Глава 3. Наира

Храмовый город Ночи никогда не спал. Он раскинулся в недрах земли подобно исполинскому древу, пустившему корни вглубь, ярус за ярусом, зал за залом, переход за переходом, и простирался вниз куда дальше, чем поднимался ввысь. Те, кто видел его снаружи, видели лишь невысокие строения из тёмного камня, увитые сухим плющом, окружённые стеной из чёрного песчаника, скромные, почти незаметные на фоне шумного Дар-Насира. Но это была лишь верхушка, лишь первый вздох. Настоящий храм лежал внизу: бесконечный лабиринт залов, вырубленных в толще скалы, соединённых узкими лестницами и широкими переходами, тоннелями, в которых даже днём стоял густой, бархатный мрак, разгоняемый лишь мерцанием масляных ламп и таинственным свечением чёрных кристаллов, вделанных в стены. Воздух здесь был прохладным и неподвижным, напоенным ароматом благовоний, мирры, ладана, сандала, и чем-то ещё, не имеющим названия, чем-то древним и тёмным, от чего у непривычного человека холодело между лопатками. Все приходили в храм Ночи. Простой люд и знатные вельможи, торговцы и воины, матери с больными детьми и старики, ищущие ответов. Сам халиф, владыка Нахрейна, не считал зазорным склонить голову перед жрицами богини. Люди шли с мольбами о помощи, несли благодарственные дары в корзинах и на серебряных блюдах, искали предсказаний о будущем, просили снять проклятие, наложенное завистниками, или требовали справедливости, когда земной суд оказывался бессилен. Жрицы богини Ночи принимали всех без различия, в этом заключался закон храма. Но исполняла просьбы не жрица — исполняла богиня и только она решала, кто уйдёт с тем, за чем пришёл, а кто уйдёт ни с чем или с ответом, которого не желал услышать. Не все бывали благодарны за дары богини. Иные уходили бледными и молчаливыми, иные в слезах, иные в ярости. Но люди всё равно шли, потому что правда богини, даже горькая, даже страшная, была правдой, а за правдой идут даже те, кто её боится. Для Наиры храмовый город был домом. Единственным, который она помнила. Она давно уже не помнила родителей, ни лица матери, ни голоса отца, ни того, была ли у неё когда-нибудь жизнь за пределами этих тёмных стен. Осталось лишь одно, самое раннее воспоминание: рука жрицы ночи, сухая, прохладная, пахнущая сандалом, которая вела её маленькую по длинной лестнице вниз, всё ниже и ниже, в глубину, где не было солнца, но было спокойно и тихо. Здесь, в храме, она росла вместе с другими девочками, озарёнными тьмой, такими же как она, отмеченными от рождения даром, который одни называли благословением, а другие, за стенами храма, проклятием. Училась слушать богиню, различать её волю в шёпоте темноты, понимать её желания и исполнять их точно, без колебаний. Училась владеть силой тьмы, направлять её, как направляют воду по руслу, не давая ей выйти из берегов. Лабиринт храма был ей знаком так, как знакомы линии собственной ладони. Она никогда не терялась, ни в верхних залах, залитых тусклым светом ламп, ни в нижних ярусах, где темнота была так густа, что обычный человек не увидел бы собственных пальцев. Обутые в мягкий чёрный шёлк ножки бесшумно несли её между ярусами, по бесчисленным лестницам, через низкие арки и потайные проходы. Солнце никогда не касалось её кожи. Белая, как молоко, как лунный камень, как первый снег, которого она никогда не видела, кожа Наиры светилась в полумраке храма собственным, едва уловимым светом, и это тоже было знаком — истинные дочери ночи не нуждались в солнечном свете. Глаза её были черны той бездонной, бархатной чернотой, в которую можно падать бесконечно, глаза, в которых отражалось нечто большее, чем мир, видимый обычным людям. Чёрные волосы, тяжёлые и гладкие, как шёлковый поток, были уложены под храмовым покровом, а лицо скрыто вуалью из тончайшей ткани: таков был закон — никто из просителей не должен осквернять своим взором священный лик жрицы ночи. Она была молода, но дар её уже превосходил то, чем владели многие из старших сестёр. Её предсказания были точны, пугающе точны, как говорили те, кто их получал. Амулеты, сотворённые её руками, несли в себе настоящую силу, а не пустое утешение. И спутницей её была не какая-нибудь безобидная храмовая змейка, вьющаяся вокруг запястья для красоты. Рядом с Наирой всегда была Сехра, королевская кобра, длинная и тяжёлая, с чёрной чешуёй, отливающей тёмным золотом, с немигающими глазами цвета старой бронзы. Сехра могла обвиваться вокруг плеч хозяйки, словно живое ожерелье, могла скользить у её ног беззвучной тенью, а могла раздуть капюшон и зашипеть так, что у взрослых мужчин подкашивались колени. Наира и Сехра понимали друг друга без слов, как понимают друг друга две части одного целого. Наира пришла к покоям верховной жрицы в самый глубокий час ночи. Она опустилась на колени у порога и склонилась в ритуальном поклоне, лбом к холодному камню, ладонями вперёд, как предписывал обычай. — Наставница, — произнесла она негромко. — Благословите. Верховная жрица сидела в глубине покоев, на низком каменном возвышении, укрытом чёрным бархатом. Она была стара, так стара, что возраст её давно перестал иметь значение, и лицо её, не скрытое вуалью, как полагалось лишь высшим жрицам в своих покоях, было испещрено морщинами, глубокими и тонкими, как трещины на древнем камне. Но глаза, такие же чёрные, бездонные, как у Наиры, были ясны и остры. — Я уже знаю, девочка, — сказала верховная жрица, и голос её был тихим и ровным, как течение подземной реки. — Богиня показала мне. Ты — избранная. Цветок позвал тебя и ты должна принести его храму. — Я не подведу, наставница, — Наира подняла голову, и в чёрных глазах её горела тихая, непоколебимая решимость. Верховная жрица долго смотрела на неё, молча, пристально, словно читала в лице воспитанницы что-то, невидимое постороннему глазу. Потом заговорила, медленно, взвешивая каждое слово: — Тебе будет тяжело. Тяжелее, чем ты можешь себе представить. Тебе придётся выйти во внешний мир, в мир солнца и ветра, суеты и обмана, в мир, где люди не склоняют голов перед дочерьми ночи и не чтут наших законов. Ты никогда не была за стенами храма, и мир покажется тебе слишком ярким, слишком громким, слишком жестоким. Но богиня будет с тобой. Ничего не бойся. Тебя соберут в дорогу. Бери из храма всё, что посчитаешь нужным — золото, снадобья, амулеты. Тебе придётся выйти в путь одной, таков закон цветка. Но ты не должна оставаться одной. Мир слишком велик и слишком опасен для одинокой путницы. Найди себе надёжных спутников, тех, кому сможешь доверять. Доверять не слепо, но мудро, как учит богиня. Наира слушала, не шевелясь, впитывая каждое слово так, как впитывала все уроки, полученные в этих стенах, целиком, безоговорочно, укладывая их в памяти, как драгоценные камни в шкатулку. — Я сохраню в сердце все наставления, наставница, — сказала она, и голос её был тих, но не дрожал. — Я верю в мудрость богини и не боюсь пути. Сехра, обвившаяся вокруг её плеч, подняла плоскую тяжёлую голову и повернула её к верховной жрице, словно подтверждая слова хозяйки. Верховная жрица кивнула. — Тогда собирайся в дорогу, девочка. Когда будешь готова — приходи. Я благословлю тебя в путь. Наира склонилась в поклоне ещё раз, поднялась и вышла, неслышная, как тень. Сехра мягко покачивалась на её плечах, и чёрная чешуя кобры сливалась с чёрным шёлком одежд, так что трудно было понять, где кончается змея и где начинается ткань. Верховная жрица осталась одна в своих покоях. Она долго сидела неподвижно, глядя на тёмный дверной проём, в котором исчезла воспитанница, и на лице её, обычно непроницаемом, как храмовый камень, проступило выражение, которое не видел никто из живущих, выражение, в котором тревога и надежда были сплетены так тесно, что невозможно было отделить одну от другой. — Храни её, — прошептала она в темноту. — Храни её, госпожа. Темнота не ответила. Но масляная лампа в углу вдруг вспыхнула ярче на одно короткое мгновение и снова притихла. Верховная жрица прикрыла глаза и кивнула. *** Наира отнеслась к сборам так, как относилась ко всему в своей жизни, обстоятельно, вдумчиво, не упуская ни единой мелочи. Первым делом она спустилась в хранилища храма, глубокие, прохладные залы, где в сундуках из кедрового дерева лежали одежды на все случаи, какие только могла предусмотреть мудрость жриц. Дорожное платье она подбирала долго, разглядывая и ощупывая каждую вещь с тем серьёзным, сосредоточенным выражением, с каким изучала свитки с заклинаниями. Всё было странным, непривычным, чуждым, созданным для мира, которого она не знала. Шальвары из плотной ткани, просторные и удобные для верховой езды и долгой ходьбы, она никогда не носила ничего подобного, привыкнув к свободным храмовым одеяниям из тончайшего чёрного шёлка. Дорожное платье, тёмное, неприметное, с длинными рукавами, прикрывающее запястья и щиколотки, простое, прочное, какое носят женщины из торговых семей. Плотные вуали, не храмовые, тонкие, сотканные из лунного шёлка, а дорожные, из льна, способные защитить от палящего южного солнца, которого она никогда не ощущала на своей коже и которое, как предупреждали старшие жрицы, могло обжечь её в считанные минуты. Она примерила всё это перед тёмным зеркалом в своей келье и долго стояла, разглядывая своё отражение. Из зеркала на неё смотрела незнакомка — не жрица ночи, а просто молодая путница, одетая скромно и неприметно. Наира склонила голову набок, изучая это новое воплощение себя, и тихо сказала вслух: — Что ж. Сойдёт. Сехра, свернувшаяся на каменной лежанке, приподняла голову и, казалось, разглядывала хозяйку с тем же оценивающим интересом. Для защиты у Наиры была её сила тьмы, надёжная, как второе сердце, всегда рядом, всегда готовая откликнуться на зов, и спутница Сехра, чей яд мог свалить быка, а раздутый капюшон обращал в бегство даже тех, кто не боялся клинка. Но Наира была не из тех, кто полагается лишь на одно оружие. Из оружейной комнаты она взяла свои парные кинжалы, короткие, с узкими лезвиями из тёмной стали и рукоятями, обмотанными чёрной кожей, идеально ложившимися в её небольшие ладони. Эти кинжалы были продолжением её рук. Она владела ими с той безупречной точностью, какая достигается годами ежедневных упражнений, могла метнуть клинок в мишень с двадцати шагов, не промахнувшись ни на палец, могла вести бой двумя руками одновременно, сплетая удары в непрерывный узор, красивый и смертоносный, как танец. Девушки-послушницы часто устраивали между собой поединки на учебных кинжалах, с затупленными лезвиями, и Наира побеждала чаще, чем проигрывала, а в последние два года не проигрывала вовсе. Впрочем, она отдавала себе отчёт со свойственной ей трезвой, холодной честностью, что учебный поединок с подругой и настоящий бой за жизнь суть вещи разные. Кинжалы её ещё не пробовали чужой крови. Да и кто посмел бы поднять руку на жрицу ночи в стенах храма или в землях Нахрейна, где одно лишь имя богини заставляло людей отводить взгляд и отступать на шаг? Но за пределами Нахрейна имя богини ничего не значило. Это Наира тоже понимала. К дорожному снаряжению она добавила целительные мази, приготовленные собственными руками, несколько амулетов, от дурного глаза, от змеиного яда для тех, кого может случайно укусить Сехра, от лихорадки, склянку с противоядием, чернила и тонкий пергамент для записей. И деньги, храм выделил ей щедро, золотыми монетами Нахрейна, которые имели хождение по всему побережью. Прощание с подругами оказалось труднее, чем она ожидала. Девушки собрались в общей зале, где они вместе учились плести заклинания и где по вечерам, после уроков, шептались, сидя на подушках, делясь секретами и мечтами, как делают это девушки повсюду, будь они хоть жрицами, хоть царевнами, хоть крестьянками. Зуля, смешливая и быстрая, расплакалась первой, громко, навзрыд, уткнувшись Наире в плечо и причитая: — Как же ты будешь там, одна, во внешнем мире? Там же солнце, там пыль, там мужчины смотрят прямо в лицо, даже не отворачиваются! — Там едят руками на улице, — подхватила Фатин, которая всегда всё знала и ничего не знала одновременно. — И спят прямо на земле! — И никто не кланяется жрицам, — добавила тихая Ясмин, и в голосе её было столько ужаса, словно она описывала край, где людей пожирают чудовища. Наира слушала их, обнимала каждую по очереди, гладила по волосам и говорила, что она всё-таки жрица ночи, что у неё есть сила и покровительство богини, что не пропадёт. Но когда Зуля всхлипнула в последний раз и отпустила её, Наира почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Она привыкла к этим девушкам, к их смеху, к их голосам, к их теплу. Они были её семьёй, единственной, которую она знала. Но она не позволила себе заплакать. Дочери ночи плачут только в темноте, когда никто не видит. Когда всё было собрано и уложено, Наира в последний раз оглядела свою келью, маленькую, аккуратную, с узкой лежанкой, маленьким столом и полкой, на которой стояли её книги и склянки. Потом повернулась к Сехре. — Пора, — сказала она тихо. Кобра подняла голову, посмотрела на хозяйку немигающими бронзовыми глазами, и тело её начало меняться. Сехра уменьшилась, свернулась тугим, тёплым кольцом и скользнула к Наире, устроившись у неё за пазухой, под дорожным платьем, у самого сердца. Гладкая чёрная голова выглянула из-за ворота и, удовлетворённо осмотревшись, скрылась обратно. Готова. Вместе они спустились к покоям верховной жрицы. Старая жрица ждала их. Наира опустилась на колени и верховная жрица возложила руки на её чёрные волосы. Ладони старухи вспыхнули глубокой, бездонной чернотой, тьмой, которая была не отсутствием света, а его противоположностью, самостоятельной силой, древней и могущественной. Тьма хлынула от её пальцев, окутала голову Наиры, скользнула по плечам, по рукам, по спине и впиталась, растворилась, вошла в неё, как входит вода в сухую землю. — Пусть тьма укроет тебя от чужих глаз, — произнесла верховная жрица, и голос её наполнил покои, отражаясь от каменных стен. — Пусть она будет тебе плащом и щитом. Пусть ночь шепчет тебе о скрытом и предупреждает об опасности. Пусть глаза твои видят сквозь ложь, как видят сквозь мрак. Иди, дочь ночи, и да пребудет с тобой воля богини. Затем верховная жрица достала из складок одежды амулет, небольшой, на тонкой серебряной цепочке, чёрный камень в оправе из тёмного металла. Камень медленно, ритмично пульсировал, словно в нём билось крохотное сердце. Наира почувствовала его силу ещё прежде, чем коснулась. — Возьми, — сказала верховная жрица, надевая амулет ей на шею. — Здесь сила. На крайний случай, когда твоей собственной будет недостаточно. Не трать попусту. — Благодарю, наставница, — Наира прижала амулет к груди, ощущая его тепло, странное тепло для предмета, наполненного тьмой. Верховная жрица окинула её долгим взглядом с головы до ног, оценивая, запоминая, и кивнула. Потом заговорила другим тоном, деловым и твёрдым: — И вот ещё что. Не стоит создавать себе ненужных трудностей, девочка. Ты никогда не была в пути и не знаешь дорог. Ты доедешь до Мираха с караваном. Я уже договорилась с его главой. Наира подняла брови, но промолчала. Верховная жрица всегда думала на три шага вперёд. Они поднялись наверх. Впервые за много лет Наира шла к выходу из храма, к тем дверям, через которые когда-то вошла маленькой девочкой, ведомая за руку. У главных ворот, в предрассветных сумерках, стоял высокий, грузный человек с обветренным лицом и густой курчавой бородой, тронутой сединой. Одет он был богато, но не кричаще. За его спиной, в отдалении, угадывались очертания каравана, вереница верблюдов, повозок, тюков, негромкие голоса погонщиков. — Это Рашид ибн Самир, — сказала верховная жрица. — Он ведёт торговый караван в Мирах и обратно уже двадцать лет. Его караваны ни разу не были ограблены, потому что разбойники знают: обидишь Рашида — храм ночи не забудет. Рашид глубоко поклонился и прижал ладонь к сердцу. — Для меня великая честь, госпожа жрица, — сказал он, обращаясь к Наире, и голос его, низкий и хриплый, был голосом человека, привыкшего отдавать приказы и нести за них ответ. — Вам будет выделен лучший шатёр на привалах, лучший верблюд в караване и служанка для удобства. Клянусь своей бородой, ни один волос не упадёт с вашей головы, пока вы едете с караваном Рашида. Верховная жрица повернулась к нему, и хотя голос её оставался ровным, в нём зазвучало нечто такое, от чего бывалый караванщик заметно выпрямился. — Ты позаботишься о ней, как о величайшей драгоценности, какую когда-либо перевозил. Дороже, чем мирра. Дороже, чем лунный жемчуг. Дороже, чем жизнь. Ты понял меня, Рашид? — Понял, госпожа, — сказал Рашид, и по тому, как дрогнул его голос, было ясно, что он понял до последнего слова. Верховная жрица обернулась к Наире. Одно долгое мгновение две пары чёрных глаз, молодых и старых, но одинаково бездонных, смотрели друг в друга. Потом старая жрица подняла руку и коснулась щеки воспитанницы. — Иди, девочка, — сказала она тихо. — Иди с благословением. Наира склонила голову. Потом повернулась, шагнула к каравану и двери храма закрылись за её спиной. Впереди лежал мир, которого она не знала. Огромный, залитый солнцем, полный людей, чужих обычаев и опасностей, о которых она читала лишь в книгах. Наира шла к ожидающему её верблюду ровным, размеренным шагом. За пазухой тихо шевельнулась Сехра, устраиваясь поудобнее, и Наира едва заметно улыбнулась под вуалью. Она не оглянулась.