Глава 15. Шторм

Шторм приближался быстро. На юго-востоке небо почернело, будто кто-то опрокинул на горизонт ведро чернил, и эта чернота ползла к ним с пугающей скоростью, пожирая синеву, съедая солнечный свет. Впереди чёрной стены, обгоняя её, бежали волны, длинные, пологие, тяжёлые, не похожие на весёлую рябь предыдущих дней. Ладья начала раскачиваться с протяжным скрипом, и ветер, ещё минуту назад игравший с парусом, вдруг ударил с другой стороны, резко, зло, как пощёчина. Им некуда было скрыться в открытом море. Матросы знали своё дело. По крику кормчего они бросились к парусу, полосатая ткань хлопнула, забилась, как живая, и принялись спускать его, работая слаженно и быстро. Другие привязывали тюки, крепили бочки, натягивали дополнительные канаты. Купец Ждан Петрович стоял у кормы, вцепившись в планшир. Его лицо, обычно румяное и довольное, было серым. Волхв Борислав стоял на носу и пытался говорить с ветром. Но ветер не слушал. Он мог звать ветер, мог направлять его, мог усиливать и ослаблять, но усмирить настоящую бурю, рождённую далеко в открытом море, несущую в себе силу тысяч вёрст разогнанной волны, было ему не по силам. — Я не удержу, — сказал он хозяину ладьи, его голос, обычно ровный и спокойный, был хриплым. — Могу попытаться отвести худшее, но целиком — нет. Это не по моим силам, Ждан Петрович. Купец стиснул зубы и ничего не ответил. Яромир, Наира и Сархан стояли вместе у мачты, держась за канаты. Искра забилась в сумку так глубоко, что не было видно даже кончиков ушей. Сехра обвилась вокруг тела Наиры под рубахой и замерла, тугая и неподвижная, как второй пояс. Кара сидел на плече Сархана, вцепившись когтями, и нахохлился. Сархан смотрел на приближающуюся стену чёрных туч и лицо его было мрачным. — Это из-за меня, — тихо сказал он. Яромир не сразу расслышал, ветер уже ревел, срывая слова, но повернулся и увидел его глаза. Тёмные, неподвижные, обращённые внутрь. — Что? — Это из-за меня, — повторил Сархан. — Я навлёк. Шторм обрушился на них. Первая волна ударила в борт так, что ладья легла на бок, и люди покатились по палубе, хватаясь за что попало. Чёрная холодная вода хлынула через борт, заливая палубу по щиколотку. Ладья выпрямилась, содрогнувшись всем корпусом, и тут же следующая волна ударила с другой стороны. Ветер выл так, что не было слышно криков. Дождь хлестал горизонтально, стеной, и в нескольких шагах ничего не было видно. Только вода, вода сверху и снизу, вода повсюду. «Зорянка» трещала. Старые доски стонали под напором, канаты натягивались, как струны, и где-то, Яромир слышал это сквозь рёв бури, что-то лопнуло, треснуло, и раздался крик матроса. Сархан стоял у мачты, привязанный канатом, и не двигался. Глаза его были открыты, но невидящи. Он смотрел сквозь шторм, сквозь волны, сквозь всё. Его губы шевелились, повторяя одно и то же: — Это из-за меня. Это из-за меня. Это из-за… Яромир добрался до него, скользя по мокрому дереву, и схватил за плечи. Тряхнул. Сильно, обеими руками, так что голова Сархана мотнулась. — Приди в себя, лунный! — крикнул он, перекрывая рёв ветра, и его голос пробился сквозь бурю. — Слышишь меня? Приди в себя! Твоё личное несуществующее проклятие не может потопить корабль! Это шторм, просто шторм, они бывают в море, и нечего тут винить себя! Сархан не отвечал. Глаза его были пустыми. — Но вот наше бездействие — может! — Яромир тряхнул его снова. — Неужели трое озарённых не справятся с бурей? Лунные же лучше всех работают с водой! Ты сам мне это говорил! Мгновение. Два. Три. Волна ударила в борт, и ладья застонала, как раненый зверь. А потом глаза Сархана сфокусировались. Медленно, как фокусируется взгляд человека, просыпающегося от глубокого сна, — они нашли лицо Яромира, мокрое, залитое водой и зацепились за него. Что-то дрогнуло в их глубине. Что-то вернулось. — Я попробую договориться с водой, — сказал Сархан. И как всегда после принятого решения действия его были мгновенными. Он обвязал себя верёвкой, проверил, крепко ли привязан другой конец к мачте, и полез через борт. — Ты куда?! — крикнул Яромир. — Сумасшедший! Ты хоть плавать умеешь?! — Нет, конечно, — ответил Сархан и на мгновение в голосе его мелькнула тень улыбки. — Я из степи. Он перебросил ноги через борт и опустился в воду. Серебряный свет хлынул от него, мощный, ослепительный, разлившийся по чёрной воде. Сила Сархана ушла в море и он заговорил с водой. Волны вокруг ладьи начали меняться, расходиться, раздвигаться, словно невидимая рука прокладывала путь сквозь хаос. Самые страшные гребни, нависавшие над бортом чёрными стенами, обрушивались чуть в стороне, обходя ладью, и «Зорянка», всё ещё скрипящая и стонущая, перестала крениться на борт. — А я позабочусь, чтобы ладья не развалилась, — сказал Яромир. Он опустился на колени посреди палубы, прижал обе ладони к мокрым доскам и закрыл глаза. Золотая сила хлынула от него в дерево, в каждую доску, в каждый шпангоут, в каждый гвоздь, и дерево откликнулось. Оно вспомнило, что было дубом, живым, могучим, растущим на берегу реки, с корнями, уходящими глубоко в землю, и с кроной, качающейся на ветру. Золотой свет побежал по доскам, как сок по жилам, и ладья ожила. Там, где лопалась обшивка из щелей полезли молодые ветви, тонкие, гибкие, зелёные, и оплели повреждённые доски, стянули их, скрепили живой хваткой, крепче любого железа. Сами доски начали срастаться, края трещин сходились, как края раны, и кое-где по бортам проклюнулись крохотные резные листья, дубовые, с зубчатыми краями, свежие и зелёные, блестящие от воды. Матросы, увидевшие это, застыли с открытыми ртами. Один сотворил солнечный знак. Другой сел на палубу и закрыл лицо руками. — А я договорюсь со звёздами, — сказала Наира. Яромир повернул голову. Маленькая фигурка в мокрой насквозь степной одежде стояла на корме, прямая, тонкая, как свеча на ветру, её руки были подняты к небу. К чёрному, беспросветному небу, затянутому тучами, сквозь которые не пробивался ни единый луч. — Всё равно на большее моя сила в этой беде не способна, — голос её был ровным и спокойным. — Тьма не остановит воду и не скрепит дерево. Но тьма говорит со звёздами. А звёзды знают путь. Она подняла руки выше, и тьма хлынула от её ладоней вверх, к тучам, сквозь тучи, и Яромир, задрав голову, увидел невозможное. Звёзды. Сквозь ливень, сквозь чёрные тучи, сквозь стену воды вспыхнули звёзды. Те, что были нужны, те, что указывали путь. Они горели ярко и ровно, каждая на своём месте, непоколебимые, неподвластные шторму. Кормчий, вцепившийся в руль, увидел их и закричал от облегчения, потому что теперь он знал, куда вести корабль. Шторм стихал. Медленно, нехотя, как зверь, которому не дали добычу. Волны опадали, ветер терял силу, тучи расползались, обнажая клочки бледного, вымытого неба. «Зорянка» выпрямилась, перестала стонать и шла ровно, пусть и тяжело, покачиваясь на длинной пологой зыби. Все были живы. Товары целы, не считая нескольких подмоченных тюков. Ладья цела, хотя и выглядела теперь… необычно. Матросы и купцы ходили по палубе и с молчаливым изумлением рассматривали молодые ветви, оплетавшие борта, зелёные листья, проклюнувшиеся из дубовых досок, свежие побеги, стянувшие трещины. Один матрос клялся, что видел жёлудь. — Это, — сказал Ждан Петрович, потрогав дубовый листок на борту толстым пальцем, — это мне снится, или… — Не снится, — сказал волхв Борислав, и на лице его было выражение человека, увидевшего чудо. — Ладья жива. По-настоящему жива. Я такого за сорок лет не видел. Яромир бросился к борту. Сархан висел на верёвке, по пояс в воде, вцепившись одной рукой в канат. Лицо его было серым от истощения и мокрые чёрные волосы облепили голову. Серебряное сияние вокруг него угасло и он держался на одном упрямстве. — Руку! — крикнул Яромир и перегнулся через борт. Сархан поднял голову. Посмотрел на протянутую руку. И медленно, с усилием, словно каждое движение давалось ему через боль, протянул свою. Яромир схватил его за запястье и потянул вверх. Подбежал матрос, второй, вместе они перевалили Сархана через борт и уложили на палубу. Степняк лежал, тяжело дыша, и с него ручьями стекала вода. С правой руки, вместе с водой, текла кровь. Яромир увидел это не сразу. Вода была повсюду и красное смешивалось с солёным. Но потом взгляд его упал на правую ладонь Сархана и он похолодел. Глубокий порез шёл наискось через всю ладонь, от основания большого пальца до запястья, рваный, с вывернутыми краями, и кровь хлестала из него толчками, ярко-алая, густая. — Покажи руку, — сказал Яромир, опускаясь на колени рядом. Но Сархан не слушал. Он уже вставал, шатаясь, хватаясь здоровой рукой за борт, глаза его были дикими. — Аргун, — выдохнул он. — Аргун… И бросился к трюму. Мокрый, окровавленный, едва держащийся на ногах, по скользкой палубе, к люку, вниз по лестнице, в темноту. — Куда он?! — Наира метнулась следом, но Яромир уже шёл за Сарханом. — Проверить Аргуна конечно, — сказал он на ходу. — Пойдём, нужно проверить, что этот сумасшедший с собой сделал. Они спустились в трюм. Там было темно, сыро, пахло мокрым деревом и сеном. Аргун стоял в своём стойле, живой, невредимый, мокрый от пота, с раздувающимися ноздрями, но целый. Он дрожал мелкой, нервной дрожью. Сархан обнимал его. Стоял, прижавшись лицом к серой шее, обхватив её обеими руками и говорил что-то тихо, бессвязно, на своём языке. Яромир разобрал только: «Прости… прости… живой… прости…» С правой руки Сархана на сено стекала кровь. Много крови. Слишком много. — Останови кровь, — сказал Яромир. Голос его был спокойным и ровным. — Потом делай что хочешь. — Не хочу, — ответил Сархан, не поворачивая головы. Слово упало в полумрак трюма, как камень в колодец. Яромир замер. Наира, стоявшая за его спиной, тихо вздохнула. — Ты умрёшь, — сказал Яромир, голос его дрогнул, хотя он изо всех сил старался этого не допустить. — Просто истечёшь кровью и быстро. Рана глубокая, она задела жилу. Если не остановить… — Умру или не умру — как дорога решит, — ответил Сархан, и в голосе его была пустота. Та самая пустота, которую Яромир слышал в ночь у колодца, когда Сархан говорил: «Я проклят». Безразличие человека, переставшего считать собственную жизнь чем-то стоящим. — Я на твоей дороге, — сказал Яромир, шагнул ближе и посмотрел Сархану в глаза. — Я на твоей дороге, Сархан. И не собираюсь смотреть на самоубийство. Дай руку. Усмири свою силу. Я заживлю рану. — Не хочу, — повторил Сархан. Яромир стиснул зубы. Он знал, если Сархан не усмирит серебряную силу, которая инстинктивно отторгала чужое вмешательство, золотой свет не сможет войти в рану. Он мог попытаться, как тогда, ночью, но столкновение двух сил в ослабленном теле могло убить вернее, чем любая рана. — Наира, — сказал Яромир, не отводя взгляда от Сархана, голос его был тяжёлым от бессилия. — Сделай что-нибудь. Потому что иначе мне придётся с ним драться, а я не хочу. Но буду. Наира обошла Яромира и встала рядом с Сарханом. Она была маленькой, мокрой, в измятой одежде мальчишки из Саруун-ханата, с выбившимися из косы прядями, шапочка от дурного глаза сбилась набок. Но руки её не дрожали. — Старший брат, — сказала она тихо. Голос её был мягким, тёплым. Голосом младшей сестры, обращающейся к тому, кто ей дорог. — Прошу тебя. Она коснулась его руки. — Прошу тебя. Выпей. Она протянула ему маленький пузырёк из тёмного стекла, один из тех, что лежали в её дорожной сумке, из храмовых запасов. Сархан посмотрел на неё. На пузырёк. На её глаза, чёрные, блестящие, полные чего-то, чему он не знал названия. И выпил. Одним глотком, не спрашивая, что внутри. — Держи его, — быстро сказала Наира Яромиру. — Это очень сильное снотворное. Он уснёт через… Она не договорила. Глаза Сархана закрылись мгновенно, тело обмякло и он начал заваливаться набок. Яромир подхватил его, не дав упасть, и осторожно уложил на сено рядом с Аргуном. Конь опустил голову и обнюхал лицо хозяина. Яромир погладил его по морде, успокаивая. — Он в порядке, Аргун. Спит. Всё хорошо. А потом взял безвольную правую руку Сархана в свои ладони и принялся за работу. Серебряная сила, обычно настороженная и отторгающая, спала вместе с хозяином. Золотой свет вошёл в рану легко, беспрепятственно. Яромир работал быстро: остановил кровь, свёл края пореза, запустил заживление. — Очень хорошее снотворное, — сказал он, не поднимая головы. — Его сила совсем не мешает мне работать. Что ты ему дала? — Настой чёрного лотоса, — ответила Наира. — Храмовый рецепт. Мы используем его перед сложными ритуалами, когда нужно, чтобы тело спало, а сила не сопротивлялась. — Он будет спать долго? — До утра, — сказала Наира. — Может, дольше. Он ослаблен. Яромир закончил работу, осторожно положил руку Сархана, перевязанную чистой тканью, на сено и выпрямился. Посмотрел на спящего степняка, бледного, с тёмными кругами под глазами, с мокрыми волосами, разметавшимися по сену, и что-то тяжёлое сжалось у него в груди. — Наира, — сказал он, — присмотришь за своим сумасшедшим старшим братом? Мне нужно наверх, посмотреть, кому на ладье нужна помощь. — Конечно присмотрю, — кивнула Наира. Она села на сено рядом с Сарханом, подтянула колени к груди и положила руку ему на лоб. Сехра выскользнула из-за пазухи и свернулась кольцом у его бока, как тёплый, живой щит. Аргун стоял над ними обоими, опустив голову. Яромир поднялся по лестнице на палубу, щурясь от света. Солнце уже пробивалось сквозь рваные тучи, мокрые доски блестели и на бортах «Зорянки» шелестели мокрые зелёные дубовые листья.