Глава 6. Наира

Наира ехала с караваном, и караван нёс её бережно, как драгоценный сосуд. Рашид ибн Самир сдержал своё слово. Для Наиры был выделена белая верблюдица по имени Жемчужина, спокойная, с мягким ходом и покладистым нравом, чья спина была укрыта тремя слоями ковров и подушек, так что ехать на ней было всё равно что плыть по тихой воде. К верблюдице была приставлена служанка, немолодая молчаливая женщина по имени Хадиджа, которая следовала за Наирой тенью, предугадывая каждое желание прежде, чем оно было высказано: подавала воду прежде, чем Наира успевала ощутить жажду, поправляла вуаль прежде, чем солнечный луч успевал коснуться белой кожи, расстилала подушки прежде, чем Наира успевала подумать об отдыхе. На привалах, а караван останавливался дважды в день, в полуденный зной и на ночь, для Наиры разбивали отдельный шатёр, маленький храм в миниатюре: тёмные ткани, подушки, курильница с благовониями, кувшин с розовой водой для умывания. Кормили её отдельно от остального каравана изысканными блюдами, которые готовил личный повар Рашида: нежная баранина с шафраном и миндалём, рис с изюмом и корицей, медовые лепёшки, засахаренные фрукты. Караванщики, крепкие, обветренные мужчины, привыкшие к грубой дорожной жизни, не поднимали на неё глаз, когда она проходила мимо. Отворачивались, опускали головы, прижимали ладони к сердцу. Не из вежливости — из страха. Страха не перед ней самой, а перед тем, что стояло за ней, перед храмом, перед богиней, перед той древней, непостижимой силой, которая могла благословить, а могла и проклясть, и никто не знал заранее, что выберет. Первые три дня Наира принимала всё это как должное. Она выросла в храме, где о ней заботились так же, молча, почтительно, не поднимая глаз, и ей не приходило в голову, что может быть иначе. Она ехала на своей белой верблюдице, укрытая от солнца плотной вуалью, покачиваясь в мягком седле, и смотрела на мир из-под ткани, как смотрят из окна — отстранённо, с любопытством, но без причастности. А мир был огромен. И полон. Караванная дорога вела через земли Нахрейна — через пустыни, но не те мёртвые, безжизненные пески, какими их представляла Наира по книгам. Здесь были оазисы, зелёные и шумные, полные финиковых пальм и журчащей воды. Были маленькие глинобитные селения, прилепившиеся к колодцам, где женщины в ярких одеждах стирали бельё и переговаривались звонкими голосами. Были караван-сараи — придорожные постоялые дворы за высокими стенами, где смешивались десятки запахов: жареное мясо, пряности, верблюжий пот, пыль и кофе, густой, горький, сваренный на углях. Были другие караваны, встречные и попутные, и караванщики окликали друг друга, обменивались новостями, смеялись, торговались прямо на ходу. Наира смотрела на всё это из своего шёлкового кокона и с каждым днём что-то менялось в ней. Сначала она не могла понять, что именно. А потом поняла. Ей было скучно. Нет, хуже, чем скучно. Ей было досадно. Она ехала через целый мир, тот самый внешний мир, о котором читала в книгах, о котором шептались подруги в храме, мир солнца и ветра, пыли и смеха, и не видела его. Не касалась его. Не чувствовала. Караван обволакивал её, как мягкий, непроницаемый кокон, отгораживая от всего живого, настоящего, грубого, и она плыла сквозь этот мир, как призрак. Когда караван проходил через оазис, она видела, как дети плещутся в арыке, визжа от восторга, но Хадиджа тотчас задёргивала полог, чтобы брызги, упаси богиня, не долетели до жрицы. Когда на привале торговцы из встречного каравана затевали песню, протяжную, красивую, от которой что-то сжималось в груди, караванщики Рашида торопливо уводили верблюдов подальше, чтобы шум не побеспокоил госпожу. Когда в одном караван-сарае старик рассказывал удивительную историю о морском змее, и все слушали, затаив дыхание, Наиру провели мимо, в отдельную комнату, и она услышала лишь обрывок, и так и не узнала, чем кончилось дело с морским змеем. На четвёртый вечер, в своём шатре, обложенная подушками, накормленная до отвала и напоенная розовой водой, Наира сидела неподвижно и смотрела в одну точку. Сехра, свернувшаяся рядом, подняла плоскую голову и посмотрела на хозяйку. — Так не пойдёт, Сехра, — сказала Наира тихо. Змея чуть наклонила голову — жест, который у кобры мог означать что угодно, но Наира всегда читала в нём понимание. — Нас везут, как кувшин с маслом. Довезут до Мираха целыми и невредимыми, поставят на пристань и уедут. И я не буду знать о мире ничего больше, чем знала, когда вышла из храма. Нам нужно оставить караван. Мы с тобой вдвоём справимся. У меня есть деньги, и сила, и кинжалы, и ты. Тогда это будет настоящее приключение. Настоящая дорога. Сехра молчала. Но язык её мелькнул, пробуя воздух, и Наира решила, что это означает согласие. На следующее утро, когда караван готовился к выходу и погонщики затягивали тюки на верблюдах, Наира подошла к Рашиду ибн Самиру. Глава каравана сидел на корточках у догорающего костра, проверяя счета в потрёпанной книжке, и при виде жрицы торопливо поднялся, прижав ладонь к сердцу. — Госпожа, — поклонился он. — Рашид, — сказала Наира ровным, спокойным голосом, каким произносила предсказания в храме, — моя дорога велит мне оставить караван и продолжить путь одной. Лицо Рашида изменилось. Смуглая кожа побледнела на полтона, густые брови сошлись на переносице, и в глазах мелькнуло то выражение, какое бывает у человека, которому только что сообщили, что его корабль дал течь посреди открытого моря. — Госпожа жрица, — начал он осторожно, подбирая слова, — я не смею спорить с волей богини. Но я прошу вас, выслушайте старого караванщика, который ходил этими дорогами, когда вы ещё не родились. Наира чуть наклонила голову, давая понять, что слушает. — Дорога от Нахрейна до Мираха проходит через пограничные земли, — говорил Рашид, и голос его был серьёзен и тяжёл. — Там нет власти халифа. Там бродят разбойничьи шайки, которые режут путников за пару медных монет. Там есть участки пути, где от одного колодца до другого два дня езды, и если ошибёшься с дорогой, то не найдёшь воды и ляжешь костьми. Там одинокая девушка, простите меня, госпожа, хоть и жрица ночи, это добыча. Вы не знаете, каковы люди за пределами Нахрейна. Они не боятся храма. Они не боятся богини. Они боятся только стали и силы, и то не всегда. Верховная жрица поручила вас мне. Если с вами что-то случится, мне не жить. Наира слушала внимательно, серьёзно, не перебивая. Она умела слушать. Это было одним из первых умений, которому учили в храме — слушать до конца, прежде чем говорить. Потом она ответила тем же ровным, непреклонным голосом: — Я слышу тебя, Рашид, и я благодарна за заботу. Ты честный человек и верный слуга храма. Но дорога, моя дорога, велит мне идти одной. С дорогой спорить нельзя. Ты знаешь это не хуже меня. Рашид знал. Все в Нахрейне знали. С дорогой не спорят, потому, что это бессмысленно, как спорить с ветром. Он попытался ещё раз — предложил хотя бы охрану, двух-трёх верховых, которые будут ехать на расстоянии и не побеспокоят госпожу. Наира отказала. Предложил дать ей лучшего верблюда и запас воды на десять дней. Наира подумала и согласилась — она была непреклонна, но не глупа. Рашид тяжело вздохнул и принялся собирать для неё всё необходимое. Лично проверил каждый бурдюк с водой, каждый мешочек с финиками и сушёным мясом, каждую верёвку на поклаже. Лично отобрал верблюда — не белую Жемчужину, слишком приметную для одинокой путницы, а небольшого, неказистого, песчаного цвета, выносливого и нетребовательного, из тех, что идут день за днём, не жалуясь и не спотыкаясь. — Хотя бы вот это возьмите, госпожа, — сказал он напоследок и протянул ей свёрнутый в трубку пергамент. — Карта дороги до Мираха. Все колодцы отмечены, все опасные места, все караван-сараи, где можно переночевать. Я рисовал её двадцать лет. Наира приняла карту и спрятала её в дорожную сумку. — Спасибо, Рашид, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то, чего караванщик от неё не ожидал, — искренняя, тёплая благодарность. — Храм не забудет твоей верности. И она поехала одна. Первый день был восхитителен. Наира сидела на своём неказистом верблюде, вуаль трепетала на ветру, и страшное, обжигающее солнце, от которого её так тщательно оберегали, оказалось вовсе не таким уж страшным через плотную ткань: оно грело, но не жгло, и в этом тепле было что-то непривычное и приятное, как объятие, о котором не просил, но которому рад. Мир вокруг больше не был картиной за пологом. Он хлынул на неё, как вода через прорванную плотину. Запахи: сухая земля, горячий камень, верблюжья шерсть, и где-то далеко неуловимый, сладковатый аромат цветущего кустарника. Звуки: скрип песка под копытами, свист ветра в камнях, тонкий крик какой-то степной птицы, нарезающей в небе круг за кругом. Краски: охра и золото песков, белёсая синева неба, резкие чёрные тени на камнях, и на горизонте — дрожащее, зыбкое марево, за которым угадывались далёкие горы. Наира впитывала всё это с жадностью человека, которого всю жизнь держали в тёмной комнате и впервые выпустили наружу. Она поворачивала голову направо и налево, она привставала в седле, чтобы лучше разглядеть какой-нибудь причудливый камень или заросли кустарника у обочины. Сехра, выглядывая из-за ворота платья, тоже оглядывалась, пробуя воздух раздвоенным языком. — Видишь, Сехра? — шептала Наира. — Вот он какой, мир. Совсем не страшный. На привале она сама развела костёр, потратив на это полчаса и обжёгшись дважды, но развела. Сама вскипятила воду, сама заварила чай из трав, которые дала ей Хадиджа на прощание. Чай получился горьким и мутным, но Наира выпила его с таким удовольствием, будто это был лучший напиток в её жизни, потому что она сделала его сама, своими руками, без служанок и поваров. На второй день она заблудилась. Не сильно, свернула не на ту тропу у развилки, приняв козью дорожку за караванный путь, и поняла это лишь через два часа, когда тропа упёрлась в каменистый овраг и закончилась. Наира остановила верблюда, достала карту Рашида, долго разглядывала её, поворачивая так и этак, потом сверилась с солнцем и вернулась назад. Потеряла полдня, но не испугалась. Только рассердилась на себя. На третий день она впервые заговорила с чужим человеком. Это был старик-пастух, гнавший коз по пыльной дороге. Наира придержала верблюда и спросила далеко ли до ближайшего караван-сарая. Старик посмотрел на неё, на вуаль, на чёрные одежды, на змею, выглядывающую из-за ворота, и глаза его расширились. Но он не отвернулся и не убежал. Он ответил: прямо по дороге, госпожа, за тем холмом свернуть направо, к вечеру будете на месте, а воды можно набрать вон у того камня, там родник. Наира поблагодарила. Старик кивнул и погнал своих коз дальше, оглядываясь через плечо. И Наира поняла, что разговаривать с людьми не так уж сложно. Во всяком случае, с пастухами. На пятый день она столкнулась с неприятностью. Трое мужчин, оборванных, пыльных, с нехорошими глазами, вышли на дорогу перед ней и встали, перегородив путь. Один из них ухмыльнулся и сказал что-то грубое, чего Наира не поняла, потому что он говорил на местном наречии, но тон был достаточно красноречив. Другой потянулся к поводу её верблюда. Наира не испугалась. Она подняла руку и тьма хлынула от её ладони, густая, непроглядная, живая, окутавшая троих мужчин, как чёрный мешок. Они закричали и шарахнулись в стороны, спотыкаясь и падая. А Сехра, почуяв угрозу, выскользнула из-за ворота, выросла до полного размера, раздула капюшон и зашипела и шипение королевской кобры в непроглядной тьме было, пожалуй, самым жутким звуком, какой эти трое слышали в своей жизни. Когда тьма рассеялась, разбойников и след простыл. Только пыль оседала на пустой дороге да где-то за холмом удалялся топот бегущих ног. Наира поправила вуаль и тронула верблюда дальше. — Видишь, Сехра, — сказала она, и под вуалью мелькнула лёгкая, довольная улыбка. — Справились. Сехра свернулась обратно и устроилась за пазухой, тёплая и тяжёлая, и если бы змеи умели вздыхать — она бы вздохнула. Дни шли. Наира училась — быстро, жадно, с той цепкой сосредоточенностью, какую дали ей годы храмового обучения, только теперь уроками были не свитки и заклинания, а сама жизнь. Она научилась разжигать костёр с первой попытки. Научилась определять расстояние по солнцу и находить север по звёздам. Научилась торговаться — не сразу, не легко, и первый раз на рынке маленького придорожного городка она переплатила за лепёшки втрое, но к третьему разу уже сбивала цену уверенно, и торговец качал головой и говорил: «Ай, госпожа, у вас язык острее ножа!» — и это была, пожалуй, лучшая похвала, какую она получала в жизни. Она научилась говорить с людьми. Спрашивать дорогу, благодарить за помощь, слушать истории на привалах в караван-сараях, где путники коротали вечера у общего костра. Она больше слушала, чем говорила, но слушала внимательно, запоминая всё: как устроены торговые пути, какие земли лежат за пустыней, что за народы живут у побережья, кого бояться и кому можно доверять. Каждый вечер она доставала пергамент и чернила и записывала то, что узнала за день, аккуратным, мелким почерком. Она была умна и осторожна, как учили в храме. Она не доверяла слепо и не открывалась первому встречному. Но мир, грубый, шумный, залитый солнцем, пахнущий пылью и пряностями, нравился ей. Нравился куда больше, чем она ожидала. И на исходе второй седьмицы пути, когда дорога вывела её на гребень последнего холма и впереди, в дымке, блеснула далёкая полоска моря, Наира остановила верблюда и долго смотрела вперёд. Ветер с побережья принёс незнакомый запах, солёный, свежий, ни на что не похожий. Она вдохнула его полной грудью и её чёрные глаза заблестели так, как блестят глаза у детей, когда им показывают что-то чудесное. Где-то там, у моря, лежал Мирах. — Мы почти на месте, Сехра, — прошептала Наира. Змея шевельнулась у неё за пазухой и высунула голову, пробуя солёный ветер раздвоенным языком. Наира тронула верблюда и поехала вниз, к побережью, к порту, к началу настоящего пути.