Глава 14. Плавание

Утром они поднялись на «Зорянку». Яромир и Наира легко взошли по сходням, Яромир с мешком диковинок на плече и Искрой в сумке, Наира с дорожной сумкой и Сехрой за пазухой. Но Аргун стал проблемой. Серый конь остановился у сходней и отказался двигаться. Уперся всеми четырьмя копытами в причальные доски, прижал уши, раздул ноздри и уставился на узкий деревянный мостик, ведущий на палубу с выражением глубокого принципиального несогласия. Сходни покачивались на волне, ладья поскрипывала и из трюма тянуло незнакомыми запахами: смолой, сырым деревом и морской водой. Всё это Аргуну решительно не нравилось. Сархан стоял перед ним и разговаривал, тихо, терпеливо, на том языке, который существовал только между ними двоими. Он положил ладонь на морду коня, заглянул ему в тёмные глаза и говорил, говорил, ровно, мягко, без раздражения, без спешки. — Я знаю, друг. Я знаю. Ты степной конь, ты рождён для земли и ветра, а не для этих качающихся досок. Но нам нужно на ту сторону моря. Там будет снова земля, и снова дорога, и снова степь. Потерпи немного. Аргун гневно фыркнул, раздувая ноздри. — Я буду рядом, — сказал Сархан. — Большую часть времени буду с тобой, внизу. Обещаю. Конь переступил с ноги на ногу. Покосился на сходни. Снова фыркнул, уже не так гневно. Матросы «Зорянки», наблюдавшие за этой сценой с борта, переглядывались. Ждан Петрович стоял скрестив руки на груди и хмурился. Время уходило, ветер был попутный, а конь стоял, как вкопанный. Один из матросов, молодой, самоуверенный, шагнул вперёд с верёвкой: — Давай, степняк, мы его сейчас… Сархан повернул голову и посмотрел на матроса. Одного взгляда хватило. Матрос остановился, попятился и молча убрал верёвку. Сархан снова повернулся к Аргуну. Серебряный свет заструился от его ладони, скользнул по морде коня, по шее, и Аргун прикрыл глаза. Постоял так, слегка покачиваясь. Потом открыл глаза, посмотрел на хозяина долгим, тяжёлым взглядом, в котором ясно читалось: «Я делаю это только ради тебя и ты мне за это должен», и шагнул на сходни. Доски прогнулись под его весом, но он шёл, осторожно, напряжённо, выверяя каждый шаг. Сархан шёл рядом, не убирая руки с его шеи, пока они оба не оказались на палубе. Потом Сархан долго устраивал Аргуна в трюме. Стойло было и правда добротным, широким, с крепкими перегородками, но Сархан всё равно застелил его собственным одеялом, принёс свежую воду, засыпал торбу лучшим зерном из того, что купили на рынке, и простоял рядом ещё час, пока конь не успокоился и не начал жевать. Только тогда степняк поднялся на палубу, щурясь от солнца. — Ну? — спросил Яромир. — Он меня ненавидит, — вздохнул Сархан. Они отплыли с утренним приливом. Ладья медленно отошла от причала, матросы работали вёслами, выводя её из тесноты порта, а потом ветер подхватил парус, полосатая ткань надулась, затрещала, и «Зорянка» рванулась вперёд, разрезая волну носом с золочёной рысьей головой. Мирах стал отступать, сначала медленно, потом быстрее и скоро весь город превратился в бело-жёлтую полоску у кромки воды, а потом и она растворилась в дымке и вокруг осталось только море. Море было огромным. Яромир стоял у борта, смотрел и не мог оторваться. Он видел Светлицу, широкую, величественную, но Светлица была рекой, она имела берега, имела начало и конец и её можно было охватить взглядом. Море охватить было невозможно. Оно простиралось во все стороны, синее, тёмное, бесконечное, живое. Оно дышало, вздымалось и опадало, как грудь спящего великана, и ладья покачивалась на его дыхании. Солнечный свет играл на поверхности тысячью бликов, солёный ветер бил в лицо и в этом ветре была свобода другого рода, не степная, не лесная, а морская — безбрежная, бездонная, пугающая и прекрасная одновременно. Наира тоже стояла у борта, вцепившись обеими руками в планшир. Глаза её были огромными. Она видела море с холма, когда подъезжала к Мираху, но одно дело видеть издалека, и совсем другое быть посреди него, когда берегов нет и под тобой чёрная, неизведанная глубина. Сархан посмотрел на море, потом на небо, потом снова на море. — Как степь, — сказал он. — Только мокрая. Первые дни плавания были спокойными. Дул ровный попутный ветер и «Зорянка» шла резво, рассекая волну с весёлым плеском. Когда ветер ослабевал, а это случалось обычно к полудню, в самый зной, когда воздух становился густым и неподвижным, волхв Борислав поднимался с лавки, выходил на нос, поднимал руки и делал что-то, чего Яромир не мог толком разглядеть: лёгкое движение пальцев, беззвучный шёпот, и ветер возвращался, мягко, послушно наполняя парус. Волхв был ветроведом, редкий дар среди солнечных озарённых, не такой яркий, как целительство или боевая сила, но в море бесценный. Жизнь на ладье быстро обрела свой ритм. Купцы занимались своими делами — считали, спорили, проверяли товар. Охрана несла вахту. Матросы работали. А трое путников, предоставленные самим себе, нашли каждый своё занятие. Яромир нашёл подходящий чурбачок. Это был обрезок дубового бруса, забытый плотником в углу палубы, плотный, с красивой, ровной текстурой, удобно ложащийся в руку. Яромир подобрал его, осмотрел со всех сторон, повертел, прикинул и достал свёрток с инструментами. С того момента он стал почти бесполезен для общения. Он садился у борта, устраивал Искру на коленях, рысёнок дремала, свернувшись клубком, раскладывал рядом ножи, резцы и стамески и погружался в работу. Золотистая стружка летела из-под его пальцев, ветер подхватывал её и уносил за борт. Его обычно открытое и подвижное лицо становилось тихим и сосредоточенным, руки двигались уверенно, точно, словно знали сами, что делать, без участия разума. Что именно он вырезал было пока непонятно: из чурбачка медленно проступали какие-то очертания, но разглядеть их мог только сам мастер. Матросы поначалу косились, потом привыкли и перестали обращать внимание, кроме одного пожилого, с узловатыми руками, который иногда останавливался рядом и молча смотрел, как работает молодой озарённый, и на его лице было выражение тихого одобрения. Сархан не делал ничего, с тем абсолютным, бездонным мастерством, с каким степняки умеют ничего не делать. Он либо лежал на палубе, растянувшись во весь рост на свёрнутом плаще, подставив лицо солнцу, и был так неподвижен, что матросы обходили его, как обходят спящего зверя. Либо, и это было чаще, спускался в трюм и ложился на сене рядом с Аргуном. Конь переносил качку плохо, не болел, нет, но нервничал, переступал с ноги на ногу, вздрагивал от каждого резкого толчка. Присутствие Сархана рядом было единственным, что его успокаивало. Степняк лежал на сене и дремал. Аргун стоял тихо, только изредка опускал голову и обнюхивал волосы хозяина, убеждаясь, что тот на месте. Наира - Назир не могла усидеть на месте. Ладья была для неё тем же, чем был храм в детстве, лабиринтом, требующим исследования. Только храм уходил вглубь, а ладья качалась на волнах, и это делало исследование во сто крат увлекательнее. Она лазила повсюду — заглядывала в трюм, где громоздились тюки с товаром, поднималась на нос, вскарабкивалась на бочки, пытаясь увидеть дальше. Однажды маленькая фигурка в шапочке обнаружилась на полпути к вороньему гнезду — она лезла по вантам с ловкостью обезьянки, цепляясь за канаты тонкими пальцами. — Назир! — раздался голос Сархана снизу. Наира замерла, посмотрела вниз и увидела запрокинутое лицо Сархана, с выражением, в котором смешались тревога и сдержанная ярость. — Слезай, — сказал он. — Сейчас же. — Я почти добралась до… — Сейчас. Же. Наира вздохнула и послушно спустилась. Сархан ждал внизу, скрестив руки на груди, и когда она оказалась на палубе, сказал тихо, но так, что она поняла: это не обсуждается: — Без меня — никуда. С тех пор Сархану, как хорошему старшему брату, приходилось подниматься с палубы или из трюма всякий раз, когда маленький Назир отправлялся на очередную экспедицию. Он сопровождал её молча, с выражением терпеливого смирения, какое бывает у людей, взявших на себя обязательство и несущих его, даже когда хочется лечь и не двигаться. Наира показывала ему свои открытия — вот тут, если просунуть руку между досками, можно потрогать воду, вот тут в щели застряла маленькая рыбка, вот тут кто-то нацарапал ножом смешную рожицу. Сархан кивал и иногда даже улыбался. Яромир наблюдал за ними, когда поднимал голову от резьбы, и думал, что для человека, называющего себя плохим попутчиком, Сархан удивительно хорошо справляется с ролью старшего брата. На третий день море изменилось. Яромир заметил это не сразу, он был слишком увлечён чурбачком, из которого уже проступало что-то, похожее на морду зверя, но постепенно ощутил: волна стала выше, ладья начала раскачиваться сильнее, и солнце, ещё полчаса назад сиявшее с безоблачного неба, затянулось мутной дымкой. Ветер переменился. Из ровного, попутного стал порывистым, нервным, дёргающим парус то в одну сторону, то в другую. Сархан лежал на палубе, привалившись спиной к борту и казалось дремал. Яромир уже открыл рот, чтобы сказать что-то про погоду, как с неба упала чёрная тень. Кара, который всё плавание сопровождал ладью высоко в небе, редко опускаясь к хозяину, ему нравилось парить над морем, ловя восходящие потоки, спикировал вниз стремительно, почти отвесно, с криком, какого Яромир прежде от него не слышал: резким, тревожным, пронзительным. Ястреб тяжело сел Сархану на наруч , взъерошенный, с прижатыми перьями, и заговорил, быстро, возбуждённо, перескакивая с крика на щелчок клювом и обратно, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, указывая куда-то за корму, на юго-восток, туда, где горизонт потемнел и стал из синего свинцовым. Сархан слушал и лицо его менялось. — Что это он? — спросил Яромир, отложив резец. Сархан поднял голову. Глаза его были серьёзными, без тени обычной насмешливости. — На нас идёт шторм, — сказал он.