Глава 11. Планы

Яромир мылся долго, щедро расплёскивая воду, тёр себя грубой мочалкой, которую нашёл у кровати, и когда наконец выпрямился и отбросил мокрые волосы с лица, то увидел в мутном зеркале на стене того самого Яромира, каким знал себя в святилище: золотоволосого, синеглазого, чистого, а не пыльного призрака, в которого превратился за дорогу. Волосы, промытые трижды, снова засияли живым золотом, от которого люди в деревнях шептали: «Озарённый идёт». Он переоделся в чистое, а грязную дорожную одежду постирал тут же, в оставшейся воде, и развесил на верёвке у окна. Потом посмотрел на мокрые вещи, прикинул, сколько они будут сохнуть в портовом воздухе, тяжёлом от морской влаги, и улыбнулся. Провёл ладонью вдоль верёвки и золотой свет хлынул от его пальцев сухим, ласковым жаром. Пар повалил от ткани и через несколько минут одежда висела сухая, тёплая, пахнущая чистотой и чуть-чуть летним полднем. — Может я и не умею мыть волосы своей силой, — сказал Яромир вслух, обращаясь к Искре, которая всё ещё пряталась под кроватью, — но вот сушить точно больше никто не умеет. Рысёнок фыркнула из-под кровати, давая понять, что мокрые вещи, сухие вещи и вся эта человеческая суета с водой её не касаются. Потом Яромир сел за стол, вытащил из сумки свою карту, расстелил её и принялся продумывать дальнейший путь. Палец его скользил по тонким линиям караванных троп и морских путей, от Мираха через синеву моря к россыпи островов и городов Вольных Берегов: Саймар, Лаэриш, Нарем. Названия звучали красиво и незнакомо, как слова на чужом языке. — Так, Искорка, — рассуждал он вслух, потому что привык думать голосом, а рысь была единственным слушателем, который никогда не перебивал. — Из Мираха нужен корабль до Саймара, это ближайший порт на Вольных Берегах. Дней шесть-восемь морем, если повезёт с ветром. А дальше… — он задумался, подперев подбородок кулаком. — Дальше — не знаю. Дальше — как цветок поведёт, наверное. Хотя Наира, кажется, знает больше. Искра вылезла из-под кровати, запрыгнула на стол, улеглась прямо на карту, аккурат на Вольные Берега, и принялась умываться. — Очень содержательное замечание, — сказал Яромир. Через несколько часов дверь открылась и вошёл Сархан. Яромир поднял голову и уставился на него. Степняк выглядел совершенно иначе. Дорожная пыль была смыта, смуглая кожа блестела чистотой, тёмные глаза казались ярче на отдохнувшем лице. Но главное — волосы. Сархан распустил косы и Яромир впервые увидел их во всю длину: чёрные, густые, тяжёлые, они спадали ему до пояса сплошным блестящим потоком, ещё влажным, чуть вьющимся на концах. Серебряные кольца и подвески он держал в руке — целая горсть, тускло позвякивающая при каждом шаге. Сархан сел к столу, не говоря ни слова, достал из поясной сумки резной костяной гребень и маленький пузырёк из тёмного стекла. Откупорил пузырёк, и по комнате поплыл терпкий, травяной запах, с чем-то горьковатым и свежим, непохожий ни на одно благовоние, какое знал Яромир. Сархан брызнул маслом на гребень и начал медленно, осторожно расчёсываться, прядь за прядью, от кончиков к корням, с тем сосредоточенным, почти ритуальным вниманием, какое Яромир прежде видел только у волхвов, совершающих обряд. Яромир смотрел на это с тихим изумлением. В Златоборье мужчины, конечно, следили за волосами, расчёсывали, заплетали, украшали по праздникам, но вот так, с маслом и специальным гребнем, с выражением полной погружённости на лице… Он решил не комментировать и вернулся к карте. Через некоторое время в дверь тихо постучали. Яромир крикнул: «Входи!» — и вошла Наира. Она была снова закутана в покров и вуаль. Остановилась на пороге. Посмотрела на Сархана, медленно расчёсывающего длинные чёрные волосы у стола. На Яромира, склонившегося над картой. На общую мирную картину — масло, гребень, карта, тёплый свет лампы. Постояла мгновение. Вышла. Яромир и Сархан переглянулись. Сархан пожал плечами и продолжил расчёсываться. Но через несколько минут Наира вернулась. В руках у неё был изящный гребень из чёрного дерева, инкрустированный крошечными серебряными звёздами, и три пузырька с маслами, каждый в шёлковом мешочке. Она молча прошла к столу, села, сняла покров и вуаль и тряхнула головой, рассыпав чёрные волосы по плечам. Потом откупорила первый пузырёк, понюхала, отставила, откупорила второй, кивнула удовлетворённо и принялась за дело. Некоторое время в комнате было тихо. Только шорох гребней, да негромкое позвякивание пузырьков. Двое черноволосых, степняк и жрица, сидели друг напротив друга за одним столом и расчёсывали волосы, и в этом было что-то странно мирное, что-то домашнее, совершенно не вяжущееся ни с грозным прошлым одного, ни с храмовым величием другой. А потом Наира подняла голову от своих прядей, оценивающе посмотрела на волосы Сархана и спросила: — Что за масло ты используешь? — Степные травы, — ответил Сархан. — Полынь, тысячелистник и корень одного растения, которому нет названия на вашем языке. Шаман научил. — Полынь сушит, — заметила Наира тоном, не допускающим возражений. — Тебе нужно добавить сандал. Вот, — она протянула ему свой третий пузырёк. — Попробуй. Сархан принял пузырёк с таким выражением, с каким принимают подарок от человека, от которого не ожидал подарка. Откупорил, понюхал. Брови его чуть приподнялись. — Хорошее масло, — признал он. — Из храмовых запасов, — сказала Наира, и в голосе её мелькнула тень гордости. — Мы делаем его сами, из сандалового дерева и цветов ночной лилии. Две луны настаивается в темноте. Они заговорили о маслах для волос, ерьёзно, обстоятельно, как два мастера, обсуждающих тонкости ремесла. Наира рассказывала о нахрейнских снадобьях, о масле аргании, о мёде чёрной акации, о тайне розовой воды, которую знают только жрицы. Сархан слушал, кивал и вставлял свои степные рецепт, кобылье молоко, настой можжевельника, курдючный жир барана, при упоминании которого Наира сморщила нос. Потом Наира вдруг замолчала, вытянула из сумки шёлковую мерную ленту с мелкими узелками и протянула руку к волосам Сархана. — Можно? — спросила она и вопрос этот, после её собственного правила «не прикасаться без разрешения», был неожиданным и каким-то трогательным. Сархан кивнул. Наира осторожно приложила ленту к его волосам, от макушки до кончиков, и посчитала узелки. Потом измерила свои. И лицо её изменилось. — У тебя длиннее, — сказала она, и в голосе её прозвучало нечто, отдалённо напоминающее вселенскую несправедливость. — Я их не стригу, — сказал Сархан, и по тому, как дрогнул уголок его рта, было ясно, что он прилагает значительные усилия, чтобы не улыбнуться. — Тебе нужно их укоротить. Хотя бы вот здесь, — Наира показала ладонью, на сколько. — Концы уже сухие, видишь? Они всё равно обломаются. — Нет, — сказал Сархан. — Но послушай… — Нет. Наира поджала губы и посмотрела на Сархана с выражением человека, столкнувшегося с препятствием, которое намерена преодолеть если не сейчас, то позже. Потом они оба повернулись к Яромиру. — А теперь ты, — сказала Наира. — Что я? — насторожился Яромир. — Иди сюда, — Сархан поманил его гребнем. — Я видел, как ты расчёсываешься. Пятернёй. Это не расчёсывание, это издевательство. — У меня прямые волосы, они сами… — начал Яромир, отодвигаясь. — Само ничего не бывает, — отрезала Наира и поднялась со стула с гребнем и пузырьком масла наперевес. — Сиди. Не шевелись. Яромир, впрочем, так просто не сдался. Он уворачивался. Он отодвигался. Он говорил, что его волосы совершенно в порядке, что у них есть дела поважнее, что нужно обсудить дорогу, что корабль сам себя не найдёт. Искра, разбуженная шумом, наблюдала за происходящим с живейшим интересом. — Вот, смотри, — Наира вцепилась в одну из его золотых прядей и подняла её к свету. — Видишь? Секутся кончики. Это потому что ты сушишь их своей солнечной силой, да? Не отпирайся, я вижу. Жар вредит волосам. — Но они высыхают за минуту, — попытался защититься Яромир. — Лучше за час, но правильно, — припечатала Наира. Сархан, стоя с другой стороны, молча втёр ему в волосы несколько капель своего степного масла, и Яромир обнаружил, что сопротивляться двоим одновременно — задача непосильная даже для озарённого солнцем. Он сдался, сел на табурет и позволил им делать что хотят, время от времени взывая к здравому смыслу: — Может, мы всё-таки обсудим дорогу? Нам нужен корабль. Корабли уходят по расписанию. Мы не можем причёсываться вечно. — Можем, — сказала Наира. — Не можем, — сказал Сархан, и Яромир с облегчением понял, что хотя бы один из его спутников способен расставлять приоритеты. В конце концов они всё-таки уселись за стол, все трое, причёсанные, умытые и пахнущие маслами, и Яромир с торжеством расстелил свою карту. Наира посмотрела на неё, достала из сумки свою, свёрнутый пергамент Рашида, потрёпанный дорогой, но подробный и точный, и положила рядом. Карта Яромира была хороша для Златоборья и общих очертаний мира, но Вольные Берега на ней были обозначены схематично: россыпь островов, три названия городов, пунктирная линия морского пути. Карта Рашида, напротив, подробно описывала южные земли и морские маршруты, но обрывалась за Саймаром. Они оба посмотрели на Сархана. — А у тебя есть карта? — спросил Яромир. — Нет, — ответил Сархан, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди. — Карта не нужна. И даже мешает. — Мешает? — переспросила Наира. — Дорога сама поведёт, куда нужно, — сказал Сархан. — Всегда вела. Зачем смотреть на кожу с рисунками, когда можно слушать дорогу? — Затем, — Наира положила ладонь на карту, — что дорога не скажет тебе, где ближайший порт, сколько дней пути до следующего города и где пополнить запасы воды. Дорога — это направление, а карта — это знание. Одно без другого не работает. Сархан посмотрел на неё с уважением, к которому примешивалась привычная тень насмешки. — Хорошо сказано, маленькая госпожа. — Не называй меня маленькой госпожой, — сказала Наира. Яромир, воспользовавшись тем, что спорят не с ним, быстро заговорил: — Так вот. Нам нужно из Мираха в Саймар — это ближайший порт на Вольных Берегах. Морем дней шесть-восемь, если с попутным ветром. Из Саймара — вглубь земель, к Долине Цветения. Но путь туда неизвестен, по крайней мере, на моей карте его нет. — Он посмотрел на Наиру. — А на твоей? Наира покачала головой. — На моей тоже. Верховная жрица говорила, что дорогу к Долине Цветения невозможно нанести на карту. Она меняется. — Вот, — сказал Сархан. — Я же говорю. Дорога сама поведёт. Наира открыла рот, чтобы возразить, но закрыла его снова, потому что возразить было нечего. — Значит, — подвёл итог Яромир, — до Саймара идём по карте, а дальше по дороге. По всем трём дорогам. Он посмотрел на своих спутников, на Сархана, задумчиво перебирающего серебряные кольца для кос, и на Наиру, аккуратно складывающую карту, и улыбнулся. Трое озарённых. Три дороги. Три силы. Солнце, луна и тьма. Если бы кто-нибудь сказал ему месяц назад, что он будет сидеть за одним столом с лунным странником и жрицей ночи, обсуждая путь к цветку бессмертия, он бы рассмеялся. А сейчас это казалось правильным. — Завтра, — сказала Наира, — нужно докупить всё необходимое. У меня заканчиваются мази и снадобья, нужна тёплая одежда для морского перехода. И масло для волос. — И корабль, — добавил Яромир. — И корабль, — согласилась Наира. — Но сначала масло для волос.