна начала перечислять, слегка касаясь пальцем груди сестры при каждом имени, будто ставя метки: — Луньяна и Лульяна, сестры Луврияны, они из клана Смерти. Астарион Мортейн, брат Кая — из клана Крови. Красивый, опасный, с такими же алыми глазами, твой жених, так что тебе лучше знать. Мия Скэр — из клана Страха, молчаливая, но всё замечает, сестра Эйя Скэр. Поллукса Молданадо, сестра Кастории — из клана Иллюзий. Постоянно шутит, но глаза у неё холодные, как зимнее стекло. Ной Войс, брат Ноэля — из клана Тишины. Кажется, вообще не издаёт звуков, но я слышала, как он перешёптывался с кем-то в коридоре… И Тандариэль Кэрри. Мирана замерла. Имя повисло в воздухе тяжёлым, острым клинком. — Тандариэль Кэрри? Это же… — Отстранённый наследник клана Лжи, — кивнула Миралейна. — Старший брат Клива. Шестнадцать лет. Высокомерный, вспыльчивый, жестокий даже по меркам своего клана. Его отстранили от права наследования из-за характера. Говорят, он годами травил и избивал младшего брата. Именно это в конце концов стало причиной его отставки. — И он сейчас в городе? — Да. И не скрывает, что рад смерти отца. Слишком рад, — Миралейна крепче сжала руку сестры, её ногти слегка впились в кожу. — Ты понимаешь, о чём я? Мирана молчала. В голове медленно складывалась картина: мотив, возможность, отсутствие всяких моральных тормозов. Всё сходилось слишком идеально. Почти подозрительно идеально для Арамеля. — Ты думаешь, это он убил? — Я думаю, что у него есть всё необходимое для этого, — ответила Миралейна. — Но главное не кто убил. Главное — что мы будем первыми, кто это узнает. Он будет на похоронах. И если мы сможем заставить его говорить… или если кто-то из старших детей уже знает что-то важное… мы опередим взрослых на несколько ходов. — И что мы получим в итоге? — тихо спросила Мирана. — Власть, — просто и без тени сомнения ответила Миралейна. — Клан Лжи будет должен нам. А если регентство достанется нашему союзнику… это укрепит позиции тьмы на десятилетия вперёд. Мирана долго смотрела на сестру. В зеркале на потолке отражалась она сама — с закрытыми глазами. Хотя на самом деле они были широко открыты, ловя каждую тень в комнате. — Хорошо, — наконец сказала она. — Мы расследуем. Но осторожно. Это не наш город. Здесь каждый шаг, каждое слово и даже молчание может оказаться ложью. — Тогда начнём с малого, — Миралейна улыбнулась в темноте, и улыбка эта была острой, как лезвие. — Завтра утром, до церемонии, я «случайно» встречусь с Тандариэлем в саду. Ты будешь рядом. Как бы невзначай. — А если он опасен? — Мы опаснее, — ответила Миралейна с абсолютной уверенностью. Она закрыла глаза. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким — она уснула, убаюканная звуками чужого, лживого города. Мирана осталась сидеть в темноте, глядя в зеркало на потолке. В его искажённой глубине отражалась она — с открытыми глазами. А под кроватью шевельнулась тень — тёмная, живая, голодная и готовая к охоте. — Мы начинаем игру, — едва слышно прошептала Мирана. И тень под кроватью ответила ей лёгким, почти ласковым движением.