Глава 5. Сархан

Сархан нёсся по степи, и степь несла его. Аргун шёл ровным, неутомимым галопом. Он не был обычным конём. Обычные кони устают, обычные кони спотыкаются, обычным коням нужен отдых, вода и корм через каждые несколько часов. Аргун был спутником — существом, связанным с Сарханом чем-то более глубоким, чем привязанность, более древним, чем дружба. Серебряная лунная сила текла от всадника к коню и обратно тихим, ровным потоком, как кровь по жилам, питая обоих, поддерживая обоих, и они могли скакать так часами, не зная ни усталости, ни жажды, словно были не двумя существами, а одним — кентавром из древних степных легенд, рождённым из ветра и лунного света. А над ними, высоко-высоко, в белёсом от зноя небе, парил Кара, чёрная точка, чёрный крест распахнутых крыльев, и казалось, что ястреб не летит, а висит неподвижно, а это земля вращается под ним, и степь стелется, и горизонт бежит навстречу, и нет ему ни конца, ни края. Сархан мог поклясться, что он видит свою лунную дорогу. Она стелилась под копытами Аргуна, тонкая, мерцающая, как нить серебра, вплетённая в траву. Не всякий глаз мог бы её различить — днём она была почти невидима, лишь едва уловимое свечение, дрожащее в горячем воздухе над землёй, похожее на мираж. Но ночью, когда луна поднималась над степью и заливала мир холодным серебром, дорога проступала ясно — призрачная тропа, ведущая вперёд, всегда вперёд, через ковыли и полынь, через пересохшие русла и каменистые гряды, через весь этот бескрайний, дышащий простор. Мистическая дорога, по которой идут озарённые, дорога судьбы, дорога предназначения, которая руководит их поступками, направляет шаги и с которой нельзя сворачивать, если не хочешь быть проклятым. Каждый озарённый видел свою дорогу по-своему. Для Сархана она была серебряной и шла она легко, вела верно и на душе его было спокойно. Он не думал о том, что оставил позади. Не думал о стане, о шамане, о тяжёлом кошеле, отданном старой Айне, о том, что висело на его совести, как камень на шее утопленника. Здесь, в открытой степи, под бесконечным небом, среди ветра и травы, всё это отступалоץ Степь лечила его. Она всегда его лечилаת с детства, с тех пор, как он, маленький, убегал из юрты в траву, ложился на спину и смотрел в небо, пока всё плохое не растворялось в его бесконечности. Они редко выходили к людям. Степь была огромна, а станы кочевников разбросаны по ней, как горсть камней, брошенных в море, далеко друг от друга, каждый сам по себе, каждый со своими стадами, своими обычаями, своими распрями. Сархан объезжал их стороной. Ему хватало степи, Аргуна и Кары и серебряного света по ночам. Но иногда дорога сворачивала мягко, но настойчиво, как поворачивает голову мать, направляя взгляд ребёнка: посмотри туда. И Сархан послушно менял направление, и через час или два на горизонте проступал светлый круг юрт, столбы дыма, тёмные точки пасущихся табунов. Его принимали настороженно, но без враждебности. Таков был закон степи — нельзя отказать в гостеприимстве путнику, а тем более озарённому. Кочевники выходили навстречу, скрестив руки на груди, и смотрели на него молча, оценивающе, примечая серебряные украшения в чёрных косах, тихое сияние вокруг его фигуры, мощного серого коня, ястреба, спускающегося на плечо хозяина из поднебесья. Старейшины кивали и жестом приглашали к костру. Женщины выносили кумыс и лепёшки. Дети жались к материнским подолам, но глядели во все глаза с тем жадным, бесстрашным любопытством, какое бывает только у степных детей, выросших среди коней и ветра. Сархан принимал гостеприимство — ел то, что подавали, пил кумыс из общей чаши, слушал рассказы стариков, не перебивая. А потом делал то, зачем привела его лунная дорога. Он обходил стан и серебряный свет тёк от его ладоней, обновляя защитные знаки на кольях и верёвках, ставя незримую стену между юртами и степной бедой — волками, бурей, мором. Он опускался на колени у пересыхающего колодца и вода, отступившая вглубь, послушно поднималась, и старухи ахали и шептали молитвы. Он садился у постели больного, клал руки на горячий лоб и серебряная сила делала своё дело тихо, как делается всякая необходимая работа. Если ему пытались заплатить , Сархан брал. Но не для себя. Он тут же покупал за эти деньги то, в чём нуждался для дороги, если нуждался, а нуждался он в малом. Остальное раздавал тому, кто приглянулся: босоногому мальчишке, дерзко смотрящему ему в глаза, старику с добрым лицом, молодой матери с младенцем на руках. Раздавал без слов, просто протягивая вещь и уезжал, не дожидаясь благодарности. А потом вскакивал на Аргуна и уносился обратно в бескрайнюю степь, стан оставался позади, голоса стихали и снова были только ветер, трава и серебряная нить дороги под копытами. Едой в степи снабжал его Кара. Ястреб охотился неустанно, с тем хладнокровным мастерством, какое отличает хищника, рождённого для убийства и не знающего промаха. Он срывался с высоты, стремительный, чёрный, как наконечник стрелы, и через мгновение поднимался обратно, держа в когтях суслика, степную куропатку или зайца-толая, длинноухого и тощего. Добычу он неизменно приносил Сархану — бросал к ногам и садился рядом, нахохлившись, поблёскивая жёлтым глазом, ожидая… не благодарности, ястребы не нуждаются в благодарности, а чего-то другого. Признания, может быть. Или просто привычного порядка вещей: я охочусь, ты ешь, мы едем дальше. Сархан разделывал добычу быстро и умело, жарил на сухом кизяке, который собирал попутно, или ел вяленое мясо, запивая водой из кожаной фляги. К воде приводила сама лунная дорога, всякий раз, когда фляга пустела, серебряная нить мягко сворачивала к роднику, к степному озерцу или к неприметному ключу, бьющему из-под камней. Сархан давно перестал удивляться этому. Дорога знала, что ему нужно. Дорога заботилась. Мчались они большую часть суток. Выезжали на закате, когда жар спадал и степь окрашивалась в розовое и лиловое, и скакали всю ночь, под луной, под звёздами, сквозь серебряную прохладу, и утром, пока солнце ещё не набрало силу. А в жаркую часть дня останавливались. Сархан расседлывал Аргуна, конь ложился в тени какого-нибудь одинокого камня или в неглубокой балке, где трава была выше и зеленее. Кара устраивался рядом, спрятав голову под крыло. Сархан ложился, прислонившись к тёплому боку коня, натягивал на лицо край халата и дремал. Два-три часа сна — и снова в путь. Степь менялась. На севере, за спиной, она была зелёной, сочной, полной жизни: высокие травы, цветы, жирные суслики, стоящие столбиками у нор. Чем дальше на юго-запад, тем суше становилась земля, тем ниже трава, тем чаще попадались проплешины голой, потрескавшейся глины и каменистые гряды, поросшие жёсткой колючкой. Ветер менялся тоже, из прохладного, несущего запах трав и дождя, он становился сухим, горячим, пахнущим пылью и чем-то горьковатым, полынным. Степь отпускала его. Впереди лежали чужие земли. И Сархан даже жалел, что когда-нибудь эта дорога закончится. Что придут города, стены, крыши, люди, толпящиеся на тесных улицах, шум, от которого звенит в ушах. Что придётся спешиться, войти в ворота, стать одним из многих и потерять вот это — бескрайность, свободу, серебряный свет дороги под копытами, ощущение полёта, когда весь мир — только ты, конь и ястреб и небо от края до края. Но пока дорога длилась, он наслаждался этим вольным полётом. Ветер бил в лицо, серебряные украшения в косах звенели, Аргун летел над степью, почти не касаясь земли и Кара парил над ними чёрной тенью на фоне бледного неба и всё было так, как должно быть. На исходе второй седьмицы пути степь кончилась. Однажды утром Сархан увидел на горизонте то, чего не видел прежде: тёмную, неровную линию, слишком плотную для облака. Холмы. Настоящие холмы, а за ними, как рассказывали торговцы, заезжавшие в степь, пограничные земли, караванные тропы и дорога к побережью, к большому торговому порту, который все народы называли одним именем. Мирах. Сархан придержал Аргуна и долго стоял на последнем степном холме, глядя вперёд. Потом обернулся назад, туда, где степь расстилалась до самого горизонта, бескрайняя, серебристая в утреннем свете и что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом лице. Не печаль, он не из тех, кто печалится вслух, скорее — прощание. — Мы вернёмся, — сказал он негромко, обращаясь то ли к Аргуну, то ли к степи, то ли к самому себе. Потом тронул коня и поехал вперёд, к холмам, к чужим землям, к морю, которого никогда не видел.