Глава 23. Жемчужная бухта

Они подъезжали к жемчужной бухте и мир вокруг них менялся с каждым шагом коней. Дорога, красная, пыльная, привычная, вдруг нырнула вниз, в распадок между двумя зелёными холмами и когда они вынырнули на другой стороне — замерли. Все трое. Одновременно. Побережье было покрыто такой буйной, такой яростной зеленью, какой не видел никто из них. Ни златоборские дубравы, ни степные разнотравья, ни оазисы Нахрейна не могли сравниться с этим. Огромные деревья, с толстыми, узловатыми стволами и кронами, раскинувшимися шатрами, росли так густо, что ветви их переплетались, образуя над головой сплошной зелёный свод, сквозь который солнечный свет пробивался яркими золотыми пятнами. Лианы свисали с ветвей, как зелёные водопады. Крупные, яркие цветы, невиданных форм и расцветок, распускались повсюду: на деревьях, на камнях, прямо из трещин в скалах. Воздух был влажным, тёплым, напоенным ароматами, от которых кружилась голова, сладкие, пряные, медовые, все разом, как в лавке благовоний. И между деревьями, а иногда и на них, лепились домики. Маленькие, круглые, с крышами из широких листьев, они выглядели так, будто выросли сами, как грибы после дождя. Одни стояли на земле, в тени раскидистых крон. Другие, Яромир моргнул, решив, что ему мерещится, сидели на ветвях, как птичьи гнёзда и к ним вели лёгкие мостки из верёвок и бамбука, перекинутые от дерева к дереву. Всё было лёгким, воздушным, невесомым, как будто людям здесь не нужны были стены и крепости, как будто мир вокруг них был не врагом, от которого нужно защищаться, а домом, в котором можно жить. Вокруг сновали люди. Жители были не похожи ни на кого, кого путешественники видели прежде, ни на чернокожих островитян с рынка Мираха, ни на смуглых нахрейнцев, ни тем более на златоборцев или степняков. Кожа их была бронзовой, тёмно-золотой, отливающей медью, загорелой до того глубокого, ровного оттенка, какой даёт не один сезон, а целая жизнь под солнцем. Чёрные, густые волосы, у женщин длинные и свободные, у мужчин перехваченные плетёными повязками. Одеты они были легко и необычно: яркая, пёстрая ткань, обёрнутая вокруг бёдер или перекинутая через плечо, и множество украшений из ракушек, перламутра и того самого лунного жемчуга, который светился мягким голубоватым светом даже при дневном свете. Увидев трёх всадников, жители останавливались и смотрели. Их тёмные, большие глаза, с длинными ресницами округлялись от восхищения. Они переговаривались на своём певучем, мелодичном языке, не похожем ни на что, показывали друг другу на всадников, улыбались, махали руками и кланялись. Босоногие, смеющиеся дети бежали следом. Одна девочка, совсем маленькая, с ожерельем из ракушек, протянула Яромиру крупный, белый цветок, пахнущий так, что у него перехватило дыхание. Дорога вывела их к краю обрыва и внизу открылась бухта. Жемчужная бухта. Яромир понял, почему она так называлась. Вода в ней была не просто синей, не просто прозрачной — она была такой, какой вода бывает только в снах и в сказках Сархана. Бирюзовая у берега, лазурная на глубине, тёмно-синяя у входа в бухту, где скалы, белые, рыжие, поросшие зеленью, смыкались, оставляя узкий проход. Дно просвечивало сквозь воду, белый песок, россыпи ракушек, тёмные пятна подводных камней, и на этом дне что-то мерцало, тихо и таинственно, как звёзды, упавшие в воду. Жемчуг. Раковины с жемчугом лежали на дне, и лунный свет пульсировал в них даже днём. На берегу — полоска белого песка, чистого, как мука, усыпанного перламутровыми ракушками. Маленькие узкие лодочки, выдолбленные из цельного ствола, лёгкие и изящные, покачивались у самой кромки воды. И тишина — особенная, южная, полная стрёкота цикад и шелеста пальмовых листьев. — Как странно, — тихо сказала Наира, спешиваясь. Она стояла на краю обрыва, глядя вниз на бухту, и руки её сжимали поводья Лейлы так, что костяшки побелели. Лицо её было растерянным и удивлённым, и Яромир увидел, как чёрные глаза её расширились. — Что странно? — спросил Яромир. — Они мой народ, — сказала Наира. Голос её звучал так, будто она сама не верила тому, что говорит. — Народ ночи. Я чувствую. Моя сила чувствует их, как чувствует сестёр в храме. Здесь есть тьма. Как в храме, только… иначе. Светлее. — Народ моря и солнца — народ ночи? — недоверчиво переспросил Сархан, оглядывая залитый светом берег, бронзовых, улыбающихся людей, яркие ткани и цветы. Всё здесь кричало о солнце, о тепле, о жизни и меньше всего это было похоже на тёмный подземный храм, откуда пришла Наира. — Да, — Наира покачала головой, будто сама удивляясь. — Я сама не понимаю. Но это так. Ночь бывает разной, Сархан. Не только тёмной и холодной. Бывает тёплой. Звёздной. Это морская ночь. Их ночь. Она не успела договорить. К ним вышла женщина. Она неслышно появилась из-за деревьев и остановилась в нескольких шагах. Пожилая, но не старая, из тех женщин, чей возраст определяется не морщинами, а глубиной взгляда. Кожа её была темнее, чем у остальных жителей, тёмная бронза, почти медь, и волосы, убранные в сложную причёску, были перевиты нитями лунного жемчуга, мерцающего тихим голубоватым светом. Одета она была богаче других, ткань на ней была тонкой, тёмной, расшитой серебряными узорами и на груди висел массивный амулет из чёрного камня, пульсирующий слабым, едва заметным ритмом. Наира вздрогнула. — Это жрица ночи, — шепнула она, не отрывая взгляда от женщины. — Я чувствую. Женщина подошла ближе. Посмотрела на них, на Яромира, на Сархана, на маленького Назира, и глаза её, тёмные, глубокие, задержались на Наире. Задержались и расширились. Она увидела. Она тоже почувствовала. А потом женщина опустилась на колени. И легла ниц — распростёрлась на земле, лбом к красной пыли, ладонями вперёд, в земном поклоне. — Достопочтенные озарённые, — сказала она по-нахрейнски, голос её был хриплым от волнения. — Спасите нас. Спасите нас от морского змея. Мгновение тишины. Чайки кричали над бухтой, ветер шелестел в пальмовых листьях и волны тихо плескали о белый песок. — Морской змей? — глаза Сархана загорелись. — Настоящий морской змей? Какой он? Большой? Яромир, который знал, чем заканчивается этот огонь в глазах степняка, бросился к женщине. — Достопочтенная… бабушка, прошу вас, встаньте, — он опустился рядом с ней на колено и осторожно коснулся её плеча, золотой свет в его ладони вспыхнул мягко, успокаивающе. — Не нужно так, пожалуйста. Встаньте. Расскажите нам всё. Мы выслушаем. Мы поможем, если сможем. Но, пожалуйста, встаньте. Женщина подняла голову. Посмотрела на Яромира, на золотые волосы, на синие глаза, на тёплый свет, льющийся от его ладони, и на её лице проступило выражение, какое бывает у людей, потерявших надежду и вдруг нашедших её снова. Яромир помог ей подняться. Наира подошла и встала рядом, её чёрные глаза смотрели на жрицу так, как сестра смотрит на сестру: с узнаванием, с теплом, с той связью, какую нельзя объяснить и не нужно. — Расскажите, — сказала Наира по-нахрейнски, голос её был тихим и мягким. — Расскажите нам про морского змея. *** Жрица ночи — она назвалась Ниоме — пригласила их в свой дом. Дом стоял чуть выше деревни, на каменном уступе, откуда открывался вид на всю бухту. Он был больше других, не роскошный, но просторный, с широкими окнами, открытыми морскому ветру и с крышей из переплетённых пальмовых листьев, сквозь которую просвечивало небо. Внутри было прохладно и тихо. На полу плетёные циновки, на стенах ожерелья из ракушек и лунного жемчуга, в углу маленький алтарь с чёрным камнем, пульсирующим знакомым Наире ритмом. Храм в миниатюре. Им принесли свежую воду в глиняных кувшинах, обёрнутых мокрыми листьями. Экзотические фрукты на широком деревянном блюде — одни похожие на маленькие солнца, с оранжевой мякотью и чёрными семечками, другие — продолговатые, зелёные, пахнущие так, что у Яромира закружилась голова. Тонкий хлеб, не лепёшки, а что-то невесомое, хрустящее, испечённое из незнакомой муки. И мёд — тёмный, густой, с цветочным ароматом, какого не бывает в северных землях. Ниоме села напротив них, подобрав ноги, и заговорила. Голос её на нахрейнском был мягким, с певучим островным акцентом, она подбирала слова медленно, как подбирают камни на берегу, рассматривая каждый, прежде чем положить. — Морской змей живёт в жемчужной бухте давно, — начала она. — Так давно, что мои прабабки не помнили времени без него. Он — божественный зверь, порождение моря и ночи, и он всегда защищал наших людей. Когда ныряльщицы спускались на дно за раковинами, он отгонял акул и ядовитых рыб. Когда штормы приходили к бухте, он разводил волны, и ни одна лодка не погибла за все эти годы. Мы чтили его, приносили ему дары, и он принимал их, и всё было хорошо. Она помолчала. Пальцы её, жилистые, тёмные, перебирали нить жемчуга на шее. — Но недавно он обезумел, — продолжала Ниоме и голос её стал тяжелее. — Он пришёл ко мне и потребовал мою внучку в жёны. Сказал, что любит её, что хочет, чтобы она была с ним. Я отказала. И с тех пор… Она замолчала и по её лицу прошла тень. — С тех пор он не пускает ныряльщиц в воду. Они спускаются — он поднимает волну, переворачивает лодки, пугает. Никого не убил, нет, но работать невозможно. А жемчуг — это наша жизнь, это всё, что у нас есть. И он грозится, что если я не отдам ему девочку, будет хуже. — Извините, — сказал Яромир, наморщив лоб. Он слушал внимательно, но нахрейнский давался ему с трудом, особенно с островным акцентом Ниоме, и он боялся, что неправильно понял. — Я плохо понимаю нахрейнский. Что значит он пришёл? Как потребовал? Змей? — У него есть человеческий облик, — выпалил Сархан. Он сидел на циновке, подавшись вперёд, и глаза его горели огнём казочника, услышавшего начало истории, которой ещё не знал. — Божественный зверь с человеческим обликом, — повторил Сархан и голос его звенел. — Какая редкость. Я слышал о таких в старых степных песнях, в самых древних, которые даже шаманы уже не помнят целиком. Духи-оборотни, звери, прожившие так долго, что обрели разум и облик. Но чтобы встретить… — Да, — кивнула Ниоме, глядя на Сархана с лёгким удивлением. — У него есть человеческий облик. Он очень древний змей, старше, чем это поселение, старше, чем память наших прабабок. Но человек он очень юный. Он обрёл этот облик недавно, и мы… — она покачала головой, — мы не можем договориться. Он не понимает наших обычаев, а мы не понимаем его. — Тогда, — сказала Наира, голос её был спокойным и деловым, — мы попробуем поговорить с ним. Но сначала — можно ли поговорить с вашей внучкой? Почему он требует именно её? Ниоме покачала головой. — Девочка в потрясении и не может разговаривать, — сказала она и губы её сжались. — Она не выходит из дома, не ест, не спит. А змея вы можете позвать ночью, у жемчужных ворот — это проход между скалами, на входе в бухту. Покажите свою силу — он увидит и придёт. Позовите его по имени — Аталь. Он откликнется. — Аталь, — повторила Наира. — Хорошо, — серьёзно кивнула она. — Мы так и сделаем. Ночью. У жемчужных ворот. — А пока, — Ниоме поднялась и глубоко, церемонно поклонилась им, — будьте нашими гостями. Отдохните, поешьте. Вам принесут всё, что нужно. Их проводили в выделенные им домики — три маленьких хижины, стоящие рядом, с видом на бухту, с гамаками вместо кроватей и с корзинами свежих фруктов у порога. Но они, не сговариваясь, собрались в одном — в самом большом, с широким окном, через которое виднелось море, сверкающее в послеполуденном свете. Наира сняла шапочку, тряхнула чёрными волосами и села на циновку, скрестив ноги. — Что вы думаете? — спросила она, глядя на обоих. — Божественный зверь с человеческим обликом, — начал Сархан, глаза его всё ещё горели. — Какая удача! Я про такое только в сказках слышал. В самых старых степных сказках, тех, что рассказывают шаманы на зимних стоянках, когда ветер воет так, что заглушает голос. Зверь, живущий тысячу лет, обретает разум. Зверь, живущий две тысячи лет, обретает облик. Зверь, живущий три… — Тебе он зачем? — перебил Яромир. — Как зачем? — Сархан посмотрел на него с искренним недоумением. — Для новых сказок, конечно. Ты представляешь, какие истории он может знать? Он видел, как основывали это поселение. Может, он видел прошлое цветение цветка. Может, он знает дорогу к Долине… — Я серьёзно, — сказала Наира и тон её обрезал рассуждения Сархана, как кинжал обрезает нить. — Всё это странно. Может, я не до конца поняла рассказ, но нам не всё говорят. Жрица не лжёт, я бы почувствовала, но она чего-то недоговаривает. Она сказала, что внучка в потрясении и не может говорить, но я не почувствовала горя. Страх — да. Тревогу — да. Но не горе. Не ужас. Это… не то, чего ожидаешь от бабушки, чью внучку хочет забрать чудовище. — Конечно странно, — сказал Яромир. — Говорящий змей хочет жену. Это за пределами всего, чему учили в святилище. — Он помолчал, почесал затылок и добавил. — А что они хотят, чтобы мы с этим змеем сделали? Как тут помочь? Рассказать ему, что жена — это головная боль, чтобы он передумал? Сархан фыркнул. Наира прикусила губу, пряча улыбку. — Ну вот поговорим — увидим, — сказал Сархан. — Может, он вполне разумен. Жрица сказала — древний змей, юный человек. Может, он просто не знает, как просить. Может, он не понимает, что нельзя требовать. Звери не просят — звери берут. А он только учится быть человеком. — А на каком языке говорит змей? — вдруг спросил Яромир. — Мы его хоть поймём? Все трое переглянулись. Этот вопрос никому не пришёл в голову. — Жрица говорила с нами по-нахрейнски, — сказала Наира. — Может, он тоже понимает по-нахрейнски. Ты, Сархан, говоришь свободно. Я тоже. — А я буду кивать и улыбаться, — вздохнул Яромир. В этот момент циновка, закрывавшая вход в хижину, колыхнулась, и внутрь проскользнула фигурка. Девушка. Молодая, ровесница Наиры или чуть младше, с бронзовой кожей, большими тёмными глазами и чёрными волосами, перевитыми нитью мелкого жемчуга. Босая, в простом светлом платье, перехваченном плетёным поясом. Она двигалась бесшумно и лицо её было не испуганным, не заплаканным, а решительным. Решительным и отчаянным одновременно, как лицо человека, принявшего трудное решение и пришедшего его исполнить. Она упала перед ними на колени. — Прошу озарённых помочь мне, — сказала она по-нахрейнски, голос её дрожал, но не от страха, а от волнения. — А ты кто, девочка? — Наира наклонилась к ней. — Чем тебе помочь? — Это, конечно, испуганная до немоты невеста змея, — шепнул ей Сархан, наклонившись к уху. — Я не испуганная, — девушка подняла голову и в её тёмных глазах вспыхнул огонь. Яромир подумал, что жрица, пожалуй, не совсем верно описала состояние своей внучки. — И не до немоты. Бабушка не позволяет мне говорить с чужими, но я пришла сама. Прошу вас, убедите бабушку отпустить меня. — К змею, — уточнила Наира. Голос её был ровным, нейтральным. — Да, — кивнула девушка. — К змею. — Ты хочешь замуж за змея? — спросила Наира и в голосе её, при всей нейтральности, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее изумление. — Я хочу остаться с ним, — сказала девушка и щёки её вспыхнули тёмным, горячим румянцем, видным даже на бронзовой коже. — А он… он не совсем понимает, о чём говорит. Он говорит «жена», потому что услышал это слово от людей и решил, что оно означает «та, которая рядом». Но он не знает, что за этим стоит. Он только недавно обрёл человеческий облик. Ему… — она запнулась, подбирая слова, — ему трудно. — А о чём говорит твоя бабушка? — мягко спросила Наира. Девушка вздохнула. — Бабушка не хочет меня отпускать. Говорит, что я не понимаю, что делаю. Что он зверь, даже если выглядит как человек. Что я слишком молода. Что это колдовство, что он заморочил мне голову, что я приду в себя и пожалею. — Она замолчала и добавила тихо, твёрдо. — Но я понимаю. Сархан внимательно смотрел на неё и в глазах его горел уже не авантюрный огонь сказочника, а что-то другое, глубокое и тихое. Он слушал так, как слушал степные сказки — всем собой. — Тогда расскажи всё сначала, — сказал он и голос его был мягким. — С самого начала. Как вы встретились, как узнали друг друга. Что ты понимаешь. Расскажи нам, а мы послушаем. Девушка посмотрела на него, на степняка с серебром в чёрных косах, с тёмными, внимательными глазами, в которых не было ни осуждения, ни насмешки, и что-то в её лице дрогнуло. Напряжение отпустило, плечи опустились и она села на циновку. — Меня зовут Кайла, — сказала она. — И Аталь — не чудовище. Он мой друг. Мой единственный друг. С тех пор, как я себя помню. Сархан подвинул ей чашу с водой. Наира села ближе. Яромир, понимавший от силы половину нахрейнских слов, устроился рядом и приготовился слушать то, что ему потом переведут. И Кайла начала рассказывать. *** — Я знаю Аталя всю свою жизнь, — говорила она и её тонкие, загорелые пальцы перебирали нитку жемчуга на запястье. — Когда я была совсем маленькой, мне было, может быть, три или четыре года, бабушка взяла меня на берег. Я увидела воду и побежала к ней, вода была тёплой, я заплыла слишком далеко и бабушка кричала с берега. А потом что-то большое, гладкое, тёплое подняло меня снизу и вынесло на мелководье. Я не испугалась. Мне было смешно. И я увидела его глаза — зелёные, огромные, как два подводных солнца. С тех пор мы были вместе. Она помолчала, и на её молодом, открытом лице проступила улыбка, тихая и светлая, как лунный свет на воде. — Когда я была маленькой, он учил меня плавать. Терпеливо, бережно. Подставлял спину, когда я уставала, и нёс меня по воде. Я лежала на нём, как на тёплом острове, и смотрела в небо. Он катал меня вдоль побережья, показывал красоты моря — коралловые сады, подводные пещеры, стаи серебряных рыб, которые кружились вокруг нас, как живые вихри. Он показал мне затонувший корабль на дне бухты, старый-старый, обросший ракушками, с мачтами, которые стали домом для морских анемонов. Он показал мне место, где на дне бьёт тёплый ключ и вода пузырится, и в этих пузырях живут крошечные светящиеся существа, и ночью это место похоже на упавшую в море звезду. Сархан слушал, подавшись вперёд, глаза его блестели и Яромир узнавал это выражение — сказочник слушал сказку и сказка была волшебной. — Когда я подросла, мы стали плавать вместе, далеко, за пределы бухты, в открытое море. С ним я могла не бояться ничего — ни течений, ни глубины, ни акул. Он был рядом, всегда рядом, и я знала, что пока он здесь — ничто в море не причинит мне вреда. Мы находили лучшие раковины, самые крупные, с самыми яркими жемчужинами. Бабушка говорила, что я лучшая ныряльщица в деревне, но это не я — это Аталь. Он знал, где лежат раковины, он чувствовал их, как я чувствую тепло огня. Голос её дрогнул. — Однажды я заплыла в подводную пещеру. Глубоко, очень глубоко, глубже, чем когда-либо. Там было красиво — стены светились изнутри, лунный жемчуг рос прямо на камнях, как цветы. Я заплыла далеко и вдруг поняла, что не вижу выхода. Пещера разветвлялась, все проходы были похожи друг на друга и я не помнила, откуда пришла. И воздуха оставалось мало. И было темно. Я испугалась. По-настоящему, до того холода внутри, когда понимаешь, что можешь умереть. Но Аталь нашёл меня. Он всегда находил. Обвился вокруг и вывел из пещеры, вынес наверх. Я дышала, и плакала, и обнимала его за шею, и он лежал рядом на мелководье, пока я не перестала дрожать. Она подняла тёмные, влажные глаза. — Он мой друг. Мой единственный настоящий друг. Другие дети… они боялись его. Или боялись меня, внучку жрицы, странную девочку, которая плавает со змеем. Мне было всё равно. У меня был Аталь. Потом она заговорила тише, так тихо, что даже Сархан наклонился ближе. — А недавно… — Кайла запнулась и румянец на её щеках стал темнее. — Это было ночью. Я вышла на берег, я часто выхожу ночью, море ночью другое, тихое, тёплое, как молоко. И увидела на берегу мальчика. Хорошенького мальчика. Он сидел на песке, обхватив колени руками, и горько плакал. Совсем голый, худой, мокрый, с длинными тёмными волосами, прилипшими к спине. Я подошла и спросила, кто он и почему плачет. Он посмотрел на меня, и… Она замолчала снова. Потом сказала: — И я узнала его глаза. Зелёные. Огромные. Как два подводных солнца. Глаза моего Аталя. Тишина в хижине была такой, что слышно было, как за стеной стрекочут цикады и как волны шуршат по белому песку. — Он обрёл человеческий облик, — продолжала Кайла и голос её стал мягче. — Он сам не понимал, что случилось. Он был растерян, напуган, не мог говорить — только плакал и дрожал. Ему было холодно, хотя ночь была тёплой. Руки, ноги — всё было для него новым, непривычным, чужим. Он пытался ползти, как змей, и не мог, и пытался встать, и падал, и снова плакал. Она замолчала и посмотрела на свои руки. — Мне пришлось его успокаивать. Долго. Я села рядом с ним на песке, обняла его и держала, пока он не перестал дрожать. Потом я дала ему свою шаль, укутала, потому что он был голый и ему было стыдно, хотя он не знал слова «стыдно», и сказала, что это хорошо. Что теперь мы сможем разговаривать. Что он всему научится. Что я его не брошу. Сархан не двигался. Лицо его было неподвижным. — Я сказала, что мы должны рассказать бабушке, — продолжала Кайла. — И мы пришли к ней, я привела Аталя и бабушка… — она вздохнула, — бабушка почему-то не обрадовалась. Она испугалась. Сказала, что это плохой знак, что звери не должны становиться людьми, что это принесёт беду. Но она всё-таки приняла его и стала учить — как быть человеком, как говорить, как одеваться, как есть человеческую еду. И Аталь учился. Быстро. С тех пор он многому научился, он уже не выглядит как растерянный мальчик. Он вырос. Возмужал. Стал… — она замялась и румянец вернулся — стал красивым. Но внутри он всё ещё… не совсем человек. Он не понимает многого. Не понимает, почему нельзя просто взять то, что хочешь. Не понимает, почему люди говорят одно, а делают другое. Не понимает… Она замолчала. — Он сказал мне, что должен быть со мной, — договорила она тихо. — Что не может иначе. Что когда меня нет рядом, ему больно. Что он хочет быть рядом всегда. А как он может быть рядом всегда, он не знает. Кто-то из рыбаков сказал ему: «Если хочешь быть с женщиной — возьми её в жёны». И он пошёл к бабушке и потребовал. Она подняла глаза. — Но я согласна. Я согласна уйти с ним и быть рядом, если это то, что ему нужно. Мне всё равно, как это называется — жена, подруга, спутница. Я не боюсь. Он не причинит мне вреда. Он никогда не причинял. — Хорошо, — кивнул Сархан. Он сказал это раньше, чем Наира успела открыть рот, и она удивлённо посмотрела на него, но Сархан уже говорил дальше — быстро, уверенно, тоном человека, принявшего решение: — Тогда ты пойдёшь с нами ночью. К жемчужным воротам. И мы вместе поговорим с этим твоим Аталем. Пусть расскажет нам, своими словами, почему он хочет быть рядом с тобой и от чего хочет тебя защитить. Кайла вскинула голову. На лице её вспыхнула надежда , яркая, горячая, как искра. — Вы поможете? — Мы поговорим, — сказал Сархан. — А потом решим. Наира посмотрела на него, долго, пристально, но не стала спорить. Кивнула. Яромир, уловивший суть разговора по интонациям и нескольким знакомым словам, тоже кивнул. Кайла поклонилась и выскользнула из хижины так же бесшумно, как вошла. Некоторое время все молчали. Потом Наира повернулась к Сархану. — Что ты задумал? — спросила она подозрительно. — Пока ничего, — Сархан пожал плечами, но в глазах его горел тихий, ровный огонь. Это был огонь понимания. — Но я, кажется, понял одну часть этой истории. Он помолчал, глядя в окно, на бухту, сверкающую в предвечернем свете. — Кайла — озарённая тьмой, — сказал он. — Ты же почувствовала, Наира? Наира задумчиво кивнула. — Почувствовала, — сказала она. — Но слабо. Нераскрытая. Сила в ней есть, но она ей не владеет. — Вот, — сказал Сархан. — А Аталь — её спутник. Он же змей всё-таки. Ну, чуть побольше и постарше твоей Сехры, — он покосился на Наиру и добавил быстро. — Я не хочу обидеть Сехру, но по сути это то же самое. Только масштаб другой. Наира молчала, но Яромир видел, как чуть дрогнули её брови. — Спутники всегда хотят быть рядом, — продолжал Сархан и голос его стал тихим и серьёзным. — Аргун не может без меня, я не могу без него. Искра не отходит от Яромира. Сехра обвивается вокруг тебя, Наира. Это не привычка, не привязанность — это потребность. Спутник защищает своего озарённого и озарённый защищает спутника, и они — одно. Аталь хочет быть рядом с Кайлой всегда, каждое мгновение. Он не знает слова «спутник», он не знает, что то, что он чувствует, имеет название. Он знает только, что без неё ему больно. Он помолчал. — Осталось узнать, от чего Аталь хочет защитить Кайлу, — сказал он. — Потому что спутники не просто хотят быть рядом. Они чуют опасность. Если он так отчаянно рвётся к ней — значит, чувствует что-то, чего мы пока не видим. Наира смотрела на него. Потом перевела взгляд на Сехру, свернувшуюся у неё на коленях. Потом на Яромира, на сумку с Искрой. Потом за окно, на сверкающую бухту, под гладкой поверхностью которой жил древний змей, тысячелетний зверь, обретший человеческий облик. — Ночью, — сказала она. — У жемчужных ворот. Мы поговорим с ним и узнаем. Сархан кивнул. Яромир кивнул. За окном солнце медленно клонилось к горизонту, тени деревьев удлинялись и бухта из бирюзовой становилась золотой, потом — медовой, потом — тёмно-синей, и где-то в глубине этой синевы, среди коралловых садов и жемчужных россыпей, ждал тот, кого они позовут по имени. Аталь.