Глава 17. Окончание плавания

Дальше плавание проходило без особых происшествий. Море успокоилось и «Зорянка» шла ровно, мерно покачиваясь на длинной пологой волне. Полосатый парус был туго натянут попутным ветром, которому волхв Борислав лишь изредка помогал, легким движением пальцев подправляя направление. Дни потянулись один за другим, похожие друг на друга, как бусины на нитке. Каждый был наполнен тем особенным, морским покоем, какой наступает после пережитой опасности, когда все живы, корабль цел и впереди ещё достаточно пути, чтобы отдышаться. Все на ладье относились к трём озарённым с глубоким, почти благоговейным уважением. Матросы, народ суеверный и памятливый, не забыли ни ожившего дерева, ни звёзд сквозь тучи, ни серебряного света, расчищавшего путь сквозь волны. Они величали их спасителями. Яромиру несли лучшие куски за обедом. Перед маленьким Назиром расступались на узкой палубе. А Сархана обходили стороной, не из страха, а из того инстинктивного почтения, с каким обходят спящего льва, понимая, что будить его незачем, а беспокоить себе дороже. Сархан большую часть времени не делал ничего. Он спускался в трюм, кормил Аргуна зерном из мешка, менял воду в поилке, чистил его скребком, расчёсывал серую гриву, проверял копыта. Аргун за дни плавания смирился с качкой и стоял в стойле спокойно, лишь время от времени тяжело вздыхая. Остальное время Сархан дремал. Или на палубе, растянувшись в тени паруса, подставив лицо солнцу, с Карой, сидящим на бухте каната рядом. Или в трюме, на сене, рядом с Аргуном, привалившись к тёплому боку коня, как делал это в степи. Никто к нему не приставал. Наира и Яромир относились к его молчанию и сну как к чему-то само собой разумеющемуся, как относятся к тому, что солнце встаёт утром, а луна ночью. Сархану нужно спать — значит, Сархан спит. Сархану не хочется говорить — значит, Сархан молчит. Они не тормошили его, не вытаскивали из трюма, не пытались развлечь или расшевелить. Но Наира не была бы Наирой, если бы не нашла способ. Она перестала лазить по кораблю. Не потому что ей расхотелось, а потому что каждый раз, когда она направлялась к вантам или к носу ладьи, Сархан открывал один глаз, вздыхал и начинал подниматься, и Наира видела, как ему тяжело, как каждое движение даётся ему через силу, и совесть не позволяла ей заставлять его за ней бегать. Вместо этого она подсаживалась к нему и говорила: — Расскажи мне сказку, старший брат. В первый раз Сархан посмотрел на неё с удивлением. Во второй — с усмешкой. В третий — просто закрыл глаза и начал рассказывать. Он рассказывал на наречии степей, протяжном, мелодичном, непохожем ни на чеканный язык Златоборья, ни на мягкую певучесть Нахрейна. Наира понимала не всё, степное наречие она знала хуже, чем язык Златоборья, но Сархан говорил медленно, подбирая слова, и незнакомые заменял знакомыми, и голос его, тихий, ровный, с чуть хриплой ноткой, нёс в себе что-то большее, чем слова. Он нёс степь. Запах полыни, шёпот ковыля, бескрайний горизонт, звёздное небо, низко висящее над землёй. Сказки его были странными. Не такими, какие рассказывали в храме Ночи, торжественными, назидательными, полными мудрости богини и уроков для послушных жриц. И не такими, какие Яромир знал из златоборских книг, светлыми, добрыми, с непременной победой добра над злом. Сказки Сархана были другими. В них не было морали. В них не всегда побеждало добро. В них была степь, огромная, равнодушная, прекрасная, и люди в ней, маленькие и упрямые, бросающие вызов ветру и звёздам. Он рассказывал про богиню Луну, которая каждую ночь выходила на небо и плакала серебряными слезами по своему возлюбленному, превращённому в созвездие. Слёзы её падали на землю и становились росой. Степные кони пили эту росу и обретали крылья, но только на одну ночь, до рассвета. Рассказывал про небесных всадников, воинов, павших в бою с такой храбростью, что сама луна забирала их к себе и превращала в звёзды. По ночам они скакали по небу на серебряных конях. И если прислушаться в безветренную ночь, можно услышать далёкий-далёкий стук копыт. Рассказывал про волшебных птиц, огромных, белых, с размахом крыльев от горизонта до горизонта, которые прилетали раз в сто лет и несли на спинах целые города. Кто успевал вскочить на птицу, попадал в эти города и жил там вечно, а кто не успевал, тот стоял, запрокинув голову, и смотрел, как тень огромных крыльев скользит по степи. Рассказывал про странника, застигнутого песчаной бурей на границе степи и пустыни, который нашёл укрытие в пещере и встретил там старика, игравшего на домбре, и старик сказал: «Я играю эту мелодию тысячу лет, и когда доиграю — мир закончится, но я всё время забываю последнюю ноту». И странник просидел с ним всю ночь, слушая, и к утру понял, что последняя нота — это тишина. Он знал их множество. А может быть, придумывал на ходу, Наира не могла понять и спрашивать не хотела, потому что это было неважно. Важен был голос — тихий, ровный, пахнущий степью и полынью, и то, как он менялся, когда Сархан забывался: становился мягче, теплее, и в нём проступало что-то нежное, спрятанное глубоко под привычной сдержанностью, как родник под камнем. Яромир подсаживался слушать. Он пришёл со своим чурбачком и инструментами. Просто сел рядом, не спрашивая разрешения, и принялся резать, слушая вполуха. Но через некоторое время руки его замедлились, потом остановились, и он сидел неподвижно, забыв про резец, и слушал с приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами, как слушают дети. Потом к ним подсел один из стражников, немолодой, молчаливый, с сабельным шрамом через всю щёку. Он сел чуть поодаль, делая вид, что чинит ремень на сапоге, но руки его давно перестали двигаться, и он слушал. Его суровое, замкнутое лицо, лицо человека, повидавшего слишком много, медленно разглаживалось. Потом их было уже шестеро. Купец Ждан Петрович, делавший вид, что просто вышел подышать воздухом. Его помощник, сидевший на бочке с видом глубокой задумчивости. Двое свободных от вахты матросов. И даже волхв Борислав, стоявший чуть поодаль, у борта, и слушавший с тем особенным, внимательным выражением, какое бывает у людей, встречающих в чужой мудрости отражение своей. Сархан сидел с прикрытыми глазами и рассказывал сказки. Голос его плыл над палубой, тихий, мерный, как шум волн. Серебряные украшения в его косах тихо позвякивали при каждом покачивании ладьи и маленькая птичка на третьей косе ловила солнечный свет. Наира сидела рядом, подперев подбородок ладонью, и её чёрные глаза над тканью шапочки блестели. Яромир резал дерево и из чурбачка уже проступала фигура, но он никому не показывал, пряча работу в складках плаща. Искра спала. Кара сидел на мачте и смотрел вниз. Аргун в трюме жевал сено и вздыхал. И ладья шла вперёд. На седьмой день, ранним утром, когда солнце ещё только поднималось из моря и воздух был свежим и прозрачным, один из матросов на верхушке мачты вдруг закричал. Яромир, дремавший на палубе у борта, вскинул голову. Наира, сидевшая рядом с прикрытыми глазами, открыла их мгновенно. Сархан, лежавший в тени паруса, не пошевелился, только дрогнули ресницы. — Земля! — кричал матрос сверху. — Земля по правому борту! Яромир вскочил и бросился к борту. Наира за ним, придерживая на голове шапочку, потому что ветер трепал её и грозил сорвать. Сархан поднялся, потянулся, как кот, расправил плечи, и подошёл к ним неторопливо, спокойно, словно не было ничего особенного в том, что показалась земля, к которой они шли так долго. И они увидели. На горизонте, ещё далеко, ещё едва различимая в утренней дымке, проступала тёмная полоска. Неровная, изрезанная, зелёная — совсем не такая, как берега, которые они знали. Зелень была яркой, густой, тропической. Над зеленью угадывались скалы — белые и рыжие, в утреннем свете они казались тёплыми, словно нагретыми изнутри. Но всё это было ещё далеко — слишком далеко, чтобы разглядеть подробности, чтобы увидеть город или порт, или людей. Только полоска земли, плывущая в дымке, как мираж, как сон. Вольные Берега. — Вон они, — сказал Яромир тихо. Наира молчала. Стояла, вцепившись маленькими руками в борт, ветер выбивал из-под шапочки чёрные пряди, её чёрные серьёзные глаза впитывали далёкий берег, как впитывает воду сухая земля. Сархан встал между ними, справа от Яромира, слева от Наиры. Смотрел вдаль молча и серебряные украшения в его косах тихо позвякивали на ветру. Лицо его было спокойным. — Ещё часа три-четыре идти, — сказал подошедший Борислав, прикрыв ладонью глаза от солнца. — Если ветер не переменится — к полудню будем на виду берега. Он постоял рядом с ними, оглядел троих своим внимательным, прозрачным взглядом и негромко добавил: — Ну вот, озарённые. Земля. Дальше — ваша дорога. И отошёл, не дожидаясь ответа. А трое стояли у борта и смотрели на тёмную зелёную полоску, проступающую сквозь утреннюю дымку. И каждый думал своё.