Глава 4. Яромир

Дорога через Златоборье была хороша. Торговый тракт, широкий, наезженный, утоптанный тысячами копыт и колёс, вился меж пологих холмов, нырял в тенистые дубравы, выбегал на залитые солнцем поляны и снова уходил в лес, и так без конца, день за днём. Земля здесь была щедрой и ласковой: по обе стороны дороги зеленели луга, тяжёлые от цветов, в низинах блестели ручьи, а леса стояли такие густые и древние, что в самой их глубине, казалось, ещё помнили шаги первых людей. Воздух пах нагретой смолой, мёдом и чем-то сладким, травяным, от чего хотелось дышать полной грудью и ехать так бесконечно. Яромир ехал не спеша, но и не задерживаясь, как наказывал Радомысл. Конь шёл ровной рысью и Яромир покачивался в седле, поглядывая по сторонам с тем живым, ненасытным любопытством, с каким смотрит на мир человек, впервые увидевший его дальше знакомых стен. Всё было ему в новинку — и то, как торговые обозы, скрипя, тянутся по тракту, гружённые бочками и тюками, и как перекликаются возницы грубыми, весёлыми голосами, и как бабы у придорожных колодцев судачат о своём, замолкая при виде всадника, и как мальчишки бегут вслед за конём, крича что-то восторженное. Он смотрел на всё это и улыбался открытой и ясной улыбкой, от которой людям почему-то хотелось улыбнуться в ответ, даже если день выдался скверный. Он заезжал в поселения, попадавшиеся по дороге, не во все, но в те, что манили его какой-нибудь особенностью: то необычная резьба на воротах, то запах свежего хлеба из пекарни, то звон кузнечного молота, то просто что-то неуловимое, что заставляло его натянуть поводья и свернуть с тракта. И всякий раз люди узнавали его мгновенно. Ему не нужно было представляться и не нужно было объяснять, кто он. Уж слишком ярко сияло в нём солнце. Золотые волосы горели на свету так, будто в них запутались солнечные лучи. Синие глаза светились той особенной, тёплой ясностью, какая бывает только у озарённых. А когда он въезжал в деревню, людям казалось, что день становился светлее и теплее, словно облако отступало от солнца. Старухи шептали: «Озарённый, озарённый идёт!», выходили к дороге и тянули к нему руки. А Яромир, конечно, не отказывал, не умел отказывать. Его просили благословить дом — он клал ладони на дверной косяк и под его пальцами дерево на мгновение вспыхивало тёплым золотым светом и хозяйка ахала и прижимала руки к груди. Его просили помочь посевам — он шёл на поле, опускался на колени в борозду, не заботясь о дорожной одежде, и золотая сила текла от его ладоней в землю, и крестьяне клялись потом, что всходы за ночь поднялись на целый вершок. Его просили исцелить хворого ребёнка — он садился у постели, клал руку на горячий лоб, и жар отступал, и мать плакала, а Яромир говорил: «Ну вот и всё, теперь поправится», и улыбался так, будто ничего особенного не сделал. Ему пытались заплатить. Совали монеты, тащили корзины с яйцами, вели за повод коз. Яромир отказывался и люди качали головами и говорили: «Ну хоть откушайте с нами, батюшка!», а он отвечал, что ему пора в дорогу, благодарил и ехал дальше. Но если кто-нибудь дарил ему какую-нибудь маленькую диковинку, не из желания заплатить, а просто от чистого сердца, тут Яромир не мог устоять. Резной деревянный петушок от старого мастера, который сказал: «Возьми на память, сынок, я их всю жизнь режу». Камень с дыркой, найденный мальчишкой на речном берегу: «Это куриный бог, он удачу приносит, честно-честно!» Засушенный цветок от девочки, которая ничего не сказала, а просто протянула его и убежала. Пёстрая лента, глиняный свисток, крохотная деревянная лошадка. Всё это Яромир принимал бережно, благодарил с такой искренней радостью, будто ему подносили сокровище, и убирал в отдельный мешочек, притороченный к седлу. К исходу первой седьмицы мешочек заметно раздулся и позвякивал при каждом шаге коня, Яромир иногда запускал туда руку, перебирал свои странные богатства и улыбался. Искра наблюдала за всем этим из сумки на поясе с видом снисходительного терпения. Но на ночь Яромир в поселениях не оставался. Как бы ни просили, как бы ни уговаривали, «У нас чистая горница, батюшка, перина пуховая!», он вежливо отказывался и ехал дальше, пока не находил место для ночлега подальше от людского жилья. Лучше всего в лесу, на какой-нибудь поляне у ручья, где деревья смыкались шатром и где до ближайшей деревни было не меньше часа верховой езды. Потому что на ночь нужно было выпустить Искру погулять. А Искра, когда гуляла, производила на случайных свидетелей впечатление… неоднозначное. Стоило Яромиру расседлать коня, развести костёр и хлопнуть себя по сумке, «Ну давай, Искорка, беги», как маленький рысёнок, весь вечер мирно дремавший в тёплой кожаной сумке, выбирался наружу, потягивался, зевал, обнажая крохотные, но уже внушительные клыки и менялся. Тело его текло и росло, как тень на закате, лапы наливались силой, плечи раздавались вширь, и через несколько мгновений на поляне стояла уже не милая кошечка, а огромная лесная рысь, матёрая, тяжёлая, с мощными лапами, кисточками на ушах длиной в палец и янтарными глазами, в которых горел холодный охотничий огонь. В этом обличье Искра была зверем, при виде которого бывалые охотники предпочитали тихо попятиться и взяться за рогатину. Искра встряхивалась, обнюхивала поляну, тёрлась огромной головой о плечо Яромира, отчего тот всякий раз пошатывался, и исчезала в чаще, бесшумная и стремительная, как лунная тень. Яромир оставался у костра, подбрасывал ветки, слушал ночной лес, уханье сов, шорох листвы, далёкий вой волков и ждал. Конь, давно привыкший к странностям Искры, спокойно жевал траву неподалёку и не выказывал ни малейшего беспокойства. Искра всегда возвращалась с гостинцем. То это был заяц, крупный, жирный, ещё тёплый, аккуратно положенный к ногам хозяина. То тетерев, то куропатка, а однажды — молодой олешек, которого рысь приволокла с таким горделивым видом, что Яромир понял: отказаться нельзя ни в коем случае. Искра усаживалась напротив и смотрела на Яромира пристально, не мигая, всем своим видом говоря: «Ну? Я принесла. Готовь». И Яромир готовил. Свежевал, разделывал, ловко, как учили в святилище, где волхвы не гнушались и охотничьего дела, насаживал мясо на прут и жарил над углями. Он научился этому ещё в отрочестве, но за седьмицу пути заметно набил руку: к пятому дню его зайчатина на углях стала получаться и вправду недурной, с хрустящей корочкой и розовой, сочной серединкой. — Спасибо, Искорка, — говорил он всякий раз, принимая добычу и рысь удовлетворённо урчала, густо, утробно, так что земля под ногами, казалось, мелко подрагивала. Когда мясо было готово, Искра милостиво пробовала кусок, коротко фыркала, что, по-видимому, означало одобрение и доедала свою долю уже с охотничьим аппетитом. Яромир ел рядом, привалившись спиной к тёплому боку рыси, смотрел на звёзды и ему казалось, что жизнь в дороге не такая уж плохая штука. Конь дремал, привязанный к дереву, рысь мурлыкала, мясо потрескивало на углях и мир был прост и понятен. К утру Искра снова уменьшалась и забиралась в сумку, сытая и довольная, и засыпала, и Яромир трогался в путь, покачиваясь в седле и напевая вполголоса какую-нибудь солнечную песню, слышанную от волхвов. Так они и путешествовали — день за днём, от рассвета до заката, от поляны к поляне, от деревни к деревне, и Златоборье разворачивалось перед ними, как огромный, живой, залитый солнцем свиток. Менялись леса — от светлых берёзовых рощ, полных птичьего гомона, к тёмным еловым борам, где пахло хвоёй и сыростью и где солнечный свет пробивался лишь тонкими столбами. Менялись поля — от маленьких деляночек, огороженных жердями, до бескрайних нив, жёлтых от поспевающей ржи. Менялись люди — но все были приветливы, все кланялись озарённому и провожали его взглядами, полными надежды и почтения. На восьмой день пути тракт вывел его из леса на высокий обрывистый берег и Яромир натянул поводья и замер. Перед ним лежала Светлица. Великая река Златоборья, о которой он столько читал в книгах святилища и видел лишь на картах, но ни одна карта, ни одна книга не могла передать того, что он увидел сейчас. Светлица раскинулась от берега до берега так широко, что противоположный край угадывался лишь тёмной полоской леса на горизонте. Вода сияла на солнце, ослепительно, переливчато, тысячью золотых бликов, и казалось, что река течёт не водой, а жидким светом. По ней скользили рыбачьи лодки с белыми парусами, похожие на чаек, и где-то далеко, против течения, тяжело шёл большой торговый корабль с полосатым парусом. Яромир стоял на обрыве, ветер с реки трепал его золотые волосы и он смотрел на Светлицу широко раскрытыми глазами. Искра высунулась из сумки, принюхалась к речному ветру и чихнула. Яромир рассмеялся, потрепал её по голове и тронул коня вниз, к берегу, где виднелась пристань и маленький городок, прилепившийся к реке. — Ну что, Искорка, — сказал он весело. — Полдороги позади. Переправимся — и дальше.