Глава 21. Кошмар

Но посреди ночи сон Сархана изменился. Сначала было хорошо. Тепло, тишина, ровное дыхание Наиры на груди, тяжесть руки Яромира рядом, запах сандала и моря. Впервые за долгое время он уснул не в тревоге, а в покое и сон его был лёгким и чистым. А потом они пришли. Они приходили каждую ночь. Ни одной не пропускали и он давно перестал надеяться, что когда-нибудь перестанут. Не кошмар, кошмары бывают разными, кошмары путаются и меняются, кошмары можно забыть к утру. Это было другое. Одно и то же, ночь за ночью, с тех самых пор, как всё случилось, неизменное, точное, как ритуал, как проклятие. Они стояли перед ним. Его родные. Все. Отец, высокий, широкоплечий, с косами до пояса и шрамом через бровь, которым он гордился и о котором рассказывал за вечерним костром, смеясь. Мать, тонкая, красивая, с серебряной птичкой в волосах, той самой птичкой, которая теперь висела в его косе. Братья — старший и младший, оба чёрноглазые, оба похожие на него. Сестра — совсем маленькая, с косичками, перевязанными красными лентами. И ещё другие, те, кого он старался не видеть, но видел: тётки, двоюродные братья, старая бабка, дедов побратим. Они стояли и смотрели на него. Не двигались. Не приближались. Просто стояли в пустоте, в темноте, в том месте, которое не было ни степью, ни юртой, ни этим миром, и смотрели. И рты их раскрывались. Они говорили что-то все разом, одно и то же, но звука не было. Губы шевелились, рты открывались и закрывались. Сархан не слышал ни слова, не понимал и боялся понять. Что они могли сказать? Трус. Предатель. Ты мог защитить, ты не защитил. Ты жив, а мы нет. Ты носишь наше серебро в своих волосах, но не сделал того, что должен. Ты не отомстил. Ты не можешь отомстить. Ты живёшь, ты дышишь, ты смеёшься, ты ешь чужой хлеб и пьёшь чужое вино, а мы стоим здесь и ждём. Сколько нам ждать, Сархан? Сколько? Боль пронзила его сердце, острая, физическая, как удар ножа, и не давала вздохнуть. Грудь сдавило так, что он задохнулся, рот его раскрылся в беззвучном крике, мир рванулся, темнота треснула, как лёд. Он вскочил. Рывком, одним движением, из сна в явь, из темноты в темноту. Пот тёк по лицу, по шее, рубаха прилипла к спине, и сердце колотилось так, что казалось вот-вот пробьёт рёбра. Он стоял посреди комнаты, не помня, как поднялся, и дышал, дышал, дышал, хватая ртом воздух, как человек, только что вынырнувший из-под воды. Наира проснулась мгновенно. Она села и потянулась к нему рукой. — Сархан… — Я не могу, — бросил он. Голос его был чужим, хриплым, рваным, не его голосом. — Мне душно. Я… Он не договорил. Развернулся и вышел из комнаты быстрым, твёрдым шагом человека, знающего, что если остановится — развалится на части. Наира слышала его шаги — по коридору, вниз по лестнице, через двор. Потом — приглушённый голос, обращённый к Аргуну, тихое ржание и стук копыт, сначала осторожный, по камням двора, а потом быстрый, всё быстрее, удаляющийся, растворяющийся в ночной тишине. И тишина. Наира осталась одна. Яромир спал. Он спал крепко, сном человека, который провёл ночь в бою, день в пиру и заснул, едва голова коснулась подушки. Золотые волосы разметались по шёлковой подушке, рот был приоткрыт. Искра свернулась у него под боком и оба посапывали в унисон. Наира сидела в темноте и думала, быстро, лихорадочно, перебирая варианты, как перебирала бусины чёток в храме. Разбудить Яромира? Он вскочит, бросится искать, захочет помочь. Но чем помочь? Сархан на Аргуне — они не догонят его, даже если найдут коней, даже если будут знать, куда он поскакал. Аргун — конь-спутник, он летит быстрее ветра и никакая лошадь в мире за ним не угонится. Разбудить Яромира — значит обречь его на ту же бессонную ночь, на ту же тревогу, на то же бессилие. Зачем? Бежать за Сарханом? Куда? В какую сторону? Чужой город, чужая ночь, она не знает дорог. Послать Сехру? Кобра не найдёт всадника в степи, змеи не умеют летать. Ждать? Ждать. Наира поднялась, подошла к окну и села на широкий каменный подоконник. Море за окном было чёрным, а небо усыпано звёздами. Они горели ровно и спокойно. Наира смотрела на них и ждала. Сехра выскользнула из складок одеял, скользнула к хозяйке и поднялась по её руке, обвившись вокруг плеча. Плоская голова с бронзовыми глазами повернулась к Наире и змея посмотрела на неё, внимательно, немигающе, тем взглядом, в котором Наира всегда читала больше, чем могло быть в глазах змеи. — Он вернётся, Сехра, — тихо сказала Наира. — Правда? Змея молчала. Змеи всегда молчат. Но Наира привыкла разговаривать с Сехрой, как другие разговаривают с подругами, задавать вопросы и самой на них отвечать. В этом не было безумия, потому что иногда проговорить свой страх вслух — единственный способ не дать ему себя сожрать. — Конечно вернётся, — ответила она сама себе. — Куда он денется. Вещи его здесь. И мы здесь. Он вернётся. Она помолчала. За окном тихо плескало море и где-то далеко ухала ночная птица. — Он не может спать ночью, Сехра, — прошептала Наира. — Они приходят к нему каждую ночь. Я не знаю кто, но я чувствую. Моя сила чувствует. Когда он засыпает рядом со мной, я ощущаю его боль, как ощущаешь жар от костра, даже не глядя на пламя. Она большая, Сехра. Очень большая. Больше, чем он показывает. Больше, чем мы с Яромиром можем угадать. Сехра шевельнулась и Наира погладила её по гладкой голове. — Мы подождём, — сказала она. — Мы умеем ждать. Жрицы ночи умеют ждать. Нас этому учили. И она ждала. Сидела у окна, закутавшись в одеяло, с Сехрой на плече, смотрела на звёзды, считала удары своего сердца и каждый удар был: вернётся, вернётся, вернётся. Сархан вернулся к утру. Наира услышала его раньше, чем увидела, тихий стук копыт по камням двора, негромкий голос, обращённый к Аргуну, скрип конюшенных дверей. Потом шаги по лестнице. Медленные, тяжёлые, не похожие на его обычную бесшумную поступь. Дверь тихо открылась. Сархан вошёл и остановился на пороге, увидев Наиру у окна. За её спиной небо уже светлело — бледная полоска рассвета над морем, первые розовые отблески на воде. Он выглядел так, как выглядит человек, проскакавший несколько часов без цели и направления Измотанный, с покрасневшими глазами, с волосами, растрёпанными ветром. Но целый. Просто — пустой. Наира ничего не сказала. Не спросила, куда он ездил. Не спросила, зачем. Не спросила, что ему снилось и почему он убежал. Она просто сидела и ждала. Сархан подошёл и сел рядом с ней на подоконник. Тяжело, как садятся люди, у которых не осталось сил стоять. Наира обняла его. Молча, без слов, без лишних движений — просто положила руки ему на плечи и притянула к себе. Он позволил, его голова легла ей на плечо и он закрыл глаза. — Я боялась, что ты не вернёшься, — тихо сказала она. — Прости, — ответил Сархан. Что ещё он мог сказать? Он предложил ей быть её старшим братом. Она согласилась. Он купил ей шапочку от дурного глаза и серебряный медальон и дал ей имя — Назир, младший брат, которого нужно защищать. Он сделал это не думая, на порыве, потому что увидел маленькую испуганную девочку в трактире и что-то внутри него, то, что он считал мёртвым, выжженным, как степь после пожара, шевельнулось и потянулось к ней. Теперь их дороги были переплетены. Между озарёнными такие обещания — не просто слова. Не формальность, не вежливость, не игра. Когда лунный странник говорит дочери ночи: «Ты моя сестра», 1серебряное и чёрное сплетаются, дорога одного становится частью дороги другого. Разорвать это можно только болью, боли будет много и шрам останется навсегда. Он должен был знать это раньше. Должен был подумать, прежде чем говорить. Но он не подумал, потому что думать было некогда, потому что маленькая испуганная девочка смотрела на него чёрными глазами, потому что в нём что-то было сломано и сломанные люди принимают решения сердцем, а не головой. Теперь уже поздно. Что сделано, то сделано. Эта девочка — его сестра. Он должен защитить её от всего. От пиратов, от штормов, от чужих людей, от опасностей дороги. И от себя тоже. От своих кошмаров, от своего прошлого, от той темноты, которая жила в нём и которая каждую ночь принимала обличье мёртвых родных. Он не имел права тащить её в эту темноту. Не имел права просыпаться в холодном поту и убегать в ночь, оставляя её одну с её страхом. Не имел права быть таким, каким был. Но изменить себя он не мог. Не знал как. Может быть, не хотел. Может быть, боялся. Потому что если отпустить боль, то что останется? Они сидели так, обнявшись, маленькая жрица ночи и лунный странник. Рассвет медленно разгорался за окном, море становилось золотым и Сехра дремала на подоконнике, свернувшись тугим чёрным кольцом. — А, что, уже утро? Голос Яромира, сонный, хриплый, радостно-недоумевающий, раздался из-за горы подушек. Золотая голова поднялась, синие глаза заморгали, рука потянулась почесать затылок. — Что случилось? — спросил он, увидев Наиру и Сархана у окна. — Почему вы не спите? Вы что, вообще не ложились? Наира и Сархан переглянулись. — Ничего не случилось, — сказала Наира, убирая руки с плеч Сархана и поднимаясь. Голос её был ровным, спокойным и ничто в нём не выдавало бессонной ночи у окна. — Просто рано проснулись. Рассвет красивый. — Ничего не случилось, — подтвердил Сархан, вставая следом. Он тряхнул косами, серебро звякнуло привычно и весело, и повернулся к Яромиру с лёгкой усмешкой. — Собирайся, солнечный. Нас ждёт дорога. Яромир посмотрел на них внимательнее, чем они ожидали. На тёмные круги под глазами Наиры. На красные, воспалённые глаза Сархана. Он всё видел. И всё понял. Или почти всё. Но ничего не сказал. Потому что иногда, и Яромир, при всей своей солнечной прямоте, знал это, иногда люди говорят «ничего не случилось» не потому, что ничего не случилось, а потому, что не готовы об этом говорить. И уважать это молчание — тоже проявление любви. — Тогда собираемся, — сказал он, поднимаясь. — Завтракаем и в путь. У нас впереди дорога к цветку. И они начали собираться. Утро вошло в свои права. И Саймар за окном просыпался, живой и свободный. И дорога ждала.