Глава 22. В путь

Они встали, умылись и привели себя в порядок, каждый по-своему. Сархан расплёл и заплёл косы, бережно проверив каждое украшение. Наира надела шапочку от дурного глаза и спрятала серебряный медальон под рубаху, к сердцу. Яромир умылся, высушил волосы солнечной силой, украдкой, чтобы Наира не увидела и не прочитала лекцию про вред жара для кончиков и покормил Искру остатками вчерашней баранины. Потом спустились во двор торгового дома Фарухов, где их уже ждал обильный завтрак: горячие лепёшки, мёд, козий сыр, финики, кофе, от которого Яромир поморщился, а Сархан выпил три чашки. Во дворе у коновязи стояли два коня. Яромир увидел своего и замер. Жеребец был рыжий, как огонь, как закат, как расплавленное золото. Когда утреннее солнце упало на его бок, казалось, что конь выкован из живого пламени. Статный, длинноногий, с гордо посаженной головой и тёмными, умными глазами, он переступил копытами, увидев Яромира, и тихо фыркнул. — Ну здравствуй, красавец, — сказал Яромир, протягивая ладонь. Жеребец обнюхал её, подумал и ткнулся бархатными губами. Конь Наиры был другим — чёрная кобылка, некрупная, но ладная, с тонкими ногами и шелковистой гривой. Спокойная, мягкая, с большими тёмными глазами. Наира подошла к ней и погладила по морде. Кобылка опустила голову и тихо, доверчиво вздохнула и Наира улыбнулась. — Как ты её назовёшь? — спросил Яромир. Наира подумала. — Лейла, — сказала она. — Ночь. Аргун стоял поодаль и разглядывал новых коней с видом хозяина, оценивающего прислугу. Рыжего жеребца он обнюхал, фыркнул и отвернулся — не впечатлён. Чёрную кобылку обнюхал тоже, постоял, подумал и мягко боднул её мордой в шею. Лейла приняла это покорно. Иерархия была установлена. Припасов было достаточно — мешки с провизией, бурдюки с водой, зерно для лошадей, запас тёплой одежды, целительные снадобья, которые Наира лично проверила и одобрила. И самое ценное — точные карты известных земель Вольных Берегов. Настоящие подробные карты, тщательно вычерченные на хорошем пергаменте, с обозначением дорог, рек, городов, опасных мест, источников воды. Труд поколений купцов, державших торговые пути, отданный им, троим путникам, просто так, в благодарность. — Это дороже золота, — сказала Наира, бережно сворачивая карты и убирая их в кожаный футляр. — Дороже, — согласился Яромир. Путешественники сердечно попрощались с Салимом и его людьми. Салим обнял Сархана и сказал что-то тихое, для него одного. Яромиру пожал руку и долго не отпускал. Маленькому Назиру вручил шёлковый мешочек с горстью лунного жемчуга — «на удачу, маленький храбрец». Наира приняла дар и поклонилась, её глаза над тканью шапочки были влажными. И они выехали в путь. Трое всадников на рыжем, сером и чёрном конях покинули Саймар через южные ворота. Дорога легла перед ними — красная, пыльная, вьющаяся между зелёных холмов, покрытых незнакомой, яркой, тропической зеленью. Кара парил над ними в высоком синем небе. Искра дремала в сумке. Сехра устроилась за пазухой Наиры. Утро было свежим, солнечным, солёный ветер с моря трепал волосы и гривы и впереди лежали Вольные Берега, огромные, неизведанные, полные обещаний и опасностей. — Ну что, — сказал Сархан, пуская Аргуна лёгкой рысью, — куда сначала? Наира вытащила одну из новых карт, ту что покрывала ближайшие острова и побережье, — развернула её прямо в седле и повела пальцем. — Вот, смотрите, — начала она. — Здесь, на этом острове, в жемчужной бухте, добывают самый лучший лунный жемчуг во всех Вольных Берегах. Его добывают только женщины — это древний обычай. Они ныряют обнажёнными, с плетёной сеткой и коротким ножом, и достают со дна огромные раковины. А в каждой раковине — жемчужина, которая светится изнутри лунным светом. И чем глубже ныряет женщина, тем крупнее… Она говорила увлечённо, восторженно, как девушка, начитавшаяся книг о далёких землях и наконец увидевшая эти земли на расстоянии вытянутой руки. — Яромир, — негромко вставил Сархан. — Слышал? Голые ныряльщицы. Лунный жемчуг. Мы не можем такое пропустить. Наира осеклась на полуслове. Рот её, открытый для следующей фразы про диаметр раковин, так и остался открытым. Потом закрылся. Потом до неё дошло. — Срам-то какой, — пробормотал Яромир и покраснел, от шеи до корней золотых волос. Даже кончики ушей стали розовыми. Наира тоже вдруг поняла, с опозданием в несколько ударов сердца, кому и что она только что рассказывала. Двум молодым мужчинам. Про обнажённых ныряльщиц. С подробностями. Краска залила её щёки так стремительно, что было видно даже над тканью шапочки. Её скулы пылали, а чёрные глаза расширились от ужаса. Она пнула Сархана кулачком в плечо. — Как ты можешь! — Голос её шипел, как голос разъярённой кобры. — Нет! Мы туда не поедем! — Ай! — Сархан дёрнулся, больше от неожиданности, чем от боли. — Что ты меня всё время пинаешь! Никакого уважения к старшим! Он увернулся от следующего удара и захохотал. Открыто, громко, запрокинув голову, серебряные украшения зазвенели в его косах. Его смех разнёсся над дорогой, чайки шарахнулись и Аргун прижал уши. — Как это не поедем? Конечно поедем! — Он отклонился от очередного кулачка и пустил Аргуна в сторону, держась на безопасном расстоянии. — Это же лунный жемчуг! Бесценные знания о местных промыслах! А эти ныряльщицы — они какого цвета? Чёрненькие? Беленькие? Бронзовые? — Ты! — Наира бросила Лейлу за ним, пытаясь дотянуться. — Прекрати! Я не знала, что ты такой! Я думала, ты благородный воин, а ты… ты… — Я степняк, — подсказал Сархан, уклоняясь. — Мы любопытный народ. Наира издала звук, что-то среднее между рычанием и змеиным шипением, и пустила Лейлу вскачь. Сархан на Аргуне понёсся вперёд, хохоча и оглядываясь. Чёрная кобылка летела за серым конём, маленький всадник в степной шапочке размахивал кулаком, серебряные монетки на шапочке звенели и пыль стояла столбом. — Эй! — крикнул Яромир, оставшийся позади. — Подождите! Куда вы?! Рыжий жеребец, словно почуяв, что его оставляют, рванул с места сам, без команды, без шпор, из чистого азарта. Яромир вцепился в гриву, ветер ударил в лицо, и он мчался за ними, за серым и чёрным, по красной пыльной дороге, под синим небом Вольных Берегов. Кара парил над ними и если бы ястребы умели усмехаться, он бы усмехнулся. Дорога лежала впереди — длинная, неизвестная, ведущая вглубь земель, к Долине Цветения, к цветку, что расцветает раз в тысячу лет. Они не знали, что ждёт их за следующим холмом, за следующим поворотом. Не знали, сколько продлится путь и чем закончится. Не знали даже, зачем им цветок, который никому из них не нужен. Но они ехали вместе. Солнце, луна и тьма. Три дороги, сплетённые в одну. *** Они остановились в тени незнакомого раскидистого дерева с широкими мясистыми листьями и гладким серым стволом, у ручья, сбегавшего с холма к морю. Ручей был неглубоким, прозрачным, с каменистым дном. Вода в нём была пресной и холодной, и кони жадно пили, фыркая и мотая головами от удовольствия. Аргун, напившись, отошёл в сторону и принялся щипать траву с видом коня, вернувшегося наконец в свою стихию. Рыжий жеребец Яромира, всё ещё безымянный, пасся рядом, не решаясь подойти ближе. Лейла держалась возле Аргуна и кажется уже успела проникнуться к нему почтением. Яромир занялся обедом. Так у них завелось, незаметно, без обсуждений, само собой: Яромир готовил обед — основательный, сытный, из того, что было под рукой, с крупой и мясом, с кореньями, если удавалось найти и с той неторопливой обстоятельностью, какую он вкладывал во всё, что делал руками. Сархан брал на себя завтрак и ужин — его степной отвар по утрам стал ритуалом, без которого день казался неправильным, а вечерние лепёшки, жёсткие и простые, пеклись на углях так, как пекли их в степи, и были удивительно вкусными. Наира не умела готовить. Это обнаружилось в первый же день совместного пути, когда она вызвалась помочь Яромиру с обедом. Она взяла нож и луковицу и посмотрела на них с выражением жрицы, столкнувшейся с предметами из чуждого ритуала. Потом спросила, с какой стороны чистить. Потом порезалась. Потом попыталась бросить нарезанные кусочки в котелок с холодной водой, потому что решила, что суп — это когда всё кладут в воду. Яромир молча отобрал у неё нож и луковицу. Сархан, наблюдавший за этим с безопасного расстояния, сказал: — Маленькая госпожа, при всём уважении, отойди от котелка. Наира пыталась протестовать. Говорила, что она быстро учится, что в храме она была лучшей ученицей, что если она освоила двадцать семь видов заклинаний и бой на кинжалах, то уж луковицу почистит. Но после того, как она каким-то непостижимым образом сожгла воду, её отстранили от готовки окончательно. — Я жрица ночи, — сказала она с достоинством. — Мне незачем было учиться готовить. В храме готовили служительницы. — Кинжалами ты, значит, владеешь, а ножом кухонным нет, — хмыкнул Сархан. — Это разные вещи, — отрезала Наира и ушла расчёсывать волосы. Так что Яромир колдовал над котелком, а Сархан валялся на траве неподалёку, закинув руки за голову, с Карой на камне рядом, и выглядел так, будто намерен пролежать здесь до скончания времён. Наире было скучно. Она уже изучила карту. Уже записала в пергамент впечатления от Саймара. Уже покормила Сехру. Уже погладила Лейлу. Уже попыталась помочь Яромиру и была мягко, но непреклонно отстранена. Она сидела на камне, болтая ногами в расшитых сапожках, и смотрела на Сархана, распластавшегося в траве с видом ленивого кота. В ней нарастало то особенное, деятельное нетерпение, какое охватывает людей, привыкших быть занятыми, когда им нечего делать. — Старший брат, — начала она. — М-м, — отозвался Сархан, не открывая глаз. — Твоё оружие тоже кинжалы, я видела. Давай сразимся? Сархан приоткрыл один глаз. Посмотрел на неё снизу вверх из травы и закрыл обратно. — Мне лень, — ответил он. — Ну, старший брат, — голос Наиры приобрёл ту особенную, просительную интонацию, которой, как она уже выяснила, Сархан сопротивлялся плохо. — Я ни разу не видела тебя с оружием. Ни разу за всё время. Ты всегда дерёшься силой, а кинжалы носишь просто так? Мне интересно. Ну пожалуйста. Сархан лежал неподвижно. Потом вздохнул. — Ладно. Он медленно поднялся, потянулся так, что хрустнули суставы, и достал кинжалы. Яромир, помешивавший похлёбку, поднял голову и замер. Кинжалы Сархана были чуть изогнутыми, с широкими лезвиями и простыми рукоятями, обмотанными потемневшей кожей. Рабочее оружие, не парадное, оружие, которым убивали, а не показывали. — Покажи, на что ты способна, змейка, — сказал Сархан и голос его изменился. Лень ушла. Глаза стали другими, внимательными, собранными, и Яромир вдруг увидел в нём не дремлющего степняка, а воина. Наира достала свои кинжалы, парные, тёмная сталь, чёрные рукояти, и встала в стойку. Привычно, уверенно, с той точностью движений, какую дают годы ежедневных упражнений. Они закружили по поляне. Сначала медленно. Два хищника, изучающих друг друга: шаг влево, шаг вправо, лёгкое покачивание на носках, взгляд, прикованный к глазам противника, а не к рукам, потому что глаза говорят раньше, чем руки. Редкие осторожные пробные выпады, не для удара, а для проверки: как двигается, как уходит, где открывается. Сталь коснулась стали, раз, другой, короткий звон, и оба отступили, и оба чуть кивнули. Потом темп начал расти. Выпады стали чаще, резче и паузы между ними короче. Наира двигалась так, как учили в храме: точно, экономно, каждое движение выверено, как строчка заклинания. Ни одного лишнего жеста, ни одного ненужного шага. Левый кинжал — защита, правый — атака, и они сменяются мгновенно, перетекая из обороны в нападение и обратно. Сархан двигался иначе. Не по правилам — по инстинкту. Степная школа боя, где нет учебников и нет наставников, а есть только степь и враг, и выживает тот, кто быстрее. Он был текучим, как вода, перетекал из одного положения в другое без видимого усилия, и кинжалы в его руках мелькали так, что лезвия сливались в сплошное серебряное мерцание. Он не нападал — он обтекал, уходил, появлялся с другой стороны, и удары его приходили оттуда, откуда их не ждали. Яромир забыл про котелок. Он сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел во все глаза, пытаясь уследить за мельканием клинков. Обмен ударами стал молниеносны, выпады едва замечались глазом, звон стали слился в непрерывную трель. Двое бойцов, высокий, чёрноволосый степняк и маленькая фигурка в степной одежде, кружили по поляне в слаженном, стремительном танце. Яромир не мог понять, кто ведёт, а кто следует. Он пытался понять, кто побеждает. Наира была быстрее. Её маленькое тело проскальзывало в промежутки между ударами Сархана, как змея проскальзывает между камнями. Но Сархан был хитрее. Он читал её движения на шаг вперёд и каждый раз, когда она думала, что нашла брешь, его кинжал оказывался на пути. Сдерживался ли Сархан? Яромир не мог понять. Движения степняка были ленивыми той особенной, обманчивой ленью, за которой может скрываться как расслабленность, так и абсолютный контроль. Но его внимательные, сосредоточенные глаза не были глазами человека, которому лень. Без сомнения, они оба были очень хороши. А потом Наира атаковала. Она стремительно налетела на Сархана, всем телом, с обоих кинжалов сразу, и вложила в выпад всё: скорость, точность, вес, силу, которой у неё было немного, но которую она компенсировала яростью. Это был удар, рассчитанный на то, что противник отобьёт — скрестит кинжалы, примет на себя, оттолкнёт. Сархан не отбил. Он шагнул назад одним широким шагом и покачнулся. Кинжалы его опустились, грудь открылась. Наира, несомая инерцией атаки, влетела в него, как маленький снаряд. Сархан упал на спину, хохоча, запрокинув голову, раскинув руки. Наира упала на него, кинжал в её правой руке, направленный в горло остановился. Почти. Тонкая полоска крови проступила на горле Сархана, алая, яркая, на смуглой коже. Наира смотрела на кровь. На тонкую красную линию, которую провёл её кинжал. На горло Сархана, открытое, незащищённое, пульсирующее жилкой под кожей. Она ожидала, что он отобьёт. Была уверена, что он отобьёт. Она не рассчитывала на попадание, это был манёвр, приём, начало комбинации, а не конец. Он должен был скрестить кинжалы, принять удар, оттолкнуть и она бы ушла в кувырок и атаковала снова. А он открылся. Наира отбросила кинжалы. Оба. Они звякнули о камни и отлетели в траву, и маленькие кулачки обрушились на грудь Сархана, часто, яростно, без всякого искусства. — Ты что делаешь, дурак?! — Голос её срывался на крик и в крике этом были слёзы, которых она ни за что бы не допустила, если бы могла себя контролировать. — Почему ты открылся?! Я же могла тебя зарезать! Могла! Ты понимаешь?! — Ты победила, маленькая госпожа, — хохотал Сархан, лёжа на спине, не пытаясь ни закрыться, ни увернуться от ударов. — Прекрасная победа! Чистая! Так что перестань меня пинать, победители не пинают побеждённых, это не по правилам. — Не по правилам?! — Наира пнула его ещё раз, кулаком в плечо. — А открываться перед ударом по правилам?! — А это ерунда, — Сархан приподнял голову и посмотрел на царапину на горле, из которой уже перестала идти кровь. — Царапина. Я не успел отбить, бывает. Но ты вовремя остановилась. Отличная реакция, кстати. — Не успел он, — Наира спрыгнула с Сархана и отошла, тяжело дыша, стиснув кулаки. — Ты не не успел, ты нарочно! Я видела! Ты нарочно опустил кинжалы! Сархан сел в траве и посмотрел на неё снизу вверх, с тем выражением, которое было одновременно и виноватым и не виноватым вовсе. Потёр горло. Посмотрел на пальцы, красные от крови. Пожал плечами. — Я больше с тобой не дерусь, — Наира развернулась и зашагала к Яромиру. — Сумасшедший. Больше никогда. Пусть тебе будет стыдно. — Жаль, — сказал Сархан, голос его был мягким и в нём не было ни капли насмешки. — Мне понравилось. Ты очень хороша, змейка. Правда. Наира не обернулась. Она подошла к Яромиру и села рядом, маленькая, взъерошенная, тяжело дышащая, с горящими щеками. — Я лучше с Яромиром подерусь, — пробурчала она. — Да я с оружием не очень, — сказал Яромир, который за время боя не притронулся к ложке и только сейчас вспомнил про котелок. — Больше в рукопашную привык. А ты слишком маленькая для… Он осёкся. Потому что Наира повернула к нему голову и в её чёрных глазах, ещё блестящих от непролитых слёз, ещё горящих от ярости на Сархана, вспыхнуло новое пламя. — Ты что, думаешь я с тобой не справлюсь? — голос её стал тихим и опасным. Сехра, почуяв настроение хозяйки, высунулась из-за ворота и зашипела. — Нет-нет, — Яромир поднял руки в примирительном жесте, отодвигаясь вместе с котелком. — Конечно справишься. Куда мне. Я даже не сомневаюсь. И вообще, — он схватился за ложку, как за спасательный круг, — идите есть, оба. А то я, кажется, уже всё переварил. Сархан легко поднялся из травы, как будто не лежал только что на спине с кинжалом у горла, и подошёл к костру. Тонкая царапина уже подсыхала. Он сел рядом с Наирой и она демонстративно отвернулась. Он тихо улыбнулся. Яромир разлил похлёбку по мискам. Похлёбка была чуть переварена, но никто не заметил. Они ели молча. Потом Наира сказала, не глядя на Сархана: — Ты всё равно дурак. — Я знаю, — ответил Сархан. И они продолжили путь.