Глава 9. Третья

У ворот Мираха Яромир придержал коня. Он хотел спросить об этом давно, с самого первого вечера у колодца, когда увидел серебряное сияние и понял, что перед ним не просто степной воин, а озарённый, идущий по своей лунной дороге. Хотел спросить, но не решался, то ли из деликатности, то ли из страха услышать ответ, который всё изменит. Но теперь, на пороге портового города, за которым лежало море и Вольные Берега, ждать было уже некогда. — Скажи, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, — тебя ведь тоже позвал цветок? — Да, — кивнул Сархан. Это был весь ответ. Ни объяснений, ни подробностей, ни вопросов в ответ — просто «да», короткое и ровное, как удар клинка. И Яромир вдруг понял, что именно этого и ждал. — Мы можем продолжить путь вместе, — сказал он, и слова его полились быстрее, потому что он боялся, что Сархан замкнётся, уйдёт в своё привычное молчание, прежде чем он успеет всё сказать. — Ты не думай, мне цветок не нужен. И наставник мой сказал, что ему тоже не нужен. Если тебе он нужен — я помогу. Честно. Без всяких… — Мне он тоже не то чтобы нужен, — пожал плечами Сархан. Яромир моргнул. — Тогда тем более, — сказал он, — почему бы не продолжить путь вместе? Сархан посмотрел на него — долго, внимательно, так, как смотрел всегда, когда Яромир говорил что-то, что не укладывалось в его картину мира. Потом усмехнулся. — Хорошо, — сказал он. Это опять был весь ответ. Но Яромиру большего и не требовалось. Что-то внутри него, напряжённое и тревожное, наконец отпустило и он обрадовался, открыто, по-мальчишески, так, что даже Искра в сумке вскинула уши, почуяв перемену в настроении хозяина, и успокоился. Теперь можно было с чистой совестью вертеть головой по сторонам и рассматривать город. А город стоил того, чтобы его рассматривали. — Тогда пойдём искать корабль? — предложил Яромир, когда они миновали ворота и оказались на широкой, забитой людьми улице, круто сбегающей к порту. — Нет, — отрезал Сархан. — Сначала мы должны привести себя в порядок. Яромир оглядел себя, пыльный кафтан, пропылённые сапоги, золотые волосы, давно утратившие блеск под слоем дорожной грязи, и вынужден был признать, что в этом есть резон. — Найдём постоялый двор, — сказал Сархан тоном, не допускающим возражений. — Вот этот подойдёт? — Яромир ткнул пальцем в первое попавшееся строение, приземистое, облезлое, с покосившейся вывеской, на которой когда-то был нарисован кувшин, а теперь угадывалось лишь бурое пятно. — Конечно нет, — Сархан посмотрел на него с таким выражением, будто Яромир предложил ночевать в канаве. — Слишком бедный. — Ну и что? — искренне удивился Яромир. — Нам зачем богатый? Крыша есть, стены есть, кровати наверняка тоже… — Мне нужно много горячей воды, — сказал Сархан, — и не морской. Я собираюсь помыть волосы. Яромир замолчал и посмотрел на длинные косы Сархана, чёрные, тугие, увешанные серебряными кольцами и подвесками, которые, несмотря на седьмицы пути по пыльной степи и ничейным землям, выглядели на удивление прилично. Гораздо приличнее, чем его собственные волосы. — А в степи ты что с ними делаешь? — спросил он с неподдельным интересом. — В степи я мою их лунным светом, — ответил Сархан абсолютно серьёзно. — Но водой приятнее. У Яромира осталось ещё множество вопросов — как именно моют волосы лунным светом, работает ли это с золотыми волосами и солнечным светом, и если да, то почему Радомысл ни разу об этом не упоминал, но он решил оставить их на потом и предоставил Сархану выбирать постоялый двор. Они медленно ехали через город и Мирах обрушивался на них всей своей мощью. Узкие улочки, кривые, горбатые, мощённые неровным камнем, сбегали вниз к порту, петляя и разветвляясь, как русла ручьёв. Торговые ряды теснились по обеим сторонам, лавка к лавке, навес к навесу, и чего здесь только не было. Диковинки Вольных Берегов: лунный жемчуг в перламутровых шкатулках, звёздные кристаллы, переливающиеся холодным огнём, экзотические фрукты, похожие на маленькие солнца, резные фигурки из чёрного дерева. И более привычные товары: златоборские меха и мёд, степные кожи и войлок, нахрейнские пряности и благовония, ткани всех цветов и оттенков, оружие, посуда, ковры. Торговцы кричали на дюжине языков, зазывая покупателей. Моряки с обветренными лицами протискивались через толпу. Дети шныряли под ногами. Ослы, верблюды и лошади создавали заторы на перекрёстках, никто не уступал никому и все каким-то чудом протискивались. Ввсё двигалось, шумело, дышало, жило. Яромир вертел головой, раскрыв рот, пытаясь увидеть всё разом. Сархан ехал рядом с непроницаемым лицом, но Яромир заметил, как он чуть морщится от шума и запахов. Степняк, привыкший к тишине и простору, чувствовал себя в этом хаосе, как ястреб в клетке. Наконец Сархан остановился у двухэтажного здания из светлого камня, с чистым двором, крепкими воротами и вывеской на трёх языках. Не роскошный, но добротный, из тех, где останавливаются состоятельные торговцы и путники, ценящие покой и чистоту. — Здесь, — сказал он. Они спешились и повели коней во двор. Конюшня оказалась просторной, с каменными стойлами и свежей соломой. Яромир сдал своего гнедого конюхам без лишних церемоний, но Сархан задержался — и задержался надолго. Он подозвал старшего конюха и заговорил с ним так обстоятельно и серьёзно, словно передавал не коня, а наследника престола. — Овёс, ячмень и свежая трава, — перечислял Сархан, загибая пальцы. — Воду менять дважды в день. Стойло — крайнее, у стены, ему нужен простор. И не вздумайте его чистить. Не трогайте его. Вообще. Я сам позабочусь о своём коне. Конюх, здоровенный детина с руками, как окорока, слушал тщедушного на его фоне степняка с нарастающим изумлением. — Он кусается, — добавил Сархан и это прозвучало не как предупреждение, а как обещание. Аргун, стоявший рядом, повернул голову к конюху и оскалил зубы. Конюх попятился. Вопросов больше не было. Потом Сархан направился к хозяину постоялого двора. Хозяин, тучный, гладкий, с маслянистыми глазами и густыми усами, закрученными на нахрейнский манер, вышел навстречу, потирая руки, и заговорил на языке Нахрейна: — Добро пожаловать, добро пожаловать, чем могу… — Две лучшие комнаты, — перебил его Сархан на том же языке — чистом, правильном, с еле уловимым степным акцентом. — И много горячей воды. Горячей. И не морской. Пресной, колодезной, нагретой на огне. В каждую комнату — не менее шести вёдер. Если будет исполнено — заплачу щедро. Если не будет, — он помолчал, и в паузе этой было что-то такое, от чего хозяин перестал потирать руки, — пожалеешь. Хозяин был из тех людей, что повидали на своём веку всякое. Портовый город ничейных земель — здесь выживают только те, кто научился читать людей с первого взгляда. Он посмотрел на Сархана, на серебро в косах, на спокойные, холодные глаза, на руку, лежащую на поясе, и понял, что перед ним человек, который не угрожает попусту. Но даже для закалённого портового трактирщика это было потрясением. Потрясение, впрочем, значительно смягчил кошелёк, который Сархан небрежно бросил на стойку. Увесистый, из хорошей кожи, звякнувший тем особенным, полновесным звоном, какой издаёт только настоящее серебро. — Будет исполнено, господин, — хозяин поклонился так низко, что усы коснулись стойки. — Лучшие комнаты. И вода. Горячая. Не морская. Шесть вёдер. В каждую. Через час. Яромир наблюдал за всем этим, привалившись к дверному косяку, и в голове его теснились вопросы. Он был готов платить — у него ещё оставалось золото Радомысла, и он уже полез было за кошельком, когда услышал о двух комнатах. Но Сархан, который всю дорогу утверждал, что у него нет денег, только что бросил на стойку кошелёк серебра, появившийся неведомо откуда. Яромир вспомнил, как степняк брал плату за помощь караванам, но то были медные и серебряные монеты, горстки, не кошельки. Он покосился на серебряные украшения в косах Сархана и подумал, что, возможно, житель степей мог создавать серебро из лунного света. А что? Если можно мыть волосы лунным светом, почему нельзя делать из него деньги? Яромир решил при случае спросить и об этом тоже. Пока готовили комнаты и грели воду, они спустились в общий зал поесть. Зал был большой, низкий, с закопчёнными балками и множеством столов, и народу в нём было не протолкнуться. Моряки, торговцы, наёмники, какие-то подозрительные личности в низко надвинутых капюшонах, шумные компании, одинокие выпивохи, служанки, лавирующие между столами с кувшинами и подносами. Гул голосов, смех, звон посуды, где-то в углу кто-то бренчал на струнном инструменте. Всё это сливалось в плотный, оглушительный гомон, от которого у степняка дёрнулся уголок рта. Они нашли свободный стол у стены, заказали еду, баранину с рисом и горячие лепёшки, и только Яромир поднёс ко рту первый кусок, как в другом конце зала поднялся шум. Не обычный трактирный шум, а другой — резкий, злой, с привкусом опасности. Яромир повернул голову. У дальнего стола, в окружении полудюжины подвыпивших мужчин, крупных, краснолицых, с тем особым выражением тупой, пьяной удали, от которой никогда не бывает ничего хорошего, стояла маленькая девушка. Тонкая, хрупкая, с ног до головы закутанная в тёмные нахрейнские одежды, с лицом, скрытым за плотной вуалью. Она стояла прямо, вскинув подбородок, и говорила что-то резким, звонким голосом. Слов было не разобрать за общим гулом, но тон был таким, что сразу становилось ясно: эта девушка привыкла, чтобы её слушали. Один из мужчин, самый крупный, с бычьей шеей и мутными глазами, шагнул к ней, покачиваясь, и протянул руку к её вуали. Яромир вскочил. — Сиди, — Сархан схватил его за рукав и дёрнул обратно на скамью. — Ты куда? — Там девушка одна, и эти… — Это змейка, — сказал Сархан, не отпуская его руку. — Лучше не лезь ей под руку. — Какая змейка? — не понял Яромир. — Озарённая тьмой, — Сархан кивнул в сторону девушки, и Яромир присмотрелся и увидел. Тьма. Живая тьма, клубящаяся вокруг маленькой фигурки тонким, почти незаметным облаком. И ещё что-то — движение под одеждой, скольжение чего-то живого и гибкого. — Видишь? И змея у неё наверняка тоже имеется. Мы их в степи змейками называем. Лучше не лезь. Проклянёт. Они продолжали наблюдать. Девушка действительно была озарённой — теперь Яромир видел это ясно, и золотая сила внутри него тихо, предупреждающе загудела, как гудит она всегда вблизи чужой, непривычной мощи. Девушка держалась достойно — стояла прямо, не пятилась, и голос её звенел, как тонкий клинок. Но мужчин было много, шестеро, нет, уже семеро, к ним подтянулся приятель, такой же красномордый и пьяный, и они наступали, обступая её полукругом, загоняя в угол. Один потянулся к вуали снова, другой загородил дорогу. Девушка отступила на шаг, другой и упёрлась спиной в стену. — Она растерялась, — тихо сказал Яромир. Сархан молчал мгновение. Потом его лицо, неподвижное и спокойное, как всегда, изменилось. — Подожди здесь, — сказал он. Яромир открыл рот, чтобы возразить, но Сархана уже не было рядом. Он не видел, как Сархан двигался. Это было невозможно увидеть. Только что степняк сидел рядом с ним, а в следующее мгновение он был уже там, у дальней стены, между пьяными громилами, и руки его подхватили девушку, легко, стремительно, как подхватывают ребёнка с пути несущейся лошади. Девушка ахнула, громилы ахнули, ближайший замахнулся, но его кулак рассёк пустой воздух, потому что Сархана с девушкой на руках уже не было рядом. Он возник снова у стола Яромира, из ниоткуда, схватил того за руку свободной ладонью и потащил к лестнице, ведущей наверх, на второй этаж, к комнатам. — Бежим, — бросил он, и это было лишнее, потому что они уже бежали. Позади загрохотали опрокинутые скамьи и раздался пьяный, возмущённый рёв, но Сархан уже взлетел по лестнице, толкнул дверь первой из их комнат, затолкал внутрь Яромира, захлопнул дверь. Задвинул засов. Привалился спиной к дверному косяку и перевёл дыхание. Мгновение тишины. И в этой тишине — голос. Тонкий, звонкий, дрожащий от ярости и звенящий змеиным шипением на каждой шипящей: — Отпусти меня! Девушка извернулась в руках Сархана и пнула его носком шёлковой туфельки. Удар был несильный, но неожиданный, и Сархан дёрнулся. А из-за ворота чёрного дорожного платья медленно, плавно, выползла голова, плоская, широкая, с немигающими глазами цвета старой бронзы. Королевская кобра раздула капюшон и зашипела, и в тесной комнате этот звук был оглушительным. Сархан аккуратно поставил девушку на пол и отступил на шаг, подняв раскрытые ладони. — И что же ты так не шипела на тех внизу? — спросил он спокойно, даже чуть насмешливо, словно разъярённая кобра в полутора шагах от его горла была делом обыденным. — Не твоё дело! — девушка выпрямилась во весь свой невеликий рост, Яромиру она доставала макушкой едва до плеча, и стиснула маленькие кулачки. Голос её шипел и звенел одновременно. — Только попробуй ещё раз ко мне прикоснуться — прокляну! Сархан посмотрел на неё. Посмотрел на кобру. Перевёл взгляд на Яромира и в глазах его мелькнуло что-то, что при большом воображении можно было принять за веселье. Яромир стоял у стены, прижимая к себе сумку с Искрой, которая ощетинилась и тихо рычала, и смотрел на девушку, на кобру с раздутым капюшоном, на спокойного, как степное небо, Сархана и думал, что дорога и впрямь полна неожиданностей.