Глава 20. Возвращение

— Пойдём, — сказал Яромир, поднимаясь со скалы и отряхивая колени. — Ты не забыл, что нас ждут? Наира держит своё чёрное покрывало с самой ночи. Она там, наверное, уже еле стоит. — Пойдём, — Сархан тряхнул косами, и серебряные украшения весело звякнули. — Кара! Ястреб, сидевший на камне и чистивший перья с видом существа, которому мелкие людские дела глубоко безразличны, поднял голову. — Лети, — сказал Сархан. — Найди ладью. Расскажи Наире, что всё хорошо. Мы возвращаемся. Кара расправил крылья и взмыл в небо одним мощным ударом, чёрная стрела на фоне розового утреннего неба, и через мгновение исчез в высоте. — Она же не поймёт, — засомневался Яромир, шагая следом за Сарханом по камням. — Кара твой спутник, он понимает тебя, но Наира… Она же не говорит по-птичьи. — Поймёт, — ответил Сархан, не оборачиваясь. — Змейка умная. Кара сядет ей на руку, она увидит, что он спокоен, что тревоги нет. А дальше сообразит. Яромир хмыкнул, но спорить не стал. За эти седьмицы он научился одной важной вещи: когда Сархан говорит что-то с такой уверенностью, обычно он прав. Обычно. Не всегда. Но обычно. Они добрались до расщелины, где была спрятана шлюпка. Лодка была на месте, мокрая от утренней росы, облепленная водорослями, но целая. Яромир сдёрнул маскировку, столкнул шлюпку на воду и сел за вёсла. — И как я теперь найду ладью? — спросил он, вглядываясь в утреннее море. Вода сверкала и слепила глаза. Горизонт был пуст — ни паруса, ни мачты, ни тени. Покрывало тьмы делало своё дело. — Я же не вижу её. Она невидима, помнишь? Твоя умная змейка так хорошо её спрятала, что теперь мы сами не найдём. — Подожди, — сказал Сархан, устраиваясь на носу. — Сейчас Кара всё расскажет Наире и она снимет покрывало. Яромир скептически хмыкнул. Они ждали. Солнце поднималось, чайки кричали, волны мерно плескали о борта шлюпки. Яромир уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное про ястребов, змеек и межвидовую коммуникацию… И в этот момент в море, в полуверсте от берега, как из воздуха, возникла ладья. Мгновение назад там было пустое море, солнечные блики, волны, а теперь стояла «Зорянка», с полосатым парусом, дубовыми листьями на бортах, резной рысьей головой на носу, целая, невредимая, покачивающаяся на волне, как ни в чём не бывало. Сархан повернулся к Яромиру и победно улыбнулся. Яромиру ничего не оставалось, как взяться за вёсла и грести к ладье. На ладье все бросились к ним. Матросы перегнулись через борт, протягивая руки. Ждан Петрович стоял у мачты, красный от волнения, и кричал что-то, чего Яромир не мог разобрать за общим шумом. Волхв Борислав спустил верёвочную лестницу. Стражники столпились у борта. Но первой, конечно, была Наира. Она появилась у планшира раньше всех — маленькая фигурка в степной одежде, без шапочки, с растрёпанными чёрными волосами и тёмными кругами под глазами. Она выглядела измотанной — по-настоящему, до дна. Но в её огромных чёрных глазах пылало такое облегчение, что Яромиру на мгновение стало стыдно за каждую минуту, которую они потратили на скалах, любуясь рассветом. — Вы целы? — спросила она и голос её был хриплым. — Оба целы? Что случилось? Почему так долго? Я видела огонь в бухте — корабли горели? Это вы? Сархан, почему ты так выглядишь? Что с твоей одеждой? Это кровь? Вопросы сыпались, как горох из прорвавшегося мешка. — Мы целы, — начал Яромир. — Порвана только одежда, — перебил Сархан, перемахнув через борт с той лёгкостью, которая совершенно не вязалась с его изодранным видом. — Я не ранен. Всё, что было, Яромир уже залечил. Правда, — он посмотрел на Наиру, поймал её взгляд и добавил тише: — Правда, маленькая госпожа. Я цел. Наира смотрела на него долго, оценивающе. Потом перевела взгляд на Яромира. Яромир честно кивнул: да, я проверил, да, я залечил, да, он цел. Наира выдохнула. Потом подбородок её вздёрнулся: — Рассказывайте. Всё. С самого начала. Сархан рассказывал. Он начал, как начинал свои степные сказки, негромко, мерно, с прикрытыми глазами, и Яромир не сразу понял, что происходит. А когда понял, было уже поздно. — И вот, значит, солнечный воин по имени Яромир и его могучий спутник, огромный огнедышащий зверь по имени Искра, подошли к стенам пиратской крепости, — говорил Сархан и голос его обволакивал слушателей, как тёплый дым. — Зверь был величиной с боевого коня, с клыками длиной в ладонь и когтями, высекающими искры из камня, и глаза его горели, как два солнца, и от рыка его дрожали стены… — Подожди, — начал Яромир. — …и солнечный воин поднял руки, — продолжал Сархан, не открывая глаз, — и золотой огонь хлынул от его ладоней, и оружие врагов раскалилось добела, и враги с воплями побросали мечи и топоры, и пали ниц, и молили о пощаде… Вокруг них уже собралась толпа. Матросы, стражники, купцы, даже кормчий, бросивший руль, все стояли и слушали, рты их были открыты и глаза округлились. Сархан рассказывал так, как умел только он, превращая события минувшей ночи в эпос, в сагу, в легенду, которую будут пересказывать в портовых тавернах ещё много лет. Главным героем был Яромир. Яромир-солнечный, Яромир-сияющий, чья золотая сила плавила железо и жгла пиратские корабли, чей свет разгонял тьму и чьё мужество не знало границ. И рядом с ним — страшный, огромный, ужасающий зверь Искра, от одного рыка которого пираты теряли волю к сопротивлению и обращались в бегство. Искра, свернувшаяся рысёнком в сумке, слушала рассказ о себе и мурлыкала с таким довольным видом, словно всё это было чистейшей правдой. Сархан рассказывал, как они штурмовали казарму и в его изложении это была битва, достойная древних песен. Как Яромир поджёг пять корабли и пожар в его словах был величественным и ужасающим, столпом огня от моря до неба. Как Искра загоняла пиратов в угол и рычала так, что с домов сыпалась черепица. Как гарнизон, воодушевлённый солнечным воином, восстал и обрушился на захватчиков, и враги бежали, и город был спасён. Люди ахали. Охали. Радовались и пугались. Кто-то хлопал Яромира по спине. Кто-то пытался пожать ему руку. Ждан Петрович утирал слёзы умиления. Даже Яромир, который был главным героем этой истории и знал, что примерно половина из рассказанного была сильным преувеличением, а четверть чистым вымыслом, даже он заслушался. Было в голосе Сархана что-то такое, что превращало слова в картины, а картины в переживания, и слушая, Яромир начинал верить, что всё так и было. Что Искра действительно была величиной с лошадь. Что от его золотого огня действительно дрожало небо. Что он действительно был героем. Только Наира смотрела недоверчиво. Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и её чёрные глаза, умные, цепкие, привыкшие видеть сквозь ложь, перебегали от Сархана к Яромиру и обратно. Она слушала и с каждой минутой бровь её поднималась чуть выше. Когда рассказ был окончен и слушатели начали расходиться, возбуждённые, шумные, пересказывающие друг другу любимые моменты, ладья двинулась в порт. Борислав направил ветер, парус наполнился и «Зорянка» пошла к Саймару, к его разорённой бухте, к обгоревшим причалам, к дымящимся остовам пиратских кораблей. А Наира оттащила Сархана в сторону, схватила за рукав изодранной рубахи и потянула к корме, подальше от чужих ушей. Яромир пошёл следом, из любопытства и из чувства самосохранения, потому что выражение лица Наиры не предвещало ничего хорошего. — Это что за чушь ты сейчас молол? — спросила она и голос её шипел по-змеиному. — Огнедышащая Искра величиной с лошадь? Армии пиратов? Столпы огня до неба? — Ну, я немного приукрасил, — начал Сархан. — Немного, — повторила Наира. — Что вы там на самом деле делали? Особенно ты, старший брат. — Она ткнула пальцем в его изорванную рубаху. — Яромир не выглядит так, как будто его драли собаки. А ты выглядишь. — Да всё так и было! — возмутился Сархан с видом глубоко оскорблённой невинности. — Ты что, мне не доверяешь? — Огнедышащая Искра величиной с лошадь? — хмыкнула Наира, скрестив руки. — Ну, не огнедышащая, — вмешался Яромир, почувствовав, что должен внести ясность, пока Наира не прокляла Сархана за враньё. — И не с лошадь. Но моя Искорка действительно может превращаться в большую рысь. С большими когтями. Очень большими. Пираты испугались. Искра в сумке утвердительно мурлыкнула. — И корабли ты сжёг? — Наира повернулась к Яромиру и в голосе её недоверие боролось с надеждой. — И пиратов разоружил? Раскалённым железом? — Ну да, — кивнул Яромир. — Было дело. Пять кораблей. Ну, два последних — с трудом, далеко были, я чуть не упал. Но сжёг. А железо да, грел. Они побросали оружие, а потом мы с гарнизоном и купцами их… — Я же тебе говорю, — удовлетворённо сказал Сархан, — всё так и было. — А ты что делал, — Наира развернулась к нему и голос её стал тихим и опасным, — пока Яромир совершал подвиги богатырские? — Я восхищался подвигами, конечно, — ответил Сархан и лицо его было таким невинным, что Яромир едва не расхохотался. Наира повернулась к Яромиру. Чёрные глаза, вопросительные, требовательные, не принимающие отговорок. Взгляд жрицы, читающей ложь и не терпящей её. Яромир прикинул рассказывать ли то, что Сархан, похоже, рассказывать не собирался. Посмотрел на степняка. Тот чуть качнул головой, едва заметно: не надо. Яромир подумал ещё мгновение. И решил, что Наире можно. Что Наире нужно. Потому что она часть их дороги и секретов на общей дороге быть не должно. — Он тушил дома, — сказал Яромир просто. — Спасал людей. Проламывал горящие крыши голыми руками и вытаскивал из огня женщин и детей. И совершал всякие другие геройства, о которых скромно умалчивает. Сархан закрыл глаза. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Яромир видел, как сжались его пальцы. Наира смотрела на Сархана. Долго. Молча. И что-то в её лице менялось. Когда она заговорила, голос её был совсем другим. — Пойдём, — она схватила Сархана за руку и потянула за собой. — Куда? — Сархан отшатнулся. В его голосе впервые на памяти Яромира прозвучал неподдельный испуг. Степняк, проломивший горящую крышу, нырявший в штормовое море и в одиночку потушивший несколько домов, испугался маленькой девушки, тянущей его за рукав. — Ты переоденешься, — сказала Наира тоном, не допускающим возражений, — а я проверю, что на тебе действительно нет ран. Яромир мог что-то пропустить. — Я ничего не пропустил, — обиделся Яромир. — Ты что, — Сархан попятился, — я не буду перед тобой переодеваться! Ты… я… это неприлично! Я твой старший брат, и… — Тогда иди с Яромиром, — командовала Наира и в маленькой фигурке в степной одежде проступила верховная жрица ночи, привыкшая, чтобы её приказы исполнялись мгновенно и без обсуждения. — Он проверит. И если найдёт хоть одну рану, которую ты скрыл… — Хорошо, хорошо, маленькая госпожа, — Сархан поднял руки в жесте капитуляции и смех прорвался сквозь его обычную сдержанность. — Уже идём. Яромир, пойдём, пока она не начала раздевать меня прямо здесь, на палубе. — Не искушай, — сказала Наира. Яромир хмыкнул, подхватил Сархана под локоть и повёл его вниз. Проходя мимо Наиры, он наклонился к ней и сказал тихо: — Я проверил его тщательно. Всё залечил. Честно. Наира кивнула. Но по глазам её было видно, что она всё равно проверит сама. Позже. Когда Сархан уснёт. Погладит по волосам, пройдётся пальцами по рукам, по плечам не нарушая своего же правила, нет, просто… убедится. Потому что так поступают младшие сёстры, когда старший брат возвращается из боя живым. *** «Зорянка» вошла в бухту Саймара на утреннем приливе. Порт выглядел так, как выглядят порты после битвы: обгоревшие причалы, почерневшие от сажи каменные стены складов, обломки, плавающие в мутной воде, и пять чёрных скелетов пиратских кораблей, торчащих из воды обугленными рёбрами, от которых ещё поднимался горький дым. Но между руинами уже кипела работа: горожане расчищали завалы, плотники стучали молотками, рыбаки вытаскивали из воды обломки. Город приходил в себя. Когда «Зорянка» пришвартовалась к уцелевшему причалу, матросы спустили сходни, и первым делом Яромир обернулся к экипажу. Эти люди, купец Ждан Петрович, волхв Борислав, стражники, матросы, кормчий, стали за время плавания почти семьёй. Шторм, звёзды сквозь тучи, дубовые листья на бортах, степные сказки на палубе — всё это связало их крепче, чем любой договор. Ждан Петрович крепко обнял Яромира, так что у того хрустнули рёбра, и сказал: — Ежели когда будешь в Златоборье, в Солнцеграде, ты спроси купца Ждана Петровича. Любой покажет. Мой дом — твой дом, и стол мой — твой стол, и так до скончания дней. Волхв Борислав подошёл последним. Положил руку Яромиру на плечо, внимательно посмотрел в глаза и сказал тихо: — Береги их, мальчик. Береги их обоих. Такое бывает раз в тысячу лет. Яромир кивнул. Горло перехватило и он не смог ответить словами, но волхв понял. Сархан попрощался, прижав ладонь к сердцу и коротко поклонившись. Но когда он проходил мимо старого матроса, тот вдруг протянул ему руку. Сархан посмотрел на неё, потом на матроса, и крепко молча пожал. Иногда молчание говорит больше слов. Наира - Назир поклонилась всем разом, приложив обе ладони к сердцу, и чёрные глаза над тканью шапочки были влажными, хотя она ни за что бы в этом не призналась. Потом Сархан спустился в трюм за Аргуном. Конь вышел на палубу нетерпеливо, торопливо, стуча копытами по доскам и раздувая ноздри. Он почуял землю, настоящую, твёрдую, пахнущую пылью и травой, а не солёной водой и мокрым деревом, и рвался к ней с такой силой, что Сархан едва удерживал его за повод. По сходням Аргун сбежал так стремительно, что сходни затрещали, и когда копыта его коснулись камня причала, конь остановился, вздрогнул всем телом, опустил голову и шумно, с наслаждением вдохнул запах земли. Сархан стоял рядом и гладил его по шее. — Ну вот, — тихо сказал Сархан коню. — Земля. Я обещал. Аргун сильно ткнулся мордой ему в плечо, так что Сархан пошатнулся, и Яромир готов был поклясться, что увидел в глазах коня прощение. В городе их ждали. Слухи разносятся быстро, быстрее ветра, быстрее ястреба, быстрее даже серебряной силы. К тому времени, как трое путников сошли с ладьи, вся набережная была запружена людьми. Горожане, купцы, солдаты гарнизона, рыбаки, ремесленники, женщины с детьми на руках. Они стояли вдоль причала, на ступенях, ведущих в город, на балконах, в окнах. И когда Яромир, Сархан и маленький Назир появились на берегу, толпа зашумела. Салим ибн Фарух вышел вперёд, в чистом халате, умытый, причёсанный, совсем не похожий на того измотанного осадой человека, каким они видели его ночью. За ним купцы, старейшины, командир гарнизона. Они поклонились все разом, глубоко, церемонно, и Салим произнёс речь на языке Нахрейна, которую Сархан тут же, не дожидаясь окончания, начал переводить Яромиру шёпотом: — Говорит, что мы спасители Саймара… что город в неоплатном долгу… что наши имена будут начертаны на стене порта… ну и так далее, ещё минут на десять, они любят длинные речи… Потом был пир. Его устроили прямо на рыночной площади, вокруг которой ночью шёл бой. Следы боя убрали, камни отмыли и на площади расставили длинные столы, которые ломились от еды. Жареная рыба — целиком, на огромных блюдах. Баранина с шафраном и мёдом. Горы риса. Фрукты, каких Яромир не видел прежде, яркие, пахучие, странной формы. Лепёшки, горячие, только из печи. Сладости — медовые, ореховые, с розовой водой. Кувшины с вином, с гранатовым соком, с чем-то густым и пряным, от чего горело в горле и теплело в животе. Горожане несли дары. Ткани, оружие, золотые монеты, драгоценные камни, изделия из лунного жемчуга и звёздных кристаллов — всё лучшее, что было в городе, всё, что не успели разграбить пираты. Яромир смотрел на растущую гору подарков и чувствовал нарастающую неловкость. — Мы не можем это принять, — сказал он Салиму, когда перед ними положили ещё один свёрток, на этот раз с великолепным клинком в ножнах, украшенных рубинами. — Отказать в благодарности — оскорбление, — тихо подсказал Сархан. — Но мы не можем тащить всё это с собой! — Знаю, — кивнул Сархан. — Дай мне. Он повернулся к Салиму и заговорил на языке Нахрейна, мягко, уважительно. — Достопочтенный Салим, — сказал он, — благодарность жителей Саймара — величайшая награда, какую только могут получить путники. Но нас ждёт долгий путь и мы путешествуем налегке. Мы не можем при всём желании нести с собой все эти сокровища, каждое из которых достойно украсить дворец, не имея ни повозки, ни каравана. Салим нахмурился. Купцы за его спиной зашептались. — Но если достопочтенные жители Саймара, — продолжал Сархан, — желают помочь нам в дороге, то моим спутникам были бы нужны два хороших коня. Крепких, выносливых, привычных к долгим переходам. И припасы на дорогу — столько, сколько можно увезти на трёх конях. Это было бы для нас ценнее всех драгоценностей мира. Салим посмотрел на него. Потом кивнул, медленно, с улыбкой, что-то сказал своим помощникам, и те тоже заулыбались. Яромир понял, что дело решено. — Будет вам, — сказал Салим. — Два лучших коня, каких можно найти в Саймаре. И припасы. И карта побережья. И письмо от моего дома ко всем торговым домам Фарухов на Вольных Берегах, а их немало, чтобы везде вам оказывали помощь. На том и порешили. Потом все долго пили. Пили за здоровье спасителей, по-нахрейнски поднимая чаши к небу. За солнечного воина и его страшного зверя — это Сархан предложил. Яромир покраснел, а Искра в сумке довольно мурлыкнула. За лунного странника — это Яромир предложил. Сархан коротко кивнул и отвёл глаза. За маленького храброго Назира. Наира, спрятавшая улыбку под шапочкой, подняла чашу тоже. За Саймар. За свободу. За море. За дорогу. За тех, кто не дожил. Яромир пил мало, он не привык к вину и голова его кружилась уже после второй чаши. Сархан пил больше, но и он к исходу вечера стал мягче обычного, улыбка на его лице не гасла и даже серебряные украшения в косах, казалось, звенели веселее. Наира пила гранатовый сок. Вино, сказала она, жрицам ночи не подобает, но глаза её над краем чаши блестели, щёки раскраснелись и маленькие ножки в расшитых сапожках притопывали под ритм незнакомой островной музыки, которую играли местные музыканты. Когда пир наконец закончился, а закончился он далеко за полночь, Салим лично проводил их в торговый дом Фарухов. В доме, отремонтированном, отмытом, приведённом в порядок с поразительной быстротой, для них приготовили лучшие комнаты: просторные, с мягкими коврами, с горой подушек и одеял, с курильницами, источающими аромат сандала и мирры. Им предложили три отдельных комнаты. Они оказались в одной. Никто не обсуждал этого. Не было слов: «Давайте ляжем вместе» или «Мне страшно одному». Просто Наира вошла в комнату, предназначенную для Сархана, самую большую, с широким окном, выходящим на море, и села на подушки. Яромир заглянул следом, увидел обоих и сел рядом. Сархан посмотрел на них и уголок его рта дрогнул. — Спать, — сказала Наира. Голос её был сонным и мягким. Они улеглись на подушках, прямо на полу, в мягкой горе шёлка и бархата. Искра свернулась у ног Яромира, Сехра скользнула куда-то в складки одеял, а Кара устроился на подоконнике. Наира уютно устроилась рядом с Сарханом, привычно, как делала это уже не в первый раз, обняла его и положила голову ему на грудь. Ей было удобно, тепло, спокойно и ничуть не заботило, что жрице ночи, пожалуй, не подобает засыпать в обнимку с мужчиной, которого она знает меньше двух седьмиц. С другой стороны устроился Яромир, привалился плечом к плечу Сархана, закинул руку за голову, зевнул и закрыл глаза. Золотые волосы рассыпались по подушке, смешавшись с чёрными волосами степняка. Сархан лежал между ними, смотрел в потолок и думал, что ещё вчера он собирался уйти один. Что ещё вчера он был уверен, что от него одни беды. Что ещё вчера он говорил: «Со мной лучше не оставаться». А сейчас Наира спала у него на груди и дыхание её было лёгким и ровным. Рука Яромира лежала рядом, тёплая и тяжёлая. За окном шумело море, и звёзды горели над Саймаром, и впереди была дорога, длинная, неизвестная, опасная, но впервые за очень долгое время не одинокая. Сархан закрыл глаза. И уснул.