Глава 8. Путь вдвоём

Потом Яромир всё-таки уснул. Сон навалился на него тяжело и внезапно. Тело, измотанное дорогой и ночным потрясением, просто отключилось, как задутая свеча. Последнее, что он помнил, спину Сархана, неподвижно сидящего у костра, и чёрный силуэт Кары на фоне звёзд. Проснулся он от солнца. Оно уже стояло над горизонтом и Яромир с ужасом понял, что проспал далеко за утро. Он рывком сел, потирая глаза, и первым делом посмотрел туда, где ночью стоял Аргун. Он был готов увидеть пустое место. Примятую траву, след копыт, уходящий в степь и всё. Был готов к тому, что его неожиданный спутник ускакал ночью, растворился в серебряном свете луны, как и появился, молча, без прощания, потому что именно так поступают люди, привыкшие к одиночеству и не верящие в чужую доброту. Но Сархан был здесь. Он сидел у костра и колдовал над котелком, из которого поднимался густой и ароматный пар, пахнущий чем-то свежим, травяным, незнакомым. Рядом, на плоском камне, лежали чисто вымытые чашки. Аргун пасся неподалёку, рядом с гнедым, и оба коня выглядели сытыми и отдохнувшими. Кара сидел на верхушке навеса и чистил перья. — Доброе утро, солнечный, — сказал Сархан, подняв голову, и улыбнулся. — Ты просыпаешься позже своего солнца. И что-то в этой улыбке сказало Яромиру больше, чем любые слова. Он остался. Он решил остаться. — Доброе утро! — Яромир вскочил на ноги, торопливо отряхиваясь и приглаживая спутанные золотые волосы. — Прости, я действительно заспался. Давно так не… — Это ты прости, — Сархан стал серьёзным. Лицо его снова сделалось неподвижным и замкнутым, как вчера, и только в глубине тёмных глаз что-то дрогнуло. — Я не дал тебе спать. Мои извинения. Он протянул Яромиру чашку с отваром. Яромир принял её, вдохнул пар и поднял брови. — Спасибо. Как пахнет… — Он сделал глоток и зажмурился. — Что это? — Степные травы, — коротко ответил Сархан. — Они дают силу и ясность. Яромир пил, обжигаясь и не замечая этого, отвар был хорош — терпкий, с горчинкой, но с долгим, мягким послевкусием, от которого в груди разливалось тепло. Они больше не говорили про то, что произошло ночью. Яромир не спрашивал, Сархан не объяснял, и между ними установилось молчаливое соглашение: было и было, а дорога впереди. И они отправились в путь вместе. Им пришлось притираться друг к другу — два человека, выросших в разных мирах, привыкших к разному ритму, разному укладу, разному способу путешествовать. Но оба оказались достаточно гибки, чтобы уступать, и достаточно умны, чтобы не превращать уступки в жертвы. Яромир подстроился первым. Он видел, что Сархан не может спать ночью. Стоило ему закрыть глаза в темноте, как тело его напрягалось, дыхание менялось, и кошмары подступали. Сархан предпочитал дремать днём, в самую жару, когда солнце стояло так высоко, что даже степные ящерицы прятались в тень. И Яромир принял это без единого вопроса. Так сложился их распорядок. Они поднимались с закатом и ехали до полуночи или чуть дольше. Потом останавливались, потому что Яромир решительно не мог не спать ночью. Он пытался, честно пытался, но засыпал в седле, раскачиваясь и клюя носом, и однажды едва не свалился. Только Сархан, ехавший рядом, успел подхватить его за плечо. После этого случая степняк сказал тоном, не допускающим возражений: — Спи. Я покараулю. И Яромир крепко и безмятежно спал несколько часов, укрывшись плащом, с Искрой под боком. А Сархан сидел у костра и смотрел на звёзды, и лицо его в эти часы было странно спокойным, словно бодрствование ночью было для него не тяготой, а привычной, почти уютной стихией. На рассвете — снова в путь, и ехали до полудня, когда жара становилась невыносимой. Тогда они останавливались, в тени скалы, в овраге, у колодца, если везло, и Яромир занимался обедом. Он возился с котелком и припасами основательно и серьёзно, со знанием дела, какое приобрёл за предыдущие седьмицы пути. Крупа, вяленое мясо, коренья, какая-нибудь добыча от Искры или Кары — всё шло в дело. И похлёбки его делались от раза к разу лучше, а один раз он ухитрился испечь на камнях подобие лепёшки и Сархан, попробовав, сказал: — Неплохо. Для солнечного. И это было высшей похвалой. Пока Яромир готовил, Сархан дремал , привалившись к Аргуну, надвинув на глаза край халата, и сон его был лёгким и зыбким, но в дневном свете кошмары не приходили, и он просыпался через час или два отдохнувшим или, по крайней мере, менее измотанным. Ехали они тоже по-разному. Конь Яромира, добрый, выносливый, но обычный, шёл ровной, спокойной рысью и торопить его было бесполезно. Аргун, привыкший к степному галопу, к бескрайним перегонам от горизонта до горизонта, тяготился этим неспешным ходом, и Сархан тяготился вместе с ним. Так что они нашли свой ритм: часть пути Сархан ехал рядом с Яромиром и они разговаривали или молчали, что бывало не реже, а потом он вдруг срывался с места и уносился вперёд. Аргун летел, как серая молния, и через мгновение они исчезали за холмом. Но Сархан всегда возвращался. Через полчаса, через час — возвращался, появляясь так же внезапно, как исчезал, и коротко отчитывался: — За тем холмом дорога раздваивается. Левая ведёт к караван-сараю, правая в обход, но короче. Или: — Впереди пересохший ручей, воды нет, но за ним деревня, я видел дым. Или однажды, вернувшись быстрее обычного: — Впереди шайка. Человек двенадцать, перегородили дорогу, стерегут обоз. Объедем? Яромир посмотрел на него и спросил: — Обоз чей? Сархан помолчал мгновение. Потом вздохнул. — Златоборский. Купец с семьёй. Они не объехали. Искра и Кара, тем временем, вели собственную, незримую войну. Это началось на второй день совместного пути, когда Кара принёс к привалу суслика, жирного, упитанного, безупречно умерщвлённого одним ударом когтей, и бросил его к ногам Сархана с видом победителя. Искра, до того мирно дремавшая в сумке, приоткрыла один глаз, посмотрела на суслика, посмотрела на ястреба и вечером, когда её выпустили погулять, вернулась с двумя зайцами. Двумя. Она положила их у костра, села рядом и посмотрела на Кару так, как может смотреть только кошка, желающая сказать: «Ну и?» С тех пор это стало соревнованием. Кара приносил куропатку — Искра притаскивала куропатку и перепёлку. Искра ловила зайца — Кара являлся с двумя сусликами и ящерицей, которую, впрочем, никто не стал есть. Дичь мельчала и становилась более странной по мере того, как леса и луга Златоборья окончательно сменились сухой, каменистой полустепью, и Искре было труднее — она привыкла охотиться в лесу, в густом подлеске, где можно красться и прятаться, а здесь, на открытом пространстве, негде было затаиться, и зайцы видели её за полверсты. Но она не сдавалась, и упрямство её было сродни упрямству хозяина. — Твоя кошка пытается доказать моему ястребу, что она лучший охотник, — заметил однажды Сархан, наблюдая, как Искра сосредоточенно крадётся за тушканчиком, прижавшись к земле. — И докажет, — сказал Яромир с такой уверенностью, будто речь шла о неоспоримом законе природы. Сархан усмехнулся и ничего не ответил. Кара, сидящий на его плече, презрительно щёлкнул клювом. Несколько раз их пытались ограбить. Первый раз — на третий день совместного пути, когда дорога проходила через узкую теснину между двумя каменистыми холмами. Шестеро вышли из-за камней, грязные, оборванные, вооружённые чем попало: у одного ржавый меч, у другого дубина, у третьего нечто среднее между топором и мотыгой. Главарь, широкоплечий, с рваным шрамом через всю щёку, встал посреди дороги и оскалился: — Слезайте с коней, оставляйте добро и идите своей дорогой. Живыми. Яромир посмотрел на Сархана. Сархан посмотрел на Яромира. И оба одновременно улыбнулись и в этих двух улыбках, золотой и серебряной, не было ни капли злости, только чистое, незамутнённое удовольствие от того, что размеренная дорога наконец-то предложила развлечение. Что могли простые бандиты сделать двум озарённым? Яромир поднял ладонь, и золотой свет хлынул вперёд, ослепительный, густой, как полуденное солнце. Рразбойники зажмурились и попятились, закрывая глаза руками. А Сархан тем временем, не слезая с коня, щёлкнул пальцами, и серебряная сила подхватила главаря за грудки и легко подняла на вершок над землёй, как поднимают котёнка за шкирку. — Повтори, — сказал Сархан с мягкой, почти ласковой улыбкой. — Что мы должны оставить? Их отпустили, разумеется. Яромир настоял, нельзя же калечить людей за глупость, а Сархан не возражал, хотя по лицу его было видно, что в степи подобные встречи заканчивались иначе. Второй раз обошлось ещё проще — пятеро верховых вылетели из-за холма, увидели серебряное сияние вокруг Аргуна, золотое свечение вокруг Яромира, развернулись и ускакали прочь, не сказав ни слова. Третий раз был самым забавным: одинокий грабитель, притаившийся у дороги, выскочил перед ними с криком и наткнулся на Искру, которая как раз вылезла из сумки размяться и приняла свой полный размер. Грабитель посмотрел на огромную рысь, посмотрел на двух сияющих всадников, сел на землю и закрыл лицо руками. — Может, ему денег дать? — предложил Яромир. — Ему, кажется, нехорошо. — Ему нехорошо от выбора жизненного пути, — сказал Сархан. — Деньги тут не помогут. Но однажды вечером, когда они ехали по дороге вдоль пересохшего русла, впереди послышались крики и лязг железа. Сархан натянул поводья и прислушался. Потом вопросительно посмотрел на Яромира. За поворотом дороги шайка, побольше обычной, человек двадцать, конных и пеших, обложила торговый обоз. Три телеги, сбившиеся в кучу, и вокруг них горстка охранников, ощетинившихся копьями, уже теснимых со всех сторон. У одной из телег, прижимая к себе двоих детей, стояла женщина и кричала что-то тонким, пронзительным голосом. Яромир ударил пятками коня, и тот рванулся вперёд раньше, чем Сархан успел что-либо сказать. Сархан коротко выругался на родном языке и бросил Аргуна следом. Бой, если это можно было назвать боем, длился недолго. Золотой свет и серебряная сила, обрушившиеся на шайку с двух сторон, произвели на разбойников впечатление стихийного бедствия. Одних ослепило, других отбросило, третьи побросали оружие и бежали сами, не дожидаясь продолжения. Через несколько минут дорога была чиста, а пожилой купец стоял перед ними на коленях и благодарил, путая слова и глотая слёзы. Яромир, конечно, от платы отказался. Сархан — нет. — Я возьму, — сказал он спокойно, когда купец протянул горсть серебряных монет. Яромир посмотрел на него с удивлением. Сархан поймал его взгляд и пожал плечами. — Мне нужно будет платить за место на корабле, — сказал он. — А свои деньги я потратил. Или раздал. Яромир хотел сказать, что его попутчик обвешан таким количеством серебра, что его хватило бы на небольшой корабль, кольца в косах, браслеты на запястьях, тяжёлая нагрудная пластина с лунным знаком, серебряные накладки на поясе и упряжи Аргуна. Целое состояние, висящее на одном человеке. Но не сказал. Может быть, это ритуальное серебро, освящённое шаманом, связанное с лунной силой, и продать его — всё равно что продать часть себя. У солнечных озарённых тоже были такие вещи, которые нельзя обменять на деньги, даже если голодаешь. Так что Яромир промолчал, Сархан убрал монеты в пояс и они поехали дальше. Дни складывались в седьмицы, и дорога, как всякая дорога, незаметно становилась привычкой. У них появились свои маленькие ритуалы , из тех, что возникают сами собой между людьми, делящими путь. Утренний отвар Сархана из степных трав, Яромир привык к нему и уже не мог представить утро без этого терпкого, горьковатого вкуса. Вечерняя похлёбка Яромира, Сархан никогда не хвалил её словами, но ел до дна и иногда доливал себе вторую чашку, что говорило само за себя. Молчание Сархана, не тяжёлое, а просто тихое, как степной горизонт, и многословие Яромира, заполнявшее это молчание, как солнечный свет заполняет пустую комнату, не требуя ничего взамен. Они научились понимать друг друга без слов. Сархан чуть поворачивал голову влево — значит, слышал что-то подозрительное. Яромир потирал переносицу — значит, устал и скоро попросит привал. Аргун прижимал уши — впереди чужие. Искра ворчала в сумке — хочет есть. Земля менялась. Сухая полустепь постепенно уступала место каменистым холмам, пересечённым неглубокими оврагами, на дне которых иногда поблёскивала вода. Дорога делалась шире, всё чаще попадались встречные караваны, торговые обозы, одинокие всадники на быстрых лошадях, похожие на гонцов. Воздух менялся тоже, в нём появилось что-то новое, незнакомое обоим: влажность, свежесть и странный, чуть солоноватый привкус, который усиливался с каждым днём. — Море, — сказал Сархан однажды утром, принюхиваясь. — Я чувствую его. Никогда не видел моря. — Я тоже, — сказал Яромир. — Только на картах. Они переглянулись и в этом коротком взгляде было что-то общее, что-то одинаковое, несмотря на все различия: два молодых человека, впервые в жизни выехавших за пределы своего мира, стоящих на пороге неизвестного. А потом, на исходе очередного дня, дорога вынесла их на вершину последнего холма, и они увидели. Мирах. Он лежал внизу, раскинувшись по берегу бухты, огромный, шумный, пёстрый, дышащий тысячью дымов и тысячью голосов. Белые и жёлтые дома, лепящиеся друг к другу на склонах, кривые улочки, сбегающие к воде, башни, минареты, купола, рыночные площади, забитые людьми и товарами. А за ним — море. Бескрайнее, синее, сверкающее в лучах заходящего солнца так, что больно было смотреть. По нему скользили десятки кораблей, большие и малые, с белыми, полосатыми, цветными парусами, и чайки кружили над ними белой метелью. Шум порта доносился даже сюда, на вершину холма, приглушённый расстоянием, но живой и мощный, как дыхание спящего великана. Яромир и Сархан стояли рядом, золотоволосый юноша на гнедом коне и черноволосый степняк на сером, и молча смотрели вниз. Искра высунулась из сумки и чихнула от солёного ветра. — Ну вот и Мирах, — сказал Яромир. — Ну вот и Мирах, — повторил Сархан. И они тронули коней вниз, к городу, к морю, к следующей главе своей дороги.