Глава 7. На дне

I won't leave

I can't hide

I cannot be

Until you're resting here with me

Dido, «Here with me»

СМЕРТЬ НА ПОРОГЕ СВОБОДЫ Трагическая или, как некоторые считают, закономерная развязка настигла Грегори Гойла-младшего вчера в атриуме Министерства магии. Едва успев услышать «невиновен» и сделать несколько шагов к свободе, бывший слизеринец пал жертвой неизвестного мстителя, чье заклинание настигло его прямо на пороге правосудия. Убийца, по сообщениям авроров, скрылся в толпе и до сих пор не найден. Разумеется, на протяжении всего этого душераздирающего спектакля рядом с Гойлом находилась Гермиона Грейнджер, чей выбор спутника жизни уже не первый месяц будоражит магическую общественность. Наши читатели помнят: мисс Грейнджер терпеливо дожидалась своего избранника в фамильном поместье Гойлов, пока тот давал показания перед Визенгамотом. И вот, когда счастливое воссоединение свершилось, на глазах у «золотой девочки» ее возлюбленный рухнул замертво. Остается лишь гадать, что именно чувствовала мисс Грейнджер, стоя на коленях над телом человека, которого Визенгамот признал невиновным, но общественное мнение, увы, не оправдало. И пока авроры разводят руками, а Гарри Поттер хранит скорбное молчание, один вопрос повисает в воздухе: не слишком ли дорогую цену платят те, кто выбирает любовь вопреки всему? специальный корреспондент Рита Скитер На следующий день «Ежедневный Пророк» вышел с фотографией на первой полосе. Огромный парень падал, отпуская руку девушки. Его глаза, распахнутые в последнем удивлении, смотрели в камеру. С лица Гермионы медленно сползала счастливая улыбка. Она не читала статью, но не могла оторвать взгляд от фото. Снова и снова она смотрела, как гаснет его взгляд, пока не пришли слезы и не ослепили ее. Ночью она проснулась от того, что рука онемела. Ей снилось, что она сжимала плечо Грега, но это была всего лишь холодная и мокрая от слез подушка. Гермиона села в кровати, обхватила колени и так и просидела до рассвета, глядя на дверь, в которую он уже никогда не войдет. Типпи нашла ее в той же позе, когда принесла завтрак. Как прошли следующие три дня, Гермиона не помнила. Гермиона как будто находилась за плотным стеклом, которое отражало свет, звуки. Ничего не видела и не слышала. Вокруг нее суетились люди, кто-то усадил на уже полюбившийся диван в гостиной, кто-то забрал газету из рук, а она только плакала и не могла остановиться. Она не помнила, ела ли она что-то, спала ли, она потеряла счет времени. В какой-то момент над ней склонился Билл: — Где Грега лучше похоронить? — Рядом с матерью, — ответила она и снова провалилась за стекло. Через некоторое время Рон и Гарри подхватили ее и повели куда-то на улицу, сама она идти не могла. Сквозь слезы увидела, что они подошли к кладбищу, и забилась в их руках, рыдая. Она не помнила, как копали могилу, и кто произносил речь над гробом. Земля была влажной и холодной, и когда она должна была бросить на гроб горсть земли, то не смогла разжать пальцы. Рон аккуратно помог ей. А потом кто-то повел ее обратно в дом, подхватив под руки. — Гермиона, сделай глоток, тебе нужно выпить, — раздался откуда-то издалека голос Джинни. — Молодой хозяйке нельзя пить, — ответила Типпи. Стакан выпал у Джинни из рук, откуда-то прозвучал голос Молли: — Милая, ты же не… — и стекло, которое окружало Гермиону, разбилось. Она ответила: «Я … да», — и звуки вернулись. Где-то раздался голос Гарри, повторявший: «Твою мать!», Типпи и Молли суетились вокруг, зачем-то кутая ее в плед и впихивая в руки стакан с водой, Рон ходил у камина, схватившись за голову. Она смотрела на них отрешенно, пока сознание не уплыло. Несколько дней с ней рядом обязательно кто-то был. То Джинни, то Молли, и все пытались что-то сказать, но она не хотела слушать. Они приносили еду и следили, чтобы она ела хоть немного, и Гермиона под строгим взглядом Типпи пыталась впихнуть в себя хотя бы ложку. Укладывали ее вечером в постель, а утром поднимали, потому что иначе она бы так и осталась лежать, обнимая подушку. На пятый день пришел гоблин из Гринготтса. Глядя на Гермиону с легкой неприязнью (случай с ограблением был еще не забыт), он сообщил, что Грегори Гойл, находясь в предварительном заключении, составил завещание на случай «плохого исхода суда». Он, видимо, подумал и о таком, хоть и не говорил ей. Поместье, все активы рода Гойл, включая ячейку в хранилище — все переходило Гермионе Джин Грейнджер. Он позаботился о ней даже из камеры. Прошло почти две недели, прежде чем она смогла оставить спальню сама. Типпи тут же подбежала к ней и усадила на кухне, начав готовить завтрак. Гермиона отхлебнула чай с лимоном и ромашкой, который ей заваривала эльфийка от тошноты и хриплым от долгого молчания голосом сказала: —Типпи, теперь ведь я твоя хозяйка? — та кивнула, не прекращая суетиться. — Я хочу тебя освободить. Эльфийка уронила тарелку, разбила ее, тут же восстановила и посмотрела на Гермиону круглыми глазами: — Хозяйка выгоняет Типпи? — Нет, послушай. Я не выгоняю, ты можешь работать, но за деньги. Просто… Грегори… все было так…— Она сглотнула, понимая, что может снова заплакать, но умудрилась сдержаться, — если со мной что-то случится, я бы не хотела, чтобы твоим хозяином оказался кто-то похожий на отца Грега. Типпи поджала губы и замолчала, отвернувшись. Когда она поставила тарелку с английским завтраком перед Гермионой, то сказала: — Типпи не нужны деньги. Типпи согласна работать за проживание и еду. — Проживание, еду и квартальные премии, если ты работаешь хорошо, — Гермиона тут же включилась, вспомнив, что той нравится торговаться. — Типпи всегда работает хорошо! — Значит, всегда будут премии. И ты сменишь эту наволочку на нормальную одежду. Эльфийка снова поджала губы, но согласилась. — Только если вы съедите весь завтрак. И первый раз за все время Гермиона еле-еле, но все же улыбнулась. Она съела почти половину, а потом поднялась наверх и долго стояла перед открытым шкафом Грега. Одежда уже почти не хранила его запах, но она все же достала тот серый свитер, в котором он часто приходил в кабинет нумерологии вечером, прижала к себе и вдохнула. А потом надела поверх футболки и проходила в нем несколько дней, пока Типпи не постирала тайком. С тех пор каждое утро она спускалась и шла на кухню к Типпи. Она завтракала там или в хорошую погоду выходила во дворик только потому, что так любил делать он. Слушала болтовню эльфийки, но не слышала, пока та не начинала вспоминать истории из детства Грегори. Однажды Типпи рассказала, как маленький Грег упал с метлы и сломал руку, но никому не сказал, боясь наказания отца. И что он ходил с переломом, пока эльфийка не заметила и не залечила. В тот раз Гермиона впервые всхлипнула не от горя, а от переживания за маленького мальчика, который так боялся отца. Дни она проводила на диване в гостиной. Пыталась читать, но ловила себя на том, что довольно долго смотрит на одну страницу и не понимает ни строчки. Молли приходила раз в три дня и всегда приносила что-то домашнее, на что каждый раз обижалась Типпи, считавшая, что лучше нее никто готовить не может. Став свободной, она осмелела и даже спорила с Молли о готовке, рассказывая, что к нежным овощам базилик не нужен. — Вкус должен быть легким, а вы его перебиваете! Каждый раз ее ворчание вызывало у Гермионы подобие улыбки, поэтому Молли сдерживалась. Вечерами Гермиона сидела в полумраке гостиной, теребя кольцо на безымянном пальце. Не вдова, не жена, просто… — Ты обещал, — шептала она в пустоту. — Ты обещал, что все будет хорошо. Рон и Гарри пытались до нее достучаться, разговаривая о каких-то бытовых мелочах, но для нее эти разговоры были белым шумом. Довольно скоро все поняли, что Гермиона мало на какие темы реагирует, если они не касаются Грега. — Я просто всегда думал, что Гойл как отец, — сказал Артур субботним вечером. Он вместе с Роном, Гарри и Джинни навещал ее в тот день. — Он ненавидел отца, — ответила Гермиона. — Называл тварью. Тот бил его и даже применял Круциатус один раз. — Да быть не может, — охнул Гарри. Артур округлил глаза. — Отчего же, было дело, мы видели, — неожиданно женский раздался голос со стены. Портрет дамы над камином внезапно заговорил впервые за все время. — Бартемиус, подтверди. На боковой стене зашевелился портрет мужчины в тяжелом темном камзоле с высоким воротником. — Мальчику лет десять было, до школы еще. Полминуты Круцио — и он сознание потерял и обмочился. Гермиона изумленно подняла глаза: — Я не думала, что вы разговариваете. Женский портрет улыбнулся: — Когда умерла Элеонора, мать Грегори, его отец как с ума сошел, уничтожил все женские портреты, и запретил нам рот открывать, если не хотим того же. Рон посмотрел на нее: — Вы тоже женщина. — Какой наблюдательный рыжик! Мой портрет да Винчи рисовал, он дорогой, вот и оставили. Я Элоиза, жена вот этого молчаливого мужчины, Октавиана. — Мужчина на портрете напротив хмуро обвел взглядом комнату и отвернулся. — Не обращайте внимания, он просто переживает, что нечистокровная девушка унаследовала поместье и наводит свои порядки. Он привыкнет. Особенно если вспомнит, что в нашем роду бывало всякое, да, милый? — Она не Гойл, — буркнул мужчина, и больше не говорил ни слова. Гермиона вздрогнула, но Элоиза продолжила мягко улыбаться. Гарри сказал: — Мне кажется, мы еще пожалеем, что портреты заговорили, — за что поймал со всех стен надменные взгляды. Гермиона неожиданно для себя хихикнула. В чем-то Гарри был прав: с тех пор Элоиза каждое утро приветствовала Гермиону в гостиной, а остальные портреты изредка даже считали нужным вмешаться в беседу гостей. Но это понемногу помогало Гермионе выползать из скорлупы. Тем более, никто из портретов, даже Октавиан, как бы он ни злился, не оскорблял ее. Через месяц после гибели Грегори был назначен суд Драко Малфоя. Гермиона дала письменные показания, но на заседании не появилась. Она представить не могла, как снова окажется в том зале, даже мысль об этом вызвала приступ паники. В тот день она впервые после похорон дошла до могилы Грегори и долго стояла на ветру, кутаясь в очередной свитер, подаренный Молли, пока Типпи не позвала ее ужинать. — Я не знаю, как жить дальше без тебя, любимый, — шептала она. — Пытаюсь, но, правда, не знаю.