Глава 10. Договор

Наиру всё ещё трясло. Она стояла посреди комнаты, маленькая, прямая, вздёрнув подбородок, и каждой клеточкой своего тела старалась показать, что она спокойна, что она владеет собой, что она жрица ночи и ей не страшны ни пьяные мужланы, ни дерзкие степняки, ни вообще кто бы то ни было. Но руки, стиснутые в кулаки и спрятанные в складках одежды, мелко дрожали. Она не думала, что попадёт в такое положение. Все эти дни пути от каравана до Мираха, дни, полные открытий и маленьких побед, дни, когда она училась разжигать костры, торговаться на рынках и отгонять разбойников одним движением руки, все эти дни укрепили в ней уверенность, что мир хоть и груб, но управляем. Что её силы достаточно. Что она справится. А потом она вошла в этот трактир, усталая, голодная, ещё не привыкшая к шуму и толчее, села за стол, попросила еды и те мужчины подошли. Сначала один, потом второй, потом ещё, и ещё. Они были пьяны и грубы, и они смотрели на неё — не на жрицу, не на озарённую, а просто на одинокую девушку в чужом городе. Она попыталась их остановить голосом, взглядом, тьмой, но голос потонул в трактирном гвалте, взгляда они не видели за вуалью, а тьму… тьму она не смогла призвать. Впервые в жизни. Сила была рядом, она чувствовала её, но между ней и силой встал страх, которому её учили не поддаваться, но она поддалась. Растерялась. Упёрлась спиной в стену и поняла, что не знает, что делать. Это было унизительно. Унизительнее, чем грубость пьяниц. Унизительнее, чем чужие руки, тянущиеся к вуали. Она, Наира, лучшая из молодых жриц храма, чьи предсказания были точнее, чем у старших сестёр, чьи амулеты несли настоящую силу, растерялась перед горсткой подвыпивших мужланов, как деревенская девчонка. А теперь она стояла в закрытой комнате с двумя незнакомыми озарёнными и это нервировало её ещё больше. Двое мужчин, запертая дверь, чужой город — всё, от чего предостерегала верховная жрица, всё разом. Она привыкла читать людей, в храме это было частью обучения, едва ли не важнейшей, и сейчас она читала их обоих, быстро, лихорадочно, сквозь пелену отступающего страха. Златоборец, высокий, золотоволосый, синеглазый, весь залитый мягким золотым сиянием, которое Наира видела впервые в жизни и от которого ей было одновременно тепло и тревожно, стоял у стены и хлопал глазами с тем выражением растерянного, доброжелательного изумления, какое бывает у людей, не поспевающих за ходом событий, но совершенно точно не желающих никому зла. Из сумки на его поясе выглядывала кошачья мордочка с кисточками на ушах и янтарными глазами, и мордочка эта смотрела на Наиру с таким видом, будто пыталась решить, стоит ли пугаться или можно продолжать дремать. Степняк, тот, который схватил её и унёс, стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с лёгкой, чуть насмешливой полуулыбкой, от которой Наире хотелось одновременно ударить его и поблагодарить. В нём не было враждебности, но было что-то другое. Уверенность. Спокойная, холодная, непоколебимая уверенность человека, привыкшего к опасности и не считающего происходящее чем-то из ряда вон выходящим. Сехра тихо зашипела, скорее вопросительно, чем угрожающе, и Наира машинально погладила змею по гладкой голове. Кобра успокоилась, сложила капюшон и скользнула обратно за пазуху. И тогда, в наступившей тишине, Наира поняла, что ведёт себя некрасиво. Эти двое, кто бы они ни были, вытащили её из беды. Степняк рисковал, бросаясь в толпу пьяных мужчин. Златоборец… ну, златоборец хотя бы не мешал. Они заслуживали благодарности. А она стояла и грозила проклятием. Наира выпрямилась. Расправила плечи. Сделала глубокий вдох и позволила дрожи уйти. — Я благодарна за помощь, — сказала она, голос её снова был ровным и чистым, без дрожи, без шипения, голосом жрицы ночи. Она повернулась к Сархану — лунный казался ей старшим, или, по крайней мере, тем, кто здесь принимал решения. Солнечный, по её мнению, выглядел слишком… бесхитростно. — Меня зовут Наира. Как мне обращаться к моему спасителю и как я могу отплатить ему? Она глубоко поклонилась, как кланялись в храме при обращении к равному. Сархан ответил поклоном — не таким глубоким, но изящным. — Твоё имя — песня для моих ушей, Наира, — сказал он на языке Нахрейна и произношение его было безупречным, мягким, с правильными придыханиями. Он улыбнулся своей лёгкой улыбкой, в которой Наире почудилось что-то издевательское, хотя, присмотревшись, она не была уверена: может быть, степняк так улыбался всегда. — Я Сархан. А это Яромир, — он кивнул на златоборца, который при звуке своего имени выпрямился и широко, открыто, совершенно по-детски улыбнулся. — Нас позвал цветок и мы отправляемся на Вольные Берега. Может, прекрасная госпожа желает отправиться с нами? Наира замерла. Сердце её гулко стукнуло и она уставилась на Сархана сквозь вуаль, пытаясь понять, как он узнал. Как он мог знать? — Откуда ты знаешь, что меня тоже позвал цветок? — спросила она, и в голосе её, помимо воли, прорезалась настороженность. Сархан чуть наклонил голову. — А что ещё делать жрице ночи в одиночестве в Мирахе? — ответил он, и это прозвучало так просто и так очевидно, что Наира едва не рассмеялась. Едва. — И почему ты предлагаешь мне это? — вместо этого спросила она, и голос её снова стал холодным и осторожным. — Хочешь следить за мной? Знать, куда я иду, чтобы опередить? И я не слышала от твоего друга, что он хочет того, что ты предложил. — Понимаешь, маленькая госпожа, — сказал Сархан, и «маленькая госпожа» прозвучало не уничижительно, а как-то иначе, с теплотой, что ли, хотя Наира не была уверена — Нам не нужен цветок. Ни мне, ни ему. Нас позвали и мы поехали, потому что с дорогой не спорят. Но цветок — не наша цель. А если он нужен тебе, мы поможем. Это придаст цель нашему путешествию. А Яромир согласен, — он усмехнулся и бросил взгляд через плечо. — Я знаю. Яромир утвердительно кивнул , энергично, несколько раз, так, что золотые волосы метнулись по плечам. Искра в сумке тоже, кажется, кивнула, хотя это могло быть просто движение от тряски. Наира смотрела на них. Она читала Сархана , глубоко, пристально, всей своей силой, натянутой, как струна. Ложь она чувствовала всегда — это был её дар, или, вернее, часть её дара, вложенная богиней: ложь отдавалась в ней тухлым привкусом, как протухшая вода, как гниющий плод. Сархан не лгал. Ни одного фальшивого слова, ни одной фальшивой ноты. Он говорил правду, всю правду или часть её, но то, что он говорил, было правдой. Он думал, что она не может о себе позаботиться. Это оскорбляло. Маленькая госпожа, прекрасная госпожа — за вежливыми словами стояла уверенность, что она, Наира, не справится одна. И самое унизительное было то, что он, пожалуй, был прав. Не во всём и не всегда, но там, внизу, в трактирном зале, в окружении пьяных мужланов, когда сила не пришла на зов, а спина упёрлась в стену, он был прав. Она не справилась. И если это случилось здесь, в портовом трактире, то что будет на Вольных Берегах, где, по слухам, закон — пустое слово, а жизнь стоит меньше кружки эля? Наира перевела взгляд на Яромира. Солнечный странник стоял у стены и смотрел на неё с тем выражением, которое она уже мысленно окрестила «милой глупостью», — широко раскрытые синие глаза, приоткрытый рот, золотое сияние вокруг головы, как нимб на храмовых фресках. Из сумки на его поясе выглядывала рысья мордочка с кисточками, и обе мордочки, человечья и кошачья, смотрели на Наиру с одинаковым выражением дружелюбного любопытства. Он не врал, в нём вообще не было ничего, что умело бы врать, он был прозрачен, как родниковая вода, как стекло, как рассветное небо. Он не вполне понимал, что происходит, и уж точно не был для неё угрозой. Угрозой он мог быть разве что для самого себя, со своей солнечной открытостью и доверием к миру, которое рано или поздно должно было привести его к беде. Двое озарённых. Солнце и луна. Один слишком добрый, другой слишком непроницаемый. Оба искренние. Наира приняла решение. — Хорошо, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Если вы действительно согласны, я прошу вашей помощи в этом путешествии. — Она помолчала и добавила, потому что была жрицей ночи и не умела иначе: — Но у меня есть условия. Первое — никто не прикасается ко мне без моего разрешения. Никогда. — Справедливо, — кивнул Сархан. — Второе, — продолжала Наира, — решения мы принимаем вместе. — Разумно, — снова кивнул Сархан. Яромир кивал на каждое слово, как заведённый, и улыбался. Наира посмотрела на них обоих, и под вуалью, там, где никто не мог увидеть, уголки её губ дрогнули. Совсем чуть-чуть. — Тогда, — сказала она, — для начала я хотела бы поесть. Меня прервали на середине ужина. *** — Оставайся здесь, — сказал Сархан Наире. — Мы сейчас принесём еду. Он схватил Яромира за рукав и вытащил его за дверь прежде, чем тот успел что-либо сказать. Наира осталась одна, с Сехрой за пазухой и с выражением лёгкого недоумения в чёрных глазах. На лестнице Сархан остановился и обернулся к Яромиру. Лицо его стало серьёзным , без обычной насмешливой полуулыбки. — Прости, — сказал он. — Я не спросил тебя заранее, согласен ли ты присоединить Наиру к нашей компании. Мне следовало спросить. Яромир моргнул. Потом широко, от уха до уха улыбнулся. — Я конечно согласен, — сказал он. — Но ты меня удивил. — Он прислонился к стене и посмотрел на Сархана с тем выражением простодушного лукавства, какое появлялось у него в редкие минуты, когда он оказывался проницательнее, чем от него ожидали. — Сначала говоришь, что ты плохой попутчик. Что с тобой рядом лучше не находиться. Что ты навлечёшь на меня несчастье. А потом сам зовёшь её с нами. Сархан помолчал. Скрестил руки на груди, отвёл взгляд и пожал плечами, но в этом жесте не было обычной небрежности. Было что-то другое, смущение, может быть, хотя Яромир не был уверен, что степняк вообще умеет смущаться. — Ну ты же видел, — сказал он тихо. — Ей одной лучше не оставаться. Она храбрая, но храбрость в незнакомом мире — не щит, а меч без рукояти: порежешься раньше, чем ударишь. А ты говоришь, что удачливый. Может, и обойдётся. Яромир хотел сказать что-то ещё, что-то про то, что не нужно быть проклятым, чтобы бояться за других, и что Сархан, возможно, вовсе не так безнадёжен, как сам себе кажется, но степняк уже шёл вниз по лестнице, и момент ушёл. Они вернулись в комнату с двумя подносами. Сархан, каким-то непостижимым образом за считанные минуты разведавший кухню постоялого двора, добыл куда больше, чем можно было ожидать: горячую баранину, нарезанную тонкими ломтями и политую острым соусом, рис с изюмом и шафраном, горку свежих лепёшек, миску с оливками, солёный сыр, кувшин с гранатовым напитком и отдельно, на маленьком блюдце, три медовые лепёшки, посыпанные кунжутом. Яромир нёс второй поднос и старался ничего не уронить. Они расставили еду на низком столике, Яромир принёс из угла ещё одну подушку, и все трое расселись. Некоторое время молчали — то неловкое, чуть натянутое молчание, которое бывает, когда трое незнакомых людей впервые оказываются за одним столом и не знают с чего начать. Наира смотрела на еду. Еда смотрела на Наиру. Затруднение было очевидным, хотя ни Яромир, ни Сархан не подали виду: вуаль. Наира чувствовала их взгляды, не навязчивые, не требовательные, но вопросительные. Она знала закон храма: никто из непосвящённых не должен видеть лица жрицы ночи. Этому учили с детства, это вросло в кожу, стало частью неё самой. Открыть лицо перед чужими мужчинами, перед двумя чужими мужчинами, было немыслимо. Но она была голодна. Очень голодна. Она не ела с утра, а до того лишь горсть фиников и лепёшку на последнем привале. Есть через вуаль было возможно, но унизительно, пропихивать маленькие кусочки под ткань, пачкая шёлк соусом, роняя крошки, как ребёнок, прячущийся под одеялом. И потом она была далеко от храма. Далеко от наставницы, от подруг, от всего, что знала. Она сидела в портовом городе на краю мира, в комнате с двумя озарёнными, которых знала меньше часа, и собиралась плыть с ними за море. Если она не может открыть лицо перед спутниками, с которыми ей предстоит делить дорогу, как она собирается путешествовать? Наира приняла решение. Она подняла руки и отстегнула вуаль. Спокойно, не торопясь, как будто делала это каждый день. Сложила тонкую ткань аккуратным квадратом, положила на колени и взяла лепёшку. И принялась есть как ни в чём не бывало. Яромир онемел. Он видел красивых девушек — Лада была красива, и девушки-прислужницы в святилище были красивы, и златоборские купеческие дочери, выглядывавшие из-за тынов, когда он проезжал через деревни, тоже были красивы, по-своему, по-домашнему, понятной, тёплой красотой. Но то, что он увидел сейчас, было другим. Наира была красива красотой нежного цветка, что растут в тени и никогда не знали ветра. Большие чёрные глаза, бездонные и блестящие, обрамлённые густыми тёмными ресницами. Аккуратный маленький нос. Небольшие, пухлые губы, алые, как ягоды, сжатые сейчас в сосредоточенную линию, потому что их обладательница старательно жевала лепёшку с бараниной. Белоснежная, фарфоровая кожа, с лёгким румянцем на скулах, проступившим то ли от еды, то ли от осознания того, что на неё смотрят. Чёрные волосы, освобождённые от покрова, падали на плечи тяжёлой, гладкой волной. Очень милая грозная жрица ночи. Яромир поймал себя на том, что пялится, и торопливо уткнулся в свою тарелку. Сархан, судя по мимолётному взгляду, который Яромир перехватил, тоже был впечатлён, но справился с собой быстрее и лучше, лишь чуть приподнял бровь и вернулся к еде с видом человека, которому показали нечто примечательное, но которому не пристало об этом распространяться. Они ели и молчание между ними постепенно из неловкого стало уютным. Наира ела аккуратно, но с той жадностью, какую невозможно скрыть, когда голод настоящий. Яромир подвигал к ней блюдо с бараниной, а Сархан молча долил гранатового напитка в её чашу, и всё это было проделано без слов, без церемоний, без необходимости благодарить, просто три путника, делящих трапезу. Сехра выглянула из-за ворота Наириного платья, принюхалась к запаху мяса и вопросительно посмотрела на хозяйку. Наира отщипнула крохотный кусочек баранины и протянула змее. Кобра аккуратно приняла подношение и скрылась обратно. Искра, наблюдавшая за этой сценой из сумки Яромира, издала тихий, оскорблённый звук — мол, а мне? Яромир вздохнул и дал ей кусок тоже. Когда подносы опустели и медовые лепёшки были съедены до последней крошки, Сархан вдруг вскочил на ноги, так резко, что Наира вздрогнула, а Яромир подавился последним глотком. — Всё, — сказал степняк, и в голосе его звучала неотложность, какой не было даже тогда, когда он нёсся через трактир с девушкой на руках. — Там вода остывает. Встречаемся у Яромира, здесь, после. И ушёл. Без дальнейших объяснений, без поклона, без прощания, просто развернулся и исчез за дверью, в коридоре зазвенели серебряные украшения в его косах, хлопнула дверь соседней комнаты и наступила тишина. Наира смотрела на закрывшуюся дверь с выражением, в котором недоумение боролось с возмущением. — Это он куда? — спросила она Яромира. — Волосы мыть, — ответил Яромир, как о чём-то совершенно обыденном. — Волосы мыть, — задумчиво повторила Наира. Она коснулась рукой собственных волос, пыльных, тусклых после долгих дней пути, и сказала. — А это правильно. Мне тоже нужно пойти помыть волосы. Яромир проводил Наиру до её комнаты — она устроилась на том же постоялом дворе двумя дверями дальше по коридору, и убедился, что ей принесли воду, горячую и не морскую, как настоял Сархан. Наира поблагодарила его и закрыла дверь. Яромир вернулся к себе, посмотрел на шесть вёдер горячей воды, аккуратно выстроенных вдоль стены, и подумал, что Сархан, пожалуй, был прав: после многих седьмиц пути ему тоже не мешало бы помыть волосы. И вообще помыться. И постирать одежду. И, может быть, почистить сапоги. И… Искра вылезла из сумки, принюхалась к воде и посмотрела на Яромира с откровенным ужасом. — Тебя никто не заставляет, — успокоил её Яромир, стягивая через голову кафтан. Рысёнок не поверила и на всякий случай забилась под кровать.