Глава 16. Учиться жить

Just close your eyes

The sun is going down

You'll be alright

No one can hurt you now

Come morning light

You and I'll be safe and sound

Taylor Swift feat. The Civil Wars, «Safe & Sound»

Следующим утром Драко завтракал один и рано, а потом до десяти утра пропал в мастерской, доделывая заброшенные работы. Когда он вернулся, на кухне сидела Типпи с каким-то незнакомым эльфом и пила чай. Она сказала Драко: — Это Берни, кузен, навестил Типпи… —Ладно, а что на обед? Типпи махнула рукой неопределенно: — Что хотите, у Типпи выходной. Драко прошел в гостиную и опустился в кресло. Гермиона сидела на диване, укачивая Кэсси, которая довольно гулила, пуская слюни на воротник матери. — Тебе не кажется, что Типпи слишком быстро приобрела привычки свободной? — спросил он, откидывая голову на спинку кресла. Гермиона сердито покосилась на него поверх головы дочери. — Когда я пришла сюда, у нее ожог был от утюга. И не то, чтобы утюгами в этом доме кто-то пользовался. Так что я бы не удивлялась, что она полюбила свободу и безопасность. Драко вздохнул, провел ладонью по лицу. — Отец Грега был мудаком высшей пробы, конечно. Иногда я даже удивляюсь, как у него получился такой сын, — он вытянул ноги, наблюдая за ее реакцией. Гермиона перестала хмуриться, лицо ее смягчилось, и она, слегка улыбнувшись, ответила: — Скорее вопреки, вряд ли это заслуга папаши. Так часто бывает. Вот посмотри, какой у тебя отец и какой ты был мерзавчик в школе, а сейчас вроде получше. — Вроде получше? — он приподнял бровь. — Ты до сих пор сердишься на меня? Гермиона переложила Кэсси поудобнее, погладила ее по спинке и ответила, не глядя на него: — Меньше. Может быть, я не совсем права и перегнула палку со своей реакцией. И спасибо, что взял на себя Кэсси, пока мне было плохо. — Она наша дочь вообще-то. — И Грега, — добавила она. Драко промолчал, но не отвел взгляда и не выразил несогласия. Гермиона восприняла это как знак и продолжила: — Я не думала, что с ребенком будет настолько тяжело. Вообще не представляла. Он понимающе кивнул. — Я все время из-за этого раздраженная и выгляжу ужасно к тому же. — Да нормально ты выглядишь, — отозвался он, пожав плечами. — Просто уставшая. — Неправда, — она мотнула головой. — У меня не уходит живот, и я поправилась, это ужасно. Драко вздохнул, посмотрел на нее оценивающе. — Да ничего не изменилось. Ну, ладно, грудь стала больше. Была совсем маленькая, — он сложил ладонь лодочкой, показывая размер, — а теперь во, — и он развел руки чуть шире, — и соски стали больше. Гермиона вспыхнула, издала короткий смешок и возмущенное «ах» одновременно: — Драко Малфой, что за разговоры! Ты разглядывал мои соски?! — Ты кормишь ребенка несколько раз в день, — он пожал плечами. — Конечно, я видел твои соски. Она резко поднялась с дивана, прижимая Кэсси к груди. — Куда ты? — спросил он. — Кормить ребенка. — То есть теперь ты будешь прятаться, чтобы ее накормить? Гермиона обернулась в дверях, щеки ее все еще пылали. — Теперь я знаю, что ты смотришь! — Я сказал, что вижу, а не смотрю. Это другое. Она махнула рукой и скрылась на лестнице. Драко остался в кресле, глядя ей вслед с легкой усмешкой. — Мы так и не решили вопрос с обедом, — сообщил он портретам. — Ты про него даже не заговорил, — отозвалась Элоиза. — Спасибо, я знаю. Портреты переглянулись и фыркнули. Драко откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, продолжая улыбаться. Затем все же направился на кухню и стал обследовать шкафы в попытках приготовить обед. Типпи была уже одна и следила за его суетой некоторое время, прежде чем сообщить: — Обед стоит в холодильнике. Типпи приготовила все вчера вечером. — Ты могла бы и сразу сказать, — огрызнулся Драко, который до этого пытался понять, за какой рецепт в кулинарной книге вообще стоит браться. Типпи лишь пожала плечами. — Вам все равно стоит учиться готовить. Типпи в выходной может не быть дома. Как, например, сейчас, — и она исчезла. — Вот же бестия, — пробурчал Драко и начал накрывать на стол. Гермиона спустилась в столовую после того, как уложила Кэсси спать после получаса укачиваний и тихого пения. Она уселась на свое место и покосилась на него раз, второй, пока Драко не отложил приборы и не посмотрел на нее внимательно, слегка приподняв бровь. — Я… — начала она и запнулась. — Я хотела извиниться за вчерашнее. Я, правда, не люблю, когда ты все контролируешь, но ты должен знать: я понимаю. И я бы не справилась без тебя. Он кивнул. — Хорошо, принято. Гермиона вздохнула и продолжила смотреть. Драко взял вилку и вернулся к еде. — И все? — спросила она. — А что ты еще хотела? — Я не знаю, — она поерзала на стуле. — Я себя неловко чувствую. — Так бывает, когда ты не права, да? — он произнес, чуть улыбнувшись. Гермиона покраснела и поджала губы. — Прекрати. — Нет, это выше моих сил, — теперь он откровенно ухмылялся и процедил знакомым тоном, — очевидно. Гермиона уткнулась в свою тарелку, чувствуя, как горят щеки. Драко продолжил есть, то и дело бросая на нее короткие взгляды, и каждый раз его усмешка становилась чуть шире. В годовщину смерти Грегори Гермиона проснулась разбитой, хотя Кэсси всю ночь вела себя на удивление спокойно. И даже с утра не капризничала, а спокойно лежала в кроватке и гулила, разглядывая потолок. Гермиона взяла ее на руки, прижала к себе и спустилась вниз. Драко ждал их в гостиной, одетый в старую футболку и джинсы, держа в руках плетеную корзину, накрытую полотенцем, и выглядел так, словно тоже не спал полночи. — Пойдем, — сказал он. Они дошли до кладбища молча. Мелкие цветки вереска густо покрывали стебли, ветер был теплым. Драко расстелил плед недалеко от могильного камня, помог Гермионе сесть, подложил ей под спину свернутую мантию. Потом сел рядом, вытянув ноги, и достал из корзины бутылку воды и сэндвичи. Гермиона посадила Кэсси между своих ног. Девочка тут же потянулась к траве, пытаясь ухватить пухлыми пальцами. — Посмотри, Кэсси, — сказала Гермиона тихо, перебирая кудряшки дочери. — Вот твой папа, тоже твой папа. Кэсси подняла голову, посмотрела на мать круглыми карими глазами. — Ты его не видела, но он любил тебя очень-очень. Он бы носил тебя на руках и рассказывал бы тебе сказки. Драко молча сидел рядом, вытянув ноги, и слушал. Гермиона смахнула слезу со щеки, продолжая гладить дочь по голове. — Помнишь, — вдруг сказал он, — как Грег на первом курсе боялся метлы? — Вообще не помню, я тогда его не замечала даже, — отозвалась она, чуть улыбнувшись. — А он тебя уже заметил, кстати. А про метлу. Он тогда еще и мадам Хуч боялся. И я тайком учил его летать, сам-то я умел, меня отец на метлу рано посадил. А Грег, ну ты его отца знаешь… И он был крупным пацаном уже тогда, паниковал на метле, и он все время кричал: «Я упаду, я упаду, Малфой, я тебя убью, если я упаду». Гермиона рассмеялась, вытирая слезы ладонью. — Я этого не знала. — Я тебе еще много чего могу рассказать. — Драко откусил от сандвича. — Как он воровал еду с кухни и думал, что никто не замечает. Как пытался научиться танцевать перед Святочным балом и опрокинул комод. — О, Мерлин… А, знаешь, после бала он меня поцеловал… в первый раз. — А вот этого я уже не знал… Кэсси тем временем раскачивалась на четвереньках, пытаясь ползти, и они замолчали, наблюдая за ее попытками. День был теплый, но ветреный. Они провели на кладбище несколько часов — играли с Кэсси, баюкали ее, когда она начинала хныкать, перекусывали тем, что Драко принес в корзине. И вспоминали. Он рассказывал историю за историей, и она слушала, периодически улыбаясь, периодически смахивая слезы, которые набегали сами собой. Когда солнце поползло к горизонту, Драко встал, отряхнул джинсы и протянул руку Гермионе. Она поднялась, опираясь на него. Он подхватил уже задремавшую Кэсси на руки, и они побрели к дому. Гермиона шла рядом, положив ему руку на локоть, и поглядывала то на него, то на сопевшую дочь у него на плече.

***

Рон ходил в больницу с мая, так часто, что уже привык к запаху зелий и стерильности, пропитавшим коридоры и палаты Св. Мунго. Целители на этаже знали его в лицо. Дежурная ведьма за стойкой кивала: «Мистер Уизли, она сегодня в сознании» или «Мистер Уизли, день плохой, она не хочет никого видеть». Он кивал в ответ и проходил. Сегодня день был хороший. Ее выписывали. Он помнил, как ее тело лежало у подножия лестницы, Сивый рвал ее, как тряпичную куклу: когти прошли по лицу, по шее, по плечу. Крови было столько, что когда кто-то сказал: «Лаванда Браун мертва», — он даже не удивился. Его тогда трясло скорее от осознания, что вот она — девушка, с которой всего год назад он целовался, а теперь… И когда потом он увидел ее имя в списке выживших, то не поверил своим глазам. И пары дней не прошло, как он отправился навестить ее в больницу. Лаванда выжила, но цена этому была высокой. Полгода в магической коме, когда тело пытались лечить, а разум держали в темноте, чтобы она не сошла с ума от боли. Он приходил каждую неделю. Садился на стул у кровати, брал ее за руку и говорил обо всем, что приходило в голову. О том, что Гермиона вышла за Малфоя — представляешь? А ведь я тоже делал ей предложение, и она отказала. И смеялся неловко: «Вот так, да». Целители говорили, что это может помочь. Что пациенты в коме иногда слышат голоса. Что они тянутся к ним, как к веревке над пропастью. Он не знал, правда ли это. Но не переставал. Когда она очнулась, первым, что она увидела, было его лицо. А первым, что почувствовала, ее рука в его ладони. — Что ты тут делаешь? — спросила она хриплым от долгого молчания голосом. Рон подал ей стакан воды, и придержал ее, пока она делала глоток. Он не знал, что ответить, просто чувствовал, что должен быть рядом. Дни после пробуждения были хуже комы. Он за полгода успел привыкнуть к изменениям в ее внешности, смириться, но для нее первый взгляд в зеркало стал шоком. — Посмотри на меня! — кричала она. — Посмотри, что он со мной сделал! Кому я теперь такая нужна?! Шрам начинался у левой ключицы и тянулся вверх через щеку к глазу, который так и не спасли, зрачок остался мутным, незрячим. Из-за шрама казалось, что она всегда криво улыбается уголком губы. На шее и плече багровели неровные отметины от укусов, они никогда не побелеют и не исчезнут. Тело было истощено: после комы мышцы ослабли, лицо осунулось, и формы потеряли былые округлости. Лаванда была беспомощной, слабой, и из всех людей меньше всего хотела видеть рядом бывшего парня, который помнил ее другой. Она не хотела, чтобы он приходил, слабо швыряла в него подушкой и кричала, чтобы он убирался, что лучше бы она умерла там, у лестницы, чем вот так. Рон молча выслушивал ее крики, и все равно оставался. Когда она плакала, а плакала она почти каждый день, он садился рядом, неловко поглаживая ее по плечу. Через минуту она затихала и прижималась к нему щекой. Он кормил ее с ложки, потому что ее руки первое время дрожали. Она отворачивалась: «Я сама». Он ждал, пока она рассыплет кашу по одеялу, и молча накладывал новую порцию. Она ела, глотая вместе с едой унижение и благодарность. Рон помогал ей ходить, ловил первые неловкие разы, когда она еле могла встать с кровати. Лаванда опиралась на него всем телом и делала шаг, другой, третий. «Я не могу». «Можешь. Давай еще один, давай, Лаванда». Она шла, падала, а он ловил. Родители Лаванды были маглами и погибли во время войны, когда Пожиратели напали на их дом. Других родственников у нее не осталось. Подружка Патил пришла однажды, увидела шрамы, расплакалась и убежала. Лаванда смотрела ей вслед сухими глазами и не осуждала. Она сама еще не привыкла к своему лицу. Как можно требовать этого от других? И только Рон оставался. Поначалу он сам не понимал, зачем ходит. Смесь вины и жалости, сочувствия и шока. Он не любил ее тогда. На шестом курсе — да, было какое-то нелепое подростковое чувство, оставившее после себя лишь раздражение от ее вечных «Бон-Бон». Теперь он видел ее другую — беспомощную, но сильную, учившуюся жить сквозь слезы, боль и отвращение к самой себе. Он думал, что всегда видел в ней пустышку с большой грудью, но она осталась бороться за Хогвартс, сражалась храбро и чуть не погибла, а теперь шла в новую битву — против того ужаса и наследия, что ей оставил Сивый. Израненная, почти сломленная и одинокая, Лаванда находила в себе силы каждое утро просыпаться и жить дальше. И, может быть, впервые, Рон увидел в ней человека, и привязался к ней как никогда раньше. Сегодня она выписывалась. Он стоял в дверях палаты и смотрел, как она складывает немногочисленные вещи в сумку. Ее одежда слишком пострадала, и целители ее выбросили. А в платье, которое одолжила Флер, она выглядела маленькой и потерянной. — Чего уставился? — спросила она, не оборачиваясь. — Жду, — сказал он просто. Она замерла на секунду, потом застегнула сумку и повернулась. Шрам блестел в свете ламп — целители говорили, что со временем он побледнеет, но никогда не исчезнет. — Куда мне теперь? — спросила она тихо, и оба глаза, слепой и зрячий, смотрели на него. — У меня никого нет. Дом родителей разрушен, денег нет, работы нет. Лица нет. — Ты поедешь со мной в Нору, — сказал он, и она растерялась. Он раньше не обсуждал с ней это, считая само собой разумеющимся. — Мы приготовили тебе комнату, и мама будет рада. Кроме меня, все разъехались, и она всегда рада, когда в доме кто-то есть. С тех пор как Фред… — он запнулся, но продолжил, — в доме слишком тихо. Ты не представляешь, как там бывает тихо. — Рон, я не могу. Я же не член семьи, я вам никто. — Ты не никто. Ты — Лаванда, и ты идешь со мной. Можешь не переживать, тебе у нас будет хорошо. И, кстати, мой брат тоже носит шрамы Фенрира, — сказал он тише. — Билл, если ты его помнишь. У него лицо исполосовано, и он живет с этим. Это не конец. — Для мужчины это другое, — ответила она глухо. — Мужчине шрамы к лицу. Женщине… — Чушь, — перебил он. — Я считаю, ты прекрасно выглядишь, просто к себе не привыкла. Я вижу тебя каждый день, верь мне. Лаванда судорожно вздохнула, взяла сумку и подошла к нему. — Мне не нужна жалость. Рон ласково провел ей по щеке, скользнув пальцем по шраму. — Не путай жалость и заботу. Пойдем. Зеленое пламя выбросило их в гостиную Норы. Здесь пахло выпечкой и деревом, старые половицы скрипели под ногами, на стенах висели нелепые часы, в которых были отмечены все родные. Лаванда шла настороженно, как зверек, который не знает, можно ли здесь кому-то доверять. Молли уже ждала в гостиной, вытирая руки о передник, и когда увидела гостью, тут же всплеснула руками. — Лаванда, девочка моя, — сказала она, подошла и обняла ее. — Рон столько о тебе рассказывал. Лаванда не привыкла, чтобы ее обнимали, тем более женщина, которую она видела всего несколько раз в жизни. Но Молли держала ее крепко, как родную. — Все хорошо, ты дома. И Лаванда сломалась: уронила сумку и расплакалась, уткнувшись лицом в плечо Молли. Плечи вздрагивали. Молли гладила ее по спине, ничего не говоря. Рон помялся рядом недолго, потом поднял сумку Лаванды и понес в комнату, которую приготовили для нее еще вчера. Все ту же бывшую спальню Перси, с окном в сад, которую освободили от его вещей, и превратили в уютную гостевую с лоскутным одеялом на кровати и вазой с полевыми цветами на подоконнике. Он поставил сумку у двери и вышел. Он знал: здесь Лаванда будет в порядке. Внизу, в гостиной, часы на стене дрогнули, на них появилась новая стрелка с надписью «Лаванда» и медленно переместилась в сторону надписи «дома».