Глава 16. После шторма

Яромир работал не покладая рук. Он обходил ладью от носа до кормы, от палубы до трюма, и золотой свет не угасал в его ладонях. Раненых было немного, матросы своё дело знали и привязались крепко, но без увечий не обошлось. У одного была рассечена голова упавшим блоком, у другого сломано запястье, третий, самый молодой, тот что хотел вести Аргуна на верёвке, получил доской по рёбрам и лежал скрючившись у борта, хватая ртом воздух. Яромир садился рядом с каждым, клал руки на рану и работал. Рассечённая кожа сходилась, кости срастались, боль отступала. Матросы смотрели на него снизу вверх с тем выражением, какое бывает у людей, встретивших чудо. Потом он проверил ладью каждую доску, каждый шов, пуская золотую силу в дерево и слушая его ответ, как лекарь слушает дыхание больного. Течей не было. Молодые ветви и листья, проросшие во время шторма, крепко держали корпус. Дерево было живым, тёплым, здоровым. Благодарности сыпались на него со всех сторон. Купец Ждан Петрович тряс ему руку и бормотал что-то про то, что озарённый на корабле — это лучше любой охраны. Матросы кланялись. Волхв Борислав молча положил руку ему на плечо и сжал и Яромир почувствовал в этом жесте больше, чем в любых словах. Он отбился от всех и наконец спустился в трюм. Сархан всё ещё спал. Он лежал на сене, бледный, осунувшийся, с тёмными полукружиями под глазами, но дышал ровно и глубоко. Наира сидела рядом с ним на сене, поджав ноги, и нежно гладила его по волосам. Лицо её было задумчивым и мягким. Она не услышала его шагов, и Яромир на мгновение остановился у лестницы, не решаясь нарушить эту тишину. — Извини, — тихо сказал он, подходя. — Я оставил вас мокрыми. Прости, сразу не подумал. Сейчас высушу. Он легко коснулся плеча Наиры, потом осторожно, стараясь не разбудить, положил ладонь на грудь Сархана. Солнечный ветер прошёлся по их одежде и влага испарилась мгновенно. Одежда стала сухой и тёплой, словно пролежала целый день на солнце. — Спасибо, Яромир, — сказала Наира. — Ты очень добрый. И сильный. И всё умеешь. — А ещё я очень голодный, — сказал Яромир и улыбнулся. — И ты наверное тоже. Наира кивнула. Она не ела с утра и сейчас, когда страх и напряжение отпустили, голод навалился с такой силой, что в животе заурчало. Яромир достал из своего тюка сухие припасы, вяленое мясо, лепёшки, горсть сушёного инжира, и разделил всё поровну. Они сидели на сене в полумраке трюма, рядом со спящим Сарханом и стоящим над ними Аргуном, и ели молча, запивая водой из фляги. Искра вылезла из сумки, осмотрелась, принюхалась к вяленому мясу и требовательно мяукнула. Яромир отдал ей кусок. Сехра, свернувшаяся у бока Сархана, тоже подняла голову, и Наира отщипнула для неё тонкий ломтик. Некоторое время все четверо жевали в полной тишине и только Аргун вздыхал над ними и переступал копытами. Потом у Сархана начался кошмар. Он метался на сене, его бледное осунувшееся лицо исказилось. Губы шевелились, из горла рвались бессвязные, рваные слова и руки хватали воздух. Наира отдёрнула руку от его волос и испуганно посмотрела на Яромира. Яромир замер. Он знал этот кошмар. Но сейчас Сархан был ослаблен, ранен, опоен снотворным, и Яромир не знал, что хуже — будить его силой, рискуя столкновением золотого и серебряного в измотанном теле, или позволить кошмару идти своим чередом. Он уже протянул руку, уже собрался позвать по имени, как вдруг Сархан сел. Рывком, мгновенно, из глубокого сна — в полное бодрствование, с дикими расширенными глазами, с руками, лихорадочно ощупывающими собственные волосы. Пальцы его бегали по косам, перебирая украшения — кольцо, подвеска, полумесяц, кольцо, подвеска… — Она пропала, — выдохнул он. Голос его был хриплым. — Она пропала. — Что пропало? — Наира наклонилась к нему, пытаясь поймать его взгляд. — Птичка, — сказал Сархан и его пальцы снова пробежали по косам. — Серебряная птичка. Её нет. Она была здесь, на третьей косе и её нет. — Наверное упала в море, — сказал Яромир мягко, как говорят с человеком в горячке. — Во время шторма. Когда ты висел за бортом, она могла… — Я должен её найти. Сархан вскочил. Яромир не успел даже протянуть руку — степняк уже был на ногах, уже бежал к лестнице и его босые ноги стучали по ступеням. — Стой! — Яромир бросился за ним. — Ты куда?! Как ты собираешься искать её в море?! Но Сархан не стал объяснять. Он вылетел на палубу, пробежал к борту и прежде чем кто-либо успел его остановить обвязался верёвкой и снова перемахнул через планшир. — Опять! — выдохнул Яромир, вцепившись в борт. Сархан висел на верёвке, по пояс в тёмной воде. Серебряная сила хлынула от него во все стороны тонкими, длинными лучами, расходящимися веером, как пальцы раскрытой ладони. Десятки серебряных лучей, пронзающих тёмную воду, уходящих в глубину и в стороны, шарящих, ищущих, ощупывающих каждую волну. Сархан закрыл глаза, лицо его было лицом слепого, читающего мир кончиками пальцев. Яромир стоял у борта, держа верёвку, и молился: пусть найдёт, пусть найдёт, пусть найдёт, потому что если не найдёт, он не знал, что будет. Наира поднялась на палубу и молча встала рядом. Время тянулось. Минута, две, пять. Серебряные лучи дрожали в воде. Сархан не двигался, лицо его было неподвижным. А потом один из лучей дрогнул. Натянулся. И начал возвращаться. Медленно, осторожно, как рыбак тянет леску с драгоценной добычей. Серебряный свет полз обратно к Сархану по поверхности воды сквозь волны и нёс в себе что-то. Серебряная птичка легла в раскрытую ладонь Сархана. Крохотная, тонкой ковки, с распахнутыми крыльями и поднятой головой. Степная ласточка, узнал Яромир, символ дома и возвращения. Яромир перегнулся через борт и протянул обе руки. Он с трудом вытащил Сархана на палубу, потому что степняк был мокрым и обессиленным. С правой руки Сархана снова капала кровь. Рана, заживлённая всего несколько часов назад, открылась, но он не замечал. Он стоял на палубе, босой, мокрый, с чёрными волосами, прилипшими к лицу, и плакал. Слёзы текли по его смуглым щекам, смешиваясь с морской водой, он прижимал крохотную серебряную птичку к груди обеими руками и повторял: — Она нашлась. Она нашлась. — Хорошо, — сказал Яромир, его голос был мягким и ровным, как у человека, говорящего с ребёнком, проснувшимся от страшного сна. — Я рад, что она нашлась. Очень рад. А теперь давай я тебя высушу. И перевяжу руку. Ладно? Сархан посмотрел на него мокрыми, красными, опухшими глазами и кивнул. Позволил увести себя. Позволил высушить тёплым золотым ветром. Позволил перевязать руку. Яромир работал молча, стягивая края раны, вливая золотой свет в повреждённые жилы, и думал, что если этот человек ещё раз полезет за борт, он лично привяжет его к мачте. А потом Сархан сел на палубу, у мачты, и расплёл косы. Яромир и Наира, молча стоявшие рядом, наблюдали. Чёрные волосы рассыпались по плечам, серебряные украшения ложились на палубу одно за другим — кольца, подвески, полумесяцы, пластинки с гравировкой, маленькие бусины. Целая горсть. Сархан разложил их перед собой, как раскладывают священные предметы для ритуала. Потом достал свой пузырёк с маслом, побрызгал гребень и начал медленно расчёсываться, прядь за прядью. Яромир увидел, как от его пальцев потёк серебряный свет, скользя по волосам, очищая, высушивая, наполняя каждую прядь мягким лунным сиянием. Вот, подумал Яромир. Вот как он моет волосы лунным светом. Потом Сархан причесал волосы и начал заплетать. Он плёл косы молча, с закрытыми глазами, его пальцы двигались уверенно и точно. И на каждую косу он нанизывал свои украшения — одно за другим, в определённом порядке, который знал только он. Кольцо. Подвеска. Полумесяц. Кольцо. И на третью косу, справа — маленькую серебряную птичку с распахнутыми крыльями. Когда он закончил, то сидел ещё некоторое время неподвижно, опустив голову. Потом лёг на палубу, свернулся на боку подтянув колени к груди и уснул. Яромир снял свой плащ и укрыл его. Они с Наирой отошли к борту и сели рядом, глядя на тёмное море, по которому ещё бежала длинная, пологая зыбь — последний след шторма. — Я кое-что понял, — тихо сказал Яромир. — Для него имеют значение только волосы и вот эти все украшения. Только это. Больше ничего — ни деньги, ни вещи, ни даже собственная жизнь. Но вот птичка упала в море и он полез за ней, не задумываясь. Как за живым существом. Только я всё равно не понимаю, что это значит. Наира молчала некоторое время. Потом заговорила, подбирая слова, глядя не на Яромира, а на море. — Я читала одну книгу в храме Ночи. Очень глупую книгу. Романтичную, с бесконечными страданиями и возвышенными речами, — она чуть поморщилась. — Нахрейнского автора, который писал о степных народах. Там был один герой. Воин из Саруун-ханата. Он мстил за свою семью, за убитых родных. И пока месть не свершилась, он носил в волосах украшения всех погибших. Каждого. По одному. Кольцо отца, подвеску матери, браслет брата. Носил, пока не нашёл убийц и не расправился с ними. А потом снял украшения, похоронил их, обрил голову и начал жизнь заново. — Если такой обычай действительно существует, — продолжала она ещё тише, — то это очень похоже. Часть украшений в его волосах женские. Тонкая ковка, мелкий узор. Мужчины в степи такого не носят, я видела степняков на рынке в Мирахе, их украшения грубее. Эта птичка, которую он искал, степная ласточка. Символ дома. Женское украшение, свадебное, может быть, или материнское. — Похоже, — задумчиво кивнул Яромир. — Значит, он ещё не отомстил. Они помолчали. Море шумело у бортов «Зорянки» и дубовые листья на бортах шелестели, как шелестят листья в живом лесу. Сархан спал на палубе, укрытый плащом Яромира, и серебряные украшения в его свежезаплетённых косах тихо позвякивали при каждом покачивании ладьи. — Или не может, — тихо сказала Наира. Яромир посмотрел на неё. Наира смотрела на спящего Сархана, и в чёрных глазах её было что-то, чего Яромир прежде не видел, — понимание. Глубокое, тёмное, как вода в храмовом колодце. — Или не может, — повторил Яромир. Они больше не говорили. Сидели рядом у борта и смотрели, как из-за туч медленно выплывают звёзды. Море серебрилось под ними, ладья шла вперёд, к Вольным Берегам. *** Сархан проснулся под утро. Небо над ним было жемчужно-серым, каким оно бывает в последний час перед рассветом, когда звёзды уже угасли, а солнце ещё не решилось выйти. Ладья покачивалась мерно и тихо, как колыбель, доски палубы под спиной были сухими и тёплыми, пахло морем, дубовыми листьями и чем-то ещё — тёплым, живым, знакомым. Он лежал неподвижно, не открывая глаз, и пытался понять, где кончается сон и начинается явь. Тело болело и правая рука пульсировала под повязкой, во рту был горький привкус храмового снотворного. Но боль была привычной, он умел с ней жить, а вот другое — другое было непривычным. С одной стороны от него, привалившись спиной к мачте и свесив голову на грудь, спал Яромир. Золотые волосы упали на лицо, рот был приоткрыт и он тихо, мерно посапывал. Искра свернулась у него на коленях и тоже спала. С другой стороны… Сархан повернул голову и замер. Наира лежала рядом с ним. Она обняла его, обхватив тонкой рукой, и положила голову ему на грудь, устроившись в ложбинке между плечом и шеей. Чёрные волосы, выбившиеся из косы, рассыпались по его рубахе. Шапочка от дурного глаза лежала рядом на палубе, лицо Наиры было открытым, незащищённым, таким, каким он видел его лишь дважды: за ужином на постоялом дворе и сейчас. Дыхание её было ровным и лёгким, губы чуть приоткрыты, длинные, тёмные ресницы лежали на щеках тенями. Ей, судя по всему, было удобно. И ничуть не заботило, что она спит в обнимку с мужчиной, которого знает меньше седьмицы. Та самая Наира, которая при первой встрече шипела: «Только попробуй ещё раз ко мне прикоснуться — прокляну». Та самая, которая поставила условием: «Никто не прикасается ко мне без моего разрешения. Никогда». Она лежала, обняв его, и спала так крепко и спокойно, как, может быть, не спала с тех пор, как покинула храм. Сархан смотрел на неё и не двигался, боясь разбудить. И думал. Он думал о том, как скажет им обоим, что они не могут путешествовать вместе. Подбирал слова, выстраивал фразы. Он скажет, что от него одни проблемы и неприятности. Что шторм, может быть, был из-за него и следующий раз им может повезти меньше. Что его кошмары — не просто дурные сны, а нечто большее, нечто, что он носит в себе, как носят болезнь, заразную и неизлечимую. Что Яромир уже дважды рисковал жизнью, вытаскивая его из воды. Что Наира опоила его снотворным, потому что он отказывался жить. Пусть это будут только его неприятности. Его боль, его дорога, его проклятие, настоящее или выдуманное, какая разница, если результат один. А Наира и Яромир смогут спокойно продолжить путь вдвоём. Они подходят друг другу и без него им будет лучше. Легче. Безопаснее. Он скажет это. Твёрдо и спокойно. И уйдёт. Наира проснулась под его взглядом. Просто открыла глаза, как открывают их люди, привыкшие чувствовать чужое внимание. Чёрные сонные глаза встретились с тёмными глазами Сархана. Она не отпрянула. Сархан ждал этого. Ждал, что она дёрнется, отдёрнет руку, покраснеет, может быть, вспомнит своё собственное правило и разозлится. Но она не сделала ничего из этого. Просто спокойно посмотрела на него снизу вверх, без тени смущения, и улыбнулась. — Как ты, старший брат? — спросила она, голос её был хриплым от сна и мягким. Сархан молчал мгновение. Он собирался с духом. Фразы, выстроенные в голове, стояли готовые ровным рядом. — Прости, — сказал он, голос его был тихим и ровным, — но я не смогу выполнить своё обещание. Наира не шевельнулась. Рука её по-прежнему лежала у него на груди. — Ты же видишь, — продолжал он, глядя не на неё, а в бледное утреннее небо. — Со мной лучше не оставаться. Я чуть не погубил всех вчера. Когда мы приплывём, я дальше отправлюсь один. А вы с Яромиром сможете спокойно продолжить путь вместе. Наира сказала: — Нет. Одно слово. Короткое, тихое, абсолютное. — Так не пойдёт, — продолжала она, голос её окреп и в нём появилось что-то от прежней Наиры, что ставила условия и не терпела возражений. Но было и другое, то, чего раньше не было. Тепло. — Ты обещал быть моим старшим братом. И мне понравилось. У меня раньше были только сёстры в храме, много сестёр, и я любила их, но сёстры — это другое. Ты — другое. Так что я тебя не отпускаю. Сархан повернул голову и посмотрел на неё. — Да и Яромир тоже не согласится, — добавила Наира. — Ты что, думаешь, что просто скажешь ему «я ухожу» и он тебя отпустит? Ты его знаешь. Он пойдёт за тобой. Он всегда идёт за тобой. — Ты не понимаешь, — вздохнул Сархан, но в этих словах не было прежней убеждённости. Была усталость. Усталость человека, строящего стену, которую разбирают быстрее, чем он кладёт кирпичи. — Я понимаю достаточно, — сказала Наира, голос её стал тихим и серьёзным. — Достаточно, чтобы понять: одному тебе лучше не будет. Хуже будет. Гораздо хуже. Да и нам тоже. Так что смирись, старший брат. Мы путешествуем вместе. Сархан смотрел на неё. На её серьёзное лицо с огромными чёрными глазами, в которых не было ни жалости, ни страха. Было другое — та непреклонная, спокойная уверенность, с какой жрица ночи произносит волю богини. С дорогой не спорят. Он хотел возразить. Хотел сказать что-то, про проклятие, про кошмары, про кровь на руке и серебряную птичку в волосах, но слова не шли. Они застряли где-то в горле и вместо них пришло другое — горячее, солёное, то, что он не позволял себе чувствовать очень давно. Он не ответил. Просто закрыл глаза. Наира не убрала руку с его груди. — А, что, уже утро? — раздался голос Яромира. Он проснулся, как всегда разом, без перехода от сна к бодрствованию, сел, протёр глаза, зевнул, огляделся. Увидел Сархана, лежащего с закрытыми глазами. Наиру, сидящую рядом. Тихое бледное небо, розовеющее на востоке. — Вроде бы, — ответила Наира, убирая руку и садясь прямо. Она подобрала шапочку, отряхнула её и надела. Жрица ночи исчезла. Назир вернулся. — Так что давай готовить завтрак, а то мы вчера ели неизвестно что, а Сархан вообще ничего. — И то верно, — сказал Яромир, поднимаясь на ноги и потягиваясь так, что хрустнули суставы. Искра, сброшенная с колен, недовольно мяукнула и полезла обратно в сумку. — Я видел у матросов кухонный очаг на корме. Попрошу котелок, сварю кашу. Сархан, ты кашу будешь? Сархан открыл глаза. Посмотрел на Яромира — на его золотые волосы, на синие глаза, на улыбку, такую же ясную и неизбежную, как восход солнца. — Буду, — сказал он. И сел, потёр лицо здоровой рукой, посмотрел на свою правую перевязанную ладонь. Наира протянула ему флягу с водой. Сархан взял, пил долго, жадно. Потом вернул флягу, пальцы их соприкоснулись на мгновение, не дольше, и Наира не отдёрнула руку. Яромир уже гремел котелком где-то на корме и его бодрый голос доносился сквозь утренний воздух. Чайки кричали над мачтами и солнце медленно, торжественно поднималось из моря, заливая палубу «Зорянки» тёплым золотым светом от которого дубовые листья на бортах засияли. Сархан сидел на палубе, привалившись спиной к мачте, и смотрел на восход. Серебряная птичка в его косах ловила первые лучи и тихо блестела. Он никуда не уйдёт.