Глава 25. Разговор с Ниоме

На следующий день, когда утреннее солнце залило жемчужную бухту тёплым золотом, двое названных братьев и сестра пришли к дому Ниоме. Они шли молча, каждый в своих мыслях. Наира обдумывала верные слова, которые должны были убедить старую жрицу. Яромир шёл рядом и его лицо было серьёзным, без обычной улыбки. Сархан впереди, с горящими глазами, уверенный, что история Кайлы и Аталя — красивая сказка, которой осталось придумать хороший конец. Ниоме ждала их. Она сидела на каменном уступе перед домом, в тени раскидистого дерева и амулет на её груди пульсировал тёмным, тревожным ритмом. Лицо её было спокойным. Рядом, на циновке, стояли чашки с водой и блюдо с фруктами — гостеприимство, неизменное даже в тяжёлый час. Они сели напротив неё. Наира — прямо, скрестив ноги, с тем жреческим достоинством, которое впитала в храме Ночи. Яромир — рядом, чуть позади. Сархан — по другую сторону, подавшись вперёд. — Достопочтенная Ниоме, — начала Наира, голос её был ровным, уверенным, голосом жрицы, привыкшей разрешать споры и нести волю богини. — Мы поговорили с Аталем и с вашей внучкой. Мы выслушали обоих. И я хочу сказать вам: вы зря беспокоитесь. Ниоме смотрела на неё молча, не перебивая. — Аталь — спутник Кайлы, — продолжала Наира. — Я чувствую их связь, она настоящая, чистая, без тёмного умысла. Он не чудовище и не поглотитель. Он как моя Сехра, как Аргун для Сархана, как Искра для Яромира. Спутник озарённой, который хочет быть рядом, потому что не может иначе. Он потребовал Кайлу в жёны, потому что не знает других слов для того, что чувствует. Вы напугали его тем, что отдадите Кайлу замуж далеко отсюда, и он конечно пытается это предотвратить, как любой спутник попытался бы предотвратить разлуку со своим озарённым. Но вам не о чем волноваться. Скажите ему, что Кайла никуда не уедет и он успокоится. Наира замолчала и посмотрела на Ниоме с уверенностью человека, произнёсшего верные и разумные слова. Ниоме молчала. Долго. Так долго, что Яромир начал ёрзать на циновке. А потом старая жрица подняла глаза и Наира увидела в них то, чего не ожидала увидеть. Не облегчение. Не благодарность. Печаль. Глубокую, давнюю, как морское дно, печаль человека, который знает больше, чем хотел бы знать. — Ты не понимаешь, дитя ночи, — тихо сказала Ниоме. — Конечно Аталь её спутник. Я знаю это давно. Я знала с того дня, когда трёхлетняя Кайла упала в воду и он поднял её на поверхность. Я видела, как завязалась связь — тонкая, серебристая нить между девочкой и змеем, видимая только моему дару. Я знала и молчала. Спутник-зверь для озарённой не лучший вариант, когда зверь этот тысячелетний морской змей, способный поднять шторм и расколоть скалу. Но не катастрофа. Звери живут рядом с озарёнными, делят силу, защищают. Пока он был змеем всё было терпимо. Она помолчала. Пальцы её устало легли на амулет. — Но потом он обрёл человеческий облик. И с ним человеческие чувства. Обострённые, яркие, сильнее, чем у любого из нас. Он не просто хочет быть рядом, как хочет быть рядом зверь. Он любит. По-человечески. С человеческой болью, с человеческим страхом потери. И это всё изменило. Ниоме посмотрела на Наиру, не отводя взгляда. — Аталь — божественный зверь. Он почти бессмертен. Он жил тысячу лет до Кайлы и проживёт тысячу после. А Кайла — человек. Она состарится, ослабеет и в конце концов умрёт. Как умирают все люди. Через шестьдесят лет. Через семьдесят. Может, через восемьдесят, если богиня будет милостива. И когда это случится… Голос её дрогнул. — Когда это случится, он обезумеет. Его человеческое сердце, молодое, горячее, не знающее, как пережить потерю, разорвётся от горя. А его сила, древняя, огромная, не знающая предела, хлынет наружу. Он разрушит всё вокруг. Бухту, деревню, скалы, людей. Многие погибнут. Жемчужная бухта исчезнет — останется мёртвая пустота, выжженная камнем и солёной водой. А сам Аталь… — она закрыла глаза, — сам он будет проклят. Божественный зверь, обезумевший от человеческого горя, станет демоном, чудовищем, несущим разрушение, пока кто-нибудь, через годы, через столетия, не найдёт способ его убить. Это не должно случиться. — Но это же не обязано случиться, — сказала Наира и в голосе её, прежде уверенном, появилась трещина. — Вы не можете знать наверняка… — Я видела это, — сказала Ниоме и голос её стал твёрдым, как камень жемчужных ворот. — Мой дар тьмы показал мне. Не раз и не два — много раз. Видение приходит каждую ночь с тех пор, как он обрёл облик. Всегда одно и то же: старая Кайла на берегу, седая, маленькая, её глаза закрываются и рядом — он, юный, прекрасный, не постаревший ни на день Он кричит и крик его раскалывает скалы, море поднимается стеной, свет гаснет и всё превращается в пустоту. Наира молчала. Она знала цену видениям, в храме их учили читать знаки богини и видения, приходящие каждую ночь, не бывают ложными. Они могут быть неполными, могут быть истолкованы неверно, но ложными не бывают. — Пока их связь ещё не так сильна, — продолжала Ниоме, — пока не поздно, нужно чтобы Кайла уехала. Чем дальше, тем лучше. Они будут страдать, оба, я знаю. Связь будет рваться больно, как рвётся живая ткань. Но со временем она ослабеет, истончится, оборвётся. Аталь будет страдать, будет бушевать, но он змей, он древний, он переживёт. Через десятилетия боль утихнет и он останется собой. А Кайла…— она сглотнула, — Кайла будет далеко, в безопасности, с мужем, с детьми, с жизнью. С человеческой жизнью. Она забудет. Люди умеют забывать. Это наш дар. — Это жестоко, — тихо сказала Наира. — Да, — кивнула Ниоме. — Жестоко. Но возможно необходимо. И по тому как дрогнул голос старой жрицы на слове «возможно», Яромир понял: Ниоме не была уверена. Она была напугана. Напугана видением, напугана будущим, напугана собственным решением. Она делала то, что считала единственно верным, но часть её молила, чтобы кто-нибудь сказал ей, что она неправа. Сархан молчал. Он молчал с того момента, как Ниоме начала говорить и лицо его, обычно непроницаемое, менялось. Яромир наблюдал за ним и видел, как гаснет в тёмных глазах огонь сказочника, как сходит с лица выражение уверенности, как что-то другое проступает сквозь привычную маску. Сархан слушал про разлуку, про боль, про связь, которую рвут, как живую ткань и Яромир видел, что он слышит не только про Аталя. — Нет, — сказал Сархан. Одно слово. Негромкое, но такое твёрдое, что Ниоме замолчала на полуслове. — Вы не можете так поступить, — продолжал он, голос его был хриплым, непривычно хриплым. Яромир понял, что Сархану трудно говорить, что каждое слово проходит через что-то внутри него, через ту боль, которую он носил в себе и никому не показывал. — Это неправильно. Он подался вперёд и его тёмные горящие глаза встретили взгляд Ниоме. — Кайла озарённая. Она рождена с даром тьмы, я это вижу, Наира это видит. И что вы делаете? Вы её не учите. Она не знает, что она озарённая, не знает, что такое спутник, не знает, какая сила спит в ней. Мало того, что вы держите её в неведении, вы хотите разлучить её со спутником. С тем единственным существом, которое связано с её силой, которое делит с ней дар, которое защищает её. — Я пытаюсь защитить… — Его, — закончил Сархан. — Вы пытаетесь защитить его. Не её. Ниоме замерла. Амулет на её груди ярко вспыхнул и погас. — Я знаю, — тихо сказал Сархан. — Я вижу, как вы смотрите на бухту, а не на Кайлу. Вы боитесь не за внучку. Вы боитесь за змея. За то, чем он станет, когда она умрёт. Вы любите их обоих и вы выбираете спасти его ценой её счастья. Ниоме не ответила. Но по тому, как опустились её плечи, Яромир понял: Сархан попал точно. — Послушайте, — Сархан заговорил быстрее, горячее, слова его лились потоком. В них была не логика мудреца, а горячность человека, который знает, о чём говорит, потому что прожил это сам. — Кайла — озарённая, а Аталь — её спутник, божественный зверь. Он делит с ней свою огромную силу. Она не проживёт обычную человеческую жизнь, она проживёт долго, очень долго, может быть, столетия. Связь со спутником такой силы меняет озарённого, питает, поддерживает. У них будут долгие годы вместе. Долгие, счастливые годы, за которые Аталь научится быть человеком, по-настоящему, до конца. Он быстро учится, вы сами говорили. Он поймёт, что у людей есть конец. У неё будет время подготовить его. Мягко, бережно, как она успокаивала его на берегу, когда он впервые обрёл облик. Он помолчал. — Аталь — божественный зверь, — сказал он тише. — Он древний, и путь его — путь древнего существа. Смерть спутника — это одно из его испытаний. Часть его дороги. Каждый божественный зверь, что обретает облик, должен пройти через это — через человеческую любовь, через человеческую потерю, через горе и через принятие. Это его путь к тому, чтобы стать кем-то большим — божеством в свите богини Ночи, духом-хранителем, вечным защитником. Не мешайте ему. Ниоме смотрела на Сархана, как смотрят на человека, сказавшего то, что боялись услышать и надеялись услышать одновременно. — Красивые слова, лунный, — сказала она наконец и голос её был усталым. — Красивые и может быть мудрые. Но я видела его безумие. Я видела, что случится. Видение не лжёт. — Видение показывает возможное, — сказал Сархан. — Не неизбежное. — Ты молод, — покачала головой Ниоме. — Ты не знаешь, какова цена ошибки. — Я знаю, какова цена разлуки, — ответил Сархан и голос его стал совсем тихим. — Я знаю, что делает с человеком потеря тех, кого любишь. Разлука не лечит. Она калечит. Вы разорвёте их связь и Кайла не забудет, люди не умеют забывать то, что имеет значение. Она будет жить с мужем, которого не выбирала, на берегу, которого не знает и каждую ночь ей будут сниться зелёные глаза и тёплая вода бухты. А Аталь не побесится и не успокоится. Он будет ждать. Тысячу лет. И ожидание превратится в безумие вернее, чем горе. — Уже поздно рассуждать, — сказала Ниоме, голос её окреп, стал твёрже, словно она хваталась за собственное решение, как за канат над пропастью. — Её жених уже здесь. Он приплыл вчера. Хороший юноша, достойный. Он тоже озарённый тьмой, как Кайла. Он видел её во сне, ещё до того, как я его нашла. Они предназначены друг для друга, так говорит его дар. Он заберёт её, увезёт на дальний берег и змей… — Нет, — сказал Яромир. Все повернулись к нему. Яромир сидел на циновке и его лицо, обычно мягкое, открытое, солнечное, было другим. Твёрдым. Лицом человека, который не умеет отступать, когда чувствует, что дело неправое. — Так не может быть правильно, — сказал он. — Я плохо понимаю нахрейнский и не разбираюсь в божественных зверях и в дарах тьмы. Но я вырос в святилище и меня учили отличать доброе от дурного. И вот что я вижу: девочка любит змея, змей любит девочку и вы хотите их разлучить, потому что боитесь того, что будет через шестьдесят лет. Но через шестьдесят лет может случиться что угодно, а боль — вот она, сейчас. Здесь. И жених, которого никто не звал и которого Кайла не хочет — он тоже здесь, сейчас. И это неправильно. Я это чувствую. Моя дорога говорит мне, что это неправильно. Ниоме открыла рот, чтобы ответить, чтобы возразить, чтобы сказать что-то мудрое и тяжёлое, но Сархана уже не было. Он вскочил одним рывком, мгновенно, как вскакивал всегда, когда решение принималось телом раньше, чем головой, и бросился из дома. Его шаги простучали по каменному уступу, потом по тропинке вниз и через мгновение Яромир услышал, как серебряные украшения в его косах звенят, удаляясь — вниз, к морю, к жемчужным воротам. — Куда он?! — вскочила Наира. — К Аталю, — сказал Яромир. Он уже стоял на ногах. — К Кайле. Предупредить. Ниоме побледнела. — Остановите его, — сказала она. — Вы не понимаете, жених уже… Но Яромир уже бежал за Сарханом, а Наира за Яромиром. И старая жрица осталась одна, на каменном уступе, с остывающим чаем и амулетом, пульсирующим на груди тёмным, тревожным ритмом.