Глава 12. Назир

— Сначала нужно превратить тебя в мальчика, — сказал Сархан. Он произнёс это тем же тоном, каким говорил «сначала нужно найти постоялый двор» или «сначала нужно помыть волосы», буднично, деловито, как о вещи очевидной и не требующей обсуждения. Наира замерла с гребнем в руке. — Что значит превратить? — спросила она, и в голосе её мелькнула нотка беспокойства. Жрица ночи, владеющая смертоносной силой тьмы и королевской коброй, слегка встревожилась. — Купим тебе мужскую одежду, — пояснил Сархан, как будто это всё объясняло. — Будешь мальчиком. Моим братом. — Почему мальчиком? — голос Наиры стал тонким и звенящим, — Я что, похожа на мальчика? — Она выпрямилась во весь свой невеликий рост и в чёрных глазах вспыхнула обида. — И почему твоим братом? Почему не его? — она кивнула на Яромира. Сархан посмотрел на Наиру, маленькую, черноволосую и черноглазую, потом на Яромира, высокого, золотоволосого, синеглазого, и ничего не сказал. Ему не нужно было. Яромир тоже посмотрел на них обоих и вынужден был признать, что из двоих возможных братьев Сархан действительно был более правдоподобным кандидатом. — Мы собираемся в долгое плавание, — сказал Сархан, и голос его стал серьёзным, без обычной насмешливости. — А потом путешествие по диким землям. Вольные Берега — это не Нахрейн, где имя богини защищает жриц, и не Златоборье, где каждый кланяется озарённому. Там вольные города, банды, странные культы и каждый сам за себя. Одинокая девушка — это мишень. Не потому что ты слаба, а потому что они будут думать, что ты слаба, и ты устанешь доказывать обратное. Мальчик при двух воинах — это никто, на тебя не взглянут дважды. Тебе будет легче, а нам придётся меньше драться. — Я могу себя защитить, — сказала Наира и вздёрнула подбородок. Сехра, почуяв настроение хозяйки, высунулась из-за ворота и негромко зашипела. — Моя сила смертоносна. Ты видел, на что способна тьма. — Я видел, — кивнул Сархан. — Я видел также, что ты не применила её там, внизу, в зале. Наира побледнела. — А ты готова убивать? — спросил Сархан, и вопрос этот прозвучал не как упрёк и не как насмешка, а как то, чем был на самом деле, — вопрос человека, который знает, о чём спрашивает, потому что знает ответ для самого себя, и ответ этот ему не нравится. — Я верю, что ты очень сильна. Но сила и готовность её применить — разные вещи. Там, внизу, они бы не остановились. Если бы я не вмешался, тебе пришлось бы либо убить, либо… — он не закончил. — Сможешь ли ты, когда придёт время? В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном кричат чайки и шумит далёкий порт. Наира молчала. Её лицо было неподвижным, но в глазах что-то происходило. Что-то тяжёлое, медленное, болезненное. Она вспомнила зал внизу. Спину, упёршуюся в стену. Мутные пьяные глаза. Руку, тянущуюся к вуали. И свою силу, рядом, совсем рядом, за тонкой стеной страха, которая не пришла на зов. Потом она кивнула. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна. В этих двух словах было больше мужества, чем во всех её кинжалах и заклинаниях, потому что согласиться означало признать. Признать, что мир сильнее, чем она думала. Что одной силы недостаточно. Что ей нужна помощь, не только в дороге, но и в том, чтобы научиться быть в этом мире, громком, грубом, не знающем пощады. Сархан посмотрел на неё и на мгновение, короткое, как вспышка, что-то промелькнуло в его лице. Не насмешка, не снисхождение — уважение. Он знал, чего стоит такое признание. Может быть, знал лучше, чем кто бы то ни было. — Тогда ждите, — он вскочил на ноги с той стремительностью, которая всякий раз заставала Яромира врасплох, — я скоро вернусь. Он уже был у двери, когда остановился. Обернулся. Протянул раскрытую ладонь в сторону Яромира. — Деньги, — сказал он. Яромир моргнул. Потом вздохнул, полез за пазуху, достал кошелёк и протянул Сархану. Степняк схватил кошелёк и исчез за дверью. Шаги его простучали по коридору, сбежали по лестнице и растворились в гуле постоялого двора. Яромир и Наира остались вдвоём. Они переглянулись и в их взглядах было что-то общее, что-то, чего не было прежде: товарищество людей, в равной мере не поспевающих за третьим. — Я за ним не успеваю, — вздохнула Наира. — Привыкнешь, — сказал Яромир и улыбнулся, и в улыбке его было сочувствие, тепло и тихое веселье человека, который знает: дорога только начинается. *** Сархан вернулся быстро, так быстро, что Яромир с Наирой едва успели допить чай, который Яромир заварил из остатков своих златоборских трав. Степняк ввалился в комнату с кипой свёртков и пакетов, перевязанных бечёвкой, сваленных друг на друга в таком количестве, что из-за них едва виднелась черноволосая макушка. Он сбросил всё это на кровать, обернулся к Яромиру и бросил ему кошелёк. Яромир поймал его на лету и машинально взвесил в руке. Потом нахмурился. Подбросил ещё раз. — Он, кажется, стал тяжелее, — сказал он с недоумением. — Я кое-что продал, — ответил Сархан. — Не понадобилось. Яромир уставился на него. Потом на кошелёк. Потом снова на Сархана. Попытался вспомнить, что у степняка было такого, что можно продать, при том, что вчера тот утверждал, что у него нет денег. Скользнул взглядом по серебряным украшениям в свежезаплетённых косах, кольца, подвески, нагрудная пластина, и принялся считать. Три кольца в правой косе, нет, четыре, а вчера было… сколько? Пять? Или шесть? На левой — подвеска с лунным знаком, маленький полумесяц, ещё одна подвеска, похожая на каплю… Или их было три? Он сбился, запутался, попробовал начать сначала, сбился снова и махнул рукой. Тайна серебра Сархана оставалась тайной. — Но у меня тоже есть деньги, — подала голос Наира. — Храм дал мне достаточно золота на… Но её, кажется, действительно не слышали, потому что Сархан уже разбирал свёртки, раскладывая их на кровати в одному ему понятном порядке. — Держи, — он собрал несколько свёртков в стопку и вручил их Наире. — Переодевайся. Ты разберёшься или тебе объяснить, что куда? — Я разберусь, — хмыкнула Наира, принимая свёртки, и вышла из комнаты, прижимая пакеты к груди. Дверь закрылась. Яромир повернулся к Сархану. — Ты не должен за всё платить, — сказал он, и голос его был непривычно твёрдым. — И потом — ты же взял мой кошелёк. Почему тогда не использовал? Сархан посмотрел на него. И на лице его проступило выражение человека, которого поймали, но который ничуть не раскаивается. — Я не собирался его использовать, — сказал он. — Мне было просто интересно — дашь или нет. — Что? — переспросил Яромир. — Интересно было, — повторил Сархан с безмятежностью, от которой хотелось одновременно смеяться и кидаться подушками. — Почему не дам? — Яромир ощутил, как в груди поднимается возмущение. — Что за глупые проверки! Мы попутчики, мы путешествуем вместе, конечно я дам, зачем об этом спрашивать таким способом! — Он скрестил руки на груди и выпрямился, и на лице его было выражение обиженного достоинства. — За припасы в дорогу буду платить я. И за корабль. Заранее предупреждаю. — Хорошо, — Сархан рассмеялся, и смех его был звуком, который Яромир слышал впервые за все их совместные седьмицы. И от него что-то в комнате стало легче и теплее. Яромир хотел продолжить возмущаться, из принципа, но не успел. В дверь постучали и вошла Наира. Яромир уставился на неё. Сархан прислонился к стене и скрестил руки на груди. Перед ними стоял мальчик. Вернее — Наира, но Наира, которую они знали, исчезла, как тень на рассвете, и на её месте появился стройный, ладный подросток из Саруун-ханата. Просторная рубаха навыпуск, подпоясанная расшитым поясом с серебряными бляшками, скрывала фигуру, делая её угловатой и мальчишеской. Свободные штаны из мягкой кожи, заправленные в маленькие сапожки, расшитые степным узором, аккуратные, ладно сидящие на узких ступнях. Чёрные волосы, блестящие после масел, были заплетены в одну толстую косу, как носили юноши-кочевники. На поясе, легко и привычно, устроились её парные кинжалы, и теперь они выглядели не оружием жрицы, а обычными клинками степного мальчишки. Но главным была шапочка. Круглая, расшитая бисером и мелкими серебряными монетками, с пришитой к ней тканью, закрывающей нижнюю часть лица — нос, рот, подбородок. Видны были только глаза, большие, чёрные, блестящие, и они сияли. — Спасибо, Сархан! — Наира закружилась по комнате, легко, радостно, с тем непосредственным, детским восторгом, какого ни Яромир, ни Сархан от неё не ожидали. Полы рубахи взметнулись, кинжалы тихо звякнули, монетки на шапочке зазвенели, и маленькие расшитые сапожки застучали по деревянному полу. — Мне нравится! Всё подошло, даже сапожки! Как ты это сделал? Как ты угадал размер? — Лунная сила, — улыбнулся Сархан, и улыбка его была мягче обычного. — Я рад, что тебе нравится. Сехра, привыкшая к своему месту за пазухой хозяйки, тоже, кажется, освоилась — кобра устроилась под просторной рубахой, и лишь едва заметное движение ткани на боку выдавало её присутствие. Яромир смотрел на Наиру, склонив голову набок, и на лице его боролись восхищение и сомнение. Восхищение побеждало, но сомнение не сдавалось. — Она не похожа на мальчика, — хмыкнул он наконец. — Больше на переодетую очень красивую девочку. Глаза слишком… — Он замялся, подбирая слово, не нашёл и обошёлся жестом, неопределённо обведя рукой в воздухе нечто, означающее «слишком красивые для мальчика». Потом ткнул пальцем в шапочку. — И что это за шапочка? — Это детская шапочка от дурного глаза, — ответил Сархан. — Такие носят в степи любимые младшие дети. Ткань закрывает лицо, чтобы злые духи не позарились на красоту ребёнка. Если кто спросит — мой младший брат, слабый здоровьем, вот и носит оберег. Никто в здравом уме не станет срывать шапочку от дурного глаза с чужого ребёнка — это навлечь проклятие на весь свой род. Как раз то, что нужно. Наира остановилась посреди комнаты. Она посмотрела на своё отражение в мутном зеркале на стене и замерла, разглядывая себя новую. Не жрица. Не госпожа. Мальчик. Младший брат. Кто-то, на кого не посмотрят дважды, кто-то, кого защищает не сила тьмы и не имя богини, а простая степная шапочка с бисером и серебряными монетками. И, странное дело, вместо унижения она почувствовала облегчение. Как будто вместе с храмовыми одеждами она сняла с себя что-то тяжёлое, что носила так давно, что перестала замечать. — Ну и как меня теперь зовут, старший брат? — спросила она, повернувшись к Сархану. — Назир, — сказал Сархан, подумав мгновение. — Подходит, думаю. Мой младший брат, которого я везу к морю, потому что лекари велели ему дышать морским воздухом. — Назир, — повторила Наира, пробуя имя на вкус. — Назир. Мне нравится. Она посмотрела на Яромира и на Сархана, на своих спутников, которых знала меньше суток, с которыми собиралась пересечь море и отправиться в дикие земли за цветком, который расцветает раз в тысячу лет, и под тканью шапочки, скрывающей нижнюю часть лица, улыбнулась.