Глава 7. Встреча двоих

За Светлицей мир изменился. Яромир почувствовал это в первый же день после переправы, когда паром, тяжело осев под весом коня и поклажи, отчалил от пристани и медленно, неохотно двинулся к дальнему берегу. Река была так широка, что противоположный край долго оставался лишь тёмной полоской на горизонте. Яромир стоял на палубе, вцепившись в борт, и смотрел, как Златоборье, его Златоборье, зелёное, золотое, солнечное, отступает за корму, делается всё дальше и дальше, пока не превратилось в воспоминание. Южный берег встретил его иначе. Здесь не было ни дубрав, ни сочных лугов, ни весёлых деревень с резными воротами. Земля лежала плоская и бурая, покрытая жёсткой, выгоревшей травой и низким колючим кустарником. Редкие кривые деревья жались к оврагам и пересохшим руслам и тень от них была короткой и скупой. Воздух был сухим, горячим, пахнущим пылью и полынью. Солнце здесь жгло не ласково, как в Златоборье, а зло и настойчиво, выбеливая небо до белёсой мути. Это были ничейные земли. Все три великих государства, Златоборье, Саруун-ханат и Нахрей, имели на них виды, ибо здесь, меж пологих выжженных холмов и пыльных равнин, лежал выход к морю, к торговым путям, к порту Мирах, где ходили суда всех трёх держав, вольных земель и независимых купцов. Часто здесь вспыхивали стычки — то златоборские дружинники столкнутся со степными разъездами, то нахрейнские караваны подвергнутся набегу, то местные атаманы, не признающие ничьей власти, перережут дорогу и потребуют мзду за проезд. Стычки порой перерастали в полноценные войны, но войны длились недолго — они мешали торговле, а торговля была дороже гордости. Так что мир возвращался быстро, хотя назвать его миром можно было лишь с натяжкой. В мирное время все как-то уживались, но каждый держал руку на оружии и спал вполглаза. На ничейных землях промышляли контрабандисты, таща через тайные тропы товары, обложенные пошлиной в портовых городах. Бродили разбойничьи шайки, оборванные, отчаянные, не боящиеся ни закона, ни богов, потому что ни того, ни другого здесь толком не было. Носились буйные вольные всадники степей, что откололись от Саруун-ханата или были изгнаны из станов за какую-нибудь провинность, и от них шарахались даже разбойники. Тянулись длинные караваны торговцев Нахрейна, охраняемые наёмниками в кольчугах, и обозы купцов Златоборья, поменьше и поскромнее, но тоже не без охраны. И все они, торговцы и воры, изгнанники и авантюристы, двигались в одном направлении: к морю, к Мираху, к великому порту, где можно было купить и продать всё на свете, включая собственную совесть. Яромиру здесь не нравилось. Он не стал бы жаловаться — это было не в его природе, но внутри него, в том месте, где золотая сила солнца горела ровным, тёплым пламенем, что-то тоскливо ныло. Земля здесь была чужой. Не враждебной, нет, просто чужой, не знавшей ни солнечных святилищ, ни благословений, ни добрых дубовых рощ, где можно было укрыться от мира и почувствовать себя дома. Искра этого тоже не одобряла. Рысёнок сидела в сумке тише обычного, морщила нос, чихала от пыли и поглядывала на хозяина с таким укоризненным выражением, словно говорила: «Это ты называешь путешествием? Где леса? Где ручьи? Где нормальные зайцы?» — Потерпи, Искорка, — говорил Яромир, почёсывая её за ухом. — Скоро доберёмся до моря. Там будет лучше. Наверное. На третий день пути по ничейным землям, ближе к вечеру, когда зной наконец ослаб и тени начали удлиняться, Яромир увидел колодец. Он стоял на пологом холме у перекрёстка двух дорог, каменный, старый, с потрескавшимся срубом и деревянным воротом. Рядом пустое корыто для скота, вытесанное из цельного камня и одинокое дерево, чахлое, кривое, но дающее хоть какую-то тень. Яромир спешился, привязал коня к дереву и принялся за дело. Ворот жалобно скрипел, верёвка была сырой и скользкой, но вода шла, мутноватая, но прохладная. Он наполнил корыто для коня, налил воды в маленькую глиняную мисочку и поставил на землю для Искры, которая вылезла из сумки, потянулась и принялась пить, брезгливо морща нос, вода была не чета лесным ручьям Златоборья, но жажда есть жажда. Яромир и сам напился, плеснул водой в лицо, утёрся Ладиным полотенцем и замер. Всё произошло мгновенно. Вот он стоял у колодца один — только он, конь и рысёнок, лакающий воду. А в следующий миг, без стука копыт, без облака пыли, без единого звука, рядом, в десяти шагах, возник всадник, будто степной мираж сгустился и обрёл плоть. В лучах заходящего солнца, красных и густых, он появился из ниоткуда, словно сама степь выдохнула его из себя. Яромир моргнул. Рука его дёрнулась к поясу, но тут же замерла, потому что он увидел. Серебро. Оно окутывало всадника и его коня мягким, едва уловимым сиянием, тихим, холодным, похожим на свет звезды, отражённой в степном озере. Оно струилось по чёрным волосам, заплетённым в тугие косы, играло на серебряных украшениях, мерцало в тёмных, спокойных глазах. И большой, серый конь тоже был окутан этим светом. Яромир видел, как сила перетекает между всадником и конём, тёплая и живая, как дыхание. Лунный странник. Озарённый луной. Яромир никогда не встречал таких. В святилище он видел шаманов степных народов, приходивших на совет к Радомыслу. Но это было совсем другое дело. Шаманы несли в себе отблеск лунной силы, как несут эхо, приглушённое, далёкое. Этот всадник был самой силой. Молодой, статный, с резкими скулами и лицом, неподвижным и спокойным, как гладь ночного озера, он сидел на коне так, словно родился в седле, и смотрел на Яромира с тем спокойным любопытством, с каким один хищник разглядывает другого, без страха, без вражды, просто оценивая. Яромир залюбовался. Он не мог иначе, было в этом всаднике что-то завораживающее, что-то, от чего золотая сила внутри Яромира отозвалась тихим, тёплым гулом. Всадник широко улыбнулся и улыбка преобразила его суровое лицо, как свет луны преображает ночную степь. — Пусть солнце всегда освещает твою дорогу, — сказал он на языке Златоборья. Выговор был непривычный, твёрдый, с характерным степным раскатом, но слова были правильные и в них звучало уважение. Яромир улыбнулся в ответ своей обычной, открытой, солнечной улыбкой и ответил на языке Саруун-ханата, который знал не так уж плохо: Радомысл настоял, чтобы он выучил языки соседних народов и Яромир был прилежным учеником. — Пусть луна всегда освещает твою, — сказал он и увидел, как что-то дрогнуло в лице степняка, удивление, а следом одобрение. — Я уже натаскал воды, можешь напоить своего коня. — Я Сархан, — сказал всадник, спешиваясь одним лёгким, текучим движением и подводя коня к корыту. — А это мой спутник Аргун. Серый конь ткнулся мордой в воду и принялся пить. Конь Яромира покосился на него настороженно, прижал уши, но Аргун не обратил на него ни малейшего внимания. — Я Яромир, — ответил Яромир. — А это моя спутница Искра. Он кивнул на рысёнка, сидящего у мисочки. Искра подняла голову, посмотрела на Сархана янтарными глазами и вернулась к воде, очевидно решив, что этот человек не угроза. Сархан перевёл взгляд с рысёнка на Яромира и чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. — Если наши дороги встретились, — сказал Яромир, — остановимся на ночь вместе? Сархан посмотрел на него. На мгновение в тёмных глазах мелькнуло что-то, но потом он коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он. *** Рядом с колодцем, чуть в стороне от дороги, было место для стоянок — утоптанный пятачок земли, старое кострище, обложенное закопчёнными камнями и даже подобие навеса из жердей и сухих веток, сооружённого кем-то из прежних путников. Место было незатейливое, но после целого дня в седле под палящим солнцем и оно казалось почти уютным. Они развели костёр вместе, с той естественной слаженностью, какая иногда возникает между незнакомыми людьми, умеющими делать одно и то же дело. Яромир натаскал сухих веток из ближайшего оврага, Сархан сложил их над пучком сухой травы и дним точным ударом высек искру кресалом. Огонь занялся быстро, весело, и в сгущающихся сумерках его рыжее пламя показалось Яромиру почти родным. Ужин готовили из общих припасов. Яромир достал из своих раздувшихся сумок, спасибо Домне, крупу, вяленое мясо и связку сушёных кореньев. Сархан молча положил рядом лепёшку, жёсткую, как подошва, кусок солёного сыра и горсть сушёных ягод. Припасы были разные, как и земли, из которых они пришли, но в походном котле, который нашёлся у Яромира, всё смешалось и задышало паром, густым, ароматным, от которого рот наполнялся слюной. А потом с неба упала чёрная тень. Кара спикировал к костру стремительно и бесшумно и бросил к ногам Сархана добычу — тощего степного зайца, ещё тёплого. Ястреб уселся на камень рядом с кострищем, нахохлился и уставился на Яромира жёлтым немигающим глазом с таким видом, будто ожидал благодарности. — Мой второй спутник, — сказал Сархан, кивнув на ястреба. — Кара. Он решил, что мы голодаем. — Передай ему мою признательность, — серьёзно сказал Яромир, принимая зайца. — Заяц как раз пойдёт в суп. Заяц был тощ, но мясо его, разваренное в котле вместе с крупой и кореньями, придало похлёбке сытную густоту. Они ели из общего котла, Яромир своей деревянной ложкой, Сархан своей, вырезанной из какого-то степного дерева, тёмной и отполированной до блеска. Ели молча, но молчание было хорошим, тем спокойным, сытым молчанием, какое бывает между людьми, делящими огонь и пищу. Когда котёл опустел, Яромир вытер его пучком травы, подбросил веток в костёр, устроился поудобнее и сказал, просто, как говорят о вещах очевидных: — Ты же тоже едешь в Мирах? Поедем вместе, раз наши дороги встретились. Сархан молчал, пламя костра играло на его лице. Яромир заметил, как что-то промелькнуло в тёмных глазах, быстро, как тень от облака, и исчезло. — Да, — кивнул Сархан. — Я тоже еду в Мирах. Только я не привык к спутникам. Я плохой попутчик. — Зато я хороший, — тотчас сказал Яромир, и в голосе его не было ни тени сомнения. — Я не буду мешать. Наши дороги бегут в одном направлении, а вместе же сподручнее. Двое пар глаз лучше одной, да и в этих землях, он обвёл рукой тёмную, плоскую равнину вокруг, я бы предпочёл не ночевать один. — Ты не понимаешь, — покачал головой Сархан, и было в этом жесте что-то усталое, привычное, словно он произносил эти слова не в первый раз. — Нет, не понимаю, — легко согласился Яромир. — Но давай поговорим об этом завтра, а сейчас — спать. Утро вечера мудренее, так у нас говорят. — Я предпочитаю ехать ночью, — усмехнулся Сархан. — Но так и быть, посижу с тобой у костра. И он остался. Кони паслись рядом, конь Яромира и Аргун, и если златоборский гнедой поначалу сторонился степного серого, то к ночи они стояли бок о бок и гнедой даже позволил Аргуну обнюхать себя, что было для лошадиной дипломатии немалой уступкой. Искра давно спала, свернувшись рысёнком у бока Яромира, и тихо посапывала, подёргивая во сне кисточками ушей. Кара сидел на камне, неподвижный, как изваяние, и наблюдал за чужаками, за Яромиром, за рысёнком, за гнедым конём, жёлтыми немигающими глазами, в которых отражался огонь. А Яромир и Сархан разговаривали. Вернее, говорил в основном Яромир. Он рассказывал, легко, живо, перескакивая с одного на другое, как перескакивает солнечный зайчик, и голос его в ночной тишине звучал тепло и ровно. Рассказывал о своём доме — о священных дубах, о белокаменном святилище, о том, как пахнет роща после дождя и как звенят колокола на утренней молитве. О наставнике Радомысле — мрачном, ворчливом, с тяжёлыми руками и добрым сердцем, который боится за него больше, чем за всё Златоборье, и который ни за что бы в этом не признался. О ключнице Домне, которая страшнее любого воеводы. О мешочке с диковинками, который позвякивает у седла, и он даже достал его и показал Сархану деревянного петушка и камень с дыркой, и степняк повертел камень в пальцах и сказал, что у них такие тоже находят, и тоже верят, что они приносят удачу. О Ладе. — Она обязательно станет моей невестой, — сказал Яромир, и лицо его в отсветах пламени стало мягким и тихим. — Когда вернусь — пришлю сватов. Она обещала ждать. Пять зим и пять вёсен, так она сказала. Но я вернусь раньше. Сархан слушал. Он слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая или усмехаясь уголком губ, и в этом молчании не было ни скуки, ни отстранённости. Он слушал так, как слушают люди, давно отвыкшие от человеческого голоса, жадно, с тихим, почти болезненным удовольствием. От Яромира исходило тепло, тепло человека, который доверяет миру, который не ждёт удара и не готовится к нему, который рассказывает чужаку о своей невесте у ночного костра просто потому, что ему хочется поделиться радостью. И это тепло обволакивало Сархана, проникало сквозь привычную броню, сквозь спокойствие и сдержанность, сквозь все стены, какие он выстроил вокруг себя за годы. Он не заметил, как веки его отяжелели, как голос Яромира стал далёким как ветер в траве, голова его склонилась набок и он уснул. Яромир заметил это, замолчал на полуслове и посмотрел на спящего Сархана. Тот лежал, привалившись спиной к седлу, и лицо его во сне изменилось — ушли неподвижность, настороженная собранность и проступило что-то другое: огромная, давняя усталость. — Спокойной ночи, лунный странник, — тихо сказал Яромир. Он подбросил в костёр последнюю ветку, укрыл Искру полой плаща и сам улёгся на расстеленном одеяле, закинув руки за голову. Звёзды над ничейными землями были крупными и яркими и Яромир подумал, засыпая, что странно — звёзды здесь те же самые, что и дома. Крик разорвал ночь. Яромир вскинулся, не понимая спросонья, где он и что происходит. Костёр догорел до углей и в их тусклом красноватом свете он увидел Сархана. Тот метался на земле, как человек, попавший в капкан, руки его хватали воздух, лицо было мокрым, из горла рвались звуки, от которых у Яромира волосы встали дыбом. Глухой, хриплый, животный вой, перемежающийся словами, бессвязными, рваными, на языке Саруун-ханата. Яромир разбирал лишь обрывки: «Нет… я не хотел… не надо… нет!..» Он кинулся к Сархану. — Сархан! Проснись! — Он схватил его за плечи, тряхнул. — Сархан! Ничего. Степняк не просыпался. Тело его билось под руками Яромира, как рыба на берегу и слёзы текли по его лицу. Яромир видел, что это не обычный кошмар, а что-то более глубокое, более тёмное, нечто, вцепившееся в душу Сархана так крепко, что ни крик, ни тряска не могли его вырвать. Яромир на мгновение заколебался. Он знал, что касаться озарённого чуждой силой опасно. Золотое и серебряное, солнечное и лунное — они не враждебны друг другу, но и не родственны, как вода и масло, как день и ночь. Столкновение двух сил может обжечь обоих, может вызвать непредсказуемый отклик, может… Но Сархан плакал во сне. И Яромир протянул руку и коснулся его лба своей силой, послав тонкий, тёплый луч золотого света сквозь лунное серебро. Сархан очнулся мгновенно. Тело его дёрнулось, как от удара, глаза распахнулись, чёрные, дикие, незрячие, и он отскочил от Яромира одним рывком, отлетел на несколько шагов, упал на четвереньки и застыл, тяжело, хрипло дыша, как загнанный зверь. Серебряная сила вспыхнула вокруг него, ярко, ослепительно, инстинктивной защитой, и медленно угасла. — Прости, — сказал Яромир. Он не двинулся с места, не стал приближаться , сидел на земле, подняв раскрытые ладони, показывая, что безоружен, что не угрожает. Голос его был тихим и ровным. — Прости. Тебе снился кошмар и я не знал, как тебя разбудить. Ты не просыпался. Сархан молчал. Дыхание его постепенно выравнивалось, но руки всё ещё дрожали, и Яромир видел, как он стискивает кулаки, пытаясь унять эту дрожь. Яромир молча протянул ему чашу с водой. Сархан принял её и пил долго, жадно, проливая на грудь. — Я тебе говорил, — сказал он наконец, голос его был хриплым и чужим, не похожим на тот спокойный, ровный голос, каким он говорил вечером. — Я плохой попутчик. Я проклят. Тебе не стоит со мной связываться. Он поставил чашу на землю и встал. Движения его были резкими, рваными, он уже шёл к Аргуну, уже тянулся к седлу. — Что ты такое говоришь! — Яромир вскочил на ноги, и голос его зазвенел от возмущения, горячего и искреннего. — Я же вижу. Твоя сила чиста, Сархан. Она чиста, как лунный свет. На тебе нет проклятия, я бы почувствовал, я бы увидел! Сархан остановился, обернулся и посмотрел на Яромира. — Ты не понимаешь, — покачал он головой. — Есть вещи, которые не видно снаружи. Он снова повернулся к коню. — Постой! — окликнул его Яромир. И в голосе его была та спокойная, несгибаемая твёрдость, какую Радомысл узнал бы мгновенно и вздохнул бы: вот оно, вот то самое упрямство, от которого не спрячешься. — Я иду с тобой. Сархан замер. — Я навлеку на тебя несчастье, — бросил он через плечо, и в голосе его была не злость, а боль, такая, что у Яромира на секунду перехватило горло. — Я удачливый, — сказал Яромир и улыбнулся, среди ночи, у потухшего костра, на чужой земле, глядя в спину человека, которого знал меньше суток. — Проверим, победит ли моя удача твоё проклятье. Сархан молчал. Рука его лежала на седле Аргуна и пальцы медленно сжимались и разжимались. — Зачем тебе это? — спросил он тихо, не оборачиваясь. — Моя дорога говорит, что так правильно, — ответил Яромир. Сархан стоял неподвижно, долго, так долго, что Яромир уже подумал, что он всё-таки уедет, исчезнет в ночи, как появился, растворится в степном мареве и утром у колодца не останется ничего, кроме следов копыт. Но Сархан не уехал. Он медленно убрал руку с седла. Постоял ещё мгновение, глядя в темноту. Потом обернулся и лицо его было растерянным. — Ладно, — сказал он. — Ладно, солнечный. Он вернулся к костру и сел. Яромир подбросил сухих веток, и пламя взметнулось, разгоняя темноту. Они не говорили больше. Просто сидели рядом, плечом к плечу у огня и слушали ночь.