Глава 28. Лаэриш

Дорога от побережья вела вверх. Постепенно море отступало. Сначала оно ещё виднелось в просветах между холмами, далёкая синяя полоска на горизонте, потом исчезло и солёный ветер сменился другим, сухим, пахнущим нагретым камнем и горными травами. Тропическая зелень побережья уступала место другой растительности — невысоким, корявым деревьям с серебристыми листьями, колючим кустам, цветущим мелкими яркими цветами, каменистым лугам, на которых паслись стада коз под присмотром мальчишек-пастухов. Перед ними раскрывалась горная часть Вольных Берегов, с красными скалами и глубокими ущельями, с торговыми тропами, вьющимися по склонам, с маленькими поселениями, лепящимися к камню, как ласточкины гнёзда. Люди здесь были другими — не бронзовые островитяне жемчужной бухты, а смуглые горцы, молчаливые и настороженные, но не враждебные. Они провожали трёх всадников взглядами из-под низких соломенных навесов, и иногда кто-нибудь из стариков поднимал руку в приветствии. Ехали они в привычном ритме, устоявшимся за седьмицы пути. На рассвете в дорогу. Утром — отвар Сархана, приготовленный на углях, со степными травами, вкус которых Яромир когда-то считал странным, а теперь не мог представить утро без него. В полуденный зной — привал, обед Яромира, сон Сархана. К вечеру — снова дорога, пока не начинало темнеть. Ночью — ужин, звёзды и разговоры, если Сархан был в настроении рассказывать сказки, или тишина, если не был. На привале, в тени скалы, нависающей над дорогой козырьком, у ручья, сбегающего по камням, они развернули карты. И златоборскую Яромира, и подробную, полученную от Салима. Яромир водил пальцем по тонким линиям дорог, сверяя их с окрестностями. — Пойдём дальше в Лаэриш? — спросил он. — Вот он, второй город Вольных Берегов. Два-три дня пути, если через перевал. По карте — торговый город, больше Саймара, у подножья горного хребта. — Почему бы и нет, — Сархан пожал плечами, — если маленькая госпожа не против. — Конечно я не против, — Наира подалась вперёд и её чёрные глаза загорелись тем особенным огнём, который появлялся в них, когда речь заходила о чём-то, прочитанном в книгах и ещё не виденном наяву. — Там же звёздные кристаллы! Я много о них читала в храмовой библиотеке, но никогда не видела. Говорят, они растут глубоко под землёй, в особых породах и светятся в темноте всеми цветами радуги и каждый кристалл уникален… — Вот именно, звёздные кристаллы, — закивал Яромир. — Хочу купить. На подарки. — Невесте своей? — спросил Сархан, не открывая глаз. — Да, Ладушке, — мечтательно улыбнулся Яромир. Взгляд его стал далёким, устремлённым куда-то за горизонт, за горы, за море, туда, где в святилище среди священных дубов девушка с толстой светлой косой отсчитывала дни. — И любимой сестре, конечно, — он протянул руку и обнял Наиру за плечи. — У тебя есть невеста? — Наира посмотрела на него снизу вверх с таким удивлением, будто он сообщил, что умеет летать. — Ты не рассказывал! — Ну, почти, — Яромир покраснел от шеи до корней золотых волос и уши его стали розовыми, как всегда, когда речь заходила о Ладе. — Она ещё не невеста. Вот вернусь — пошлю сватов. Она обещала ждать. Пять зим и пять вёсен. — Пять зим и пять вёсен, — тихо повторила Наира. — Это красиво. Расскажешь мне о ней? — Расскажу, — улыбнулся Яромир. — По дороге расскажу. Она самая лучшая, Наира. Ты бы с ней подружилась, я уверен. — Тогда конечно поедем в Лаэриш, — сказала Наира, решительно возвращаясь к карте. — Звёздный кристалл — лучший подарок для невесты, они приносят счастье в дом, так написано в одной из наших книг. — Потом глаза её вспыхнули снова и голос зазвенел. — И потом, говорят, там можно спуститься в шахту и увидеть, как растут эти кристаллы! Своими глазами! В библиотеке храма Ночи нет ни одного точного описания этого процесса, представляете? Ни одного! Все пишут с чужих слов, а я могу описать это первая! — Первая, — повторил Яромир. — Первая жрица ночи, увидевшая рост звёздных кристаллов, — Наира уже не сидела, а почти подпрыгивала на месте. — Я сделаю зарисовки. Записи. Может быть, даже возьму образцы породы для храмовой коллекции. Это будет… — Бесценный вклад в сокровищницу знаний, — подсказал Сархан, не открывая глаз. Наира посмотрела на него подозрительно, но подвоха не обнаружила. — Именно, — кивнула она. — Хорошо, — сказал Сархан. Он лежал на земле по своей привычке, растянувшись во весь рост рядом с костром, подложив руку под голову, с Карой, дремлющим на камне рядом. — Значит, Лаэриш. Наира убрала карту и посмотрела на Сархана. Внимательно, цепко, тем взглядом, от которого Сархан обычно закрывал глаза, как закрывал их сейчас. Но Наиру это не останавливало. Она видела то, что видела: тёмные круги под его глазами, бледность под загаром. Он не спал. Не спал по-настоящему, дремал днём, урывками, но ночной сон, глубокий, восстанавливающий, был для него закрыт. Кошмары приходили каждую ночь, без пропусков и он либо вскакивал и убегал, как в Саймаре, либо лежал с открытыми глазами до рассвета. — Старший брат, — тихо сказала Наира, касаясь его плеча. Прикосновение было лёгким, осторожным, но Сархан дёрнулся — едва заметно, как дёргается человек, привыкший к боли и ожидающий её отовсюду. — Ты давно не спал. По-настоящему. Тебе нужно отдохнуть. Сархан не открыл глаз. — Я могу дать тебе снотворное зелье, — продолжала Наира, её голос стал ещё мягче. — Настой чёрного лотоса, как тогда, на ладье. Ты уснёшь без снов. Хотя бы на несколько часов. — Не стоит, маленькая госпожа, — Сархан улыбнулся, не открывая глаз, улыбка его была мягкой, тёплой и Наира ненавидела эту улыбку, потому что за ней прятался отказ. — Не так уж я устал. Я так полежу. — Ты устал, — сказала Наира. — Я так полежу, — повторил Сархан. Яромир вздохнул, помешивая похлёбку. Он не стал вмешиваться. Он уже понял, что с Сарханом спорить бесполезно. Не потому, что степняк был упрям, а потому, что упрямство Сархана было другого рода. Не упрямство гордости, не упрямство самоуверенности, а упрямство человека, несущего груз, который не может разделить. Кошмары были его грузом. Его болью. Его проклятием — настоящим или выдуманным, какая разница. И он нёс его сам, потому что не умел иначе и принять помощь было для него труднее, чем проломить горящую крышу голыми руками. Яромир принял эту странность названного брата. Как принимают дождь, или ветер, или ночь: не потому, что нравится, а потому, что так есть. Сархан не спит по ночам. Сархан не говорит о кошмарах. Сархан отказывается от помощи. Это — часть него, как серебро в косах, как лунная дорога, как тихая улыбка, за которой прячется бездна. — Обед готов, — сказал Яромир, разливая похлёбку по мискам. — Просыпайся, лунный. Ешь, а потом поедем. К вечеру доберёмся до перевала, если повезёт. Сархан открыл глаза, мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, потому что он и не спал, сел, принял миску и начал есть. Наира села рядом с ним, прислонившись плечом к его плечу. Он не отстранился. Они ели молча и тишина между ними была привычной и тёплой. Искра мурлыкала в сумке, Кара дремал на камне, Аргун щипал траву у ручья, рыжий жеребец стоял рядом и смотрел на Аргуна с тем робким почтением, которое так и не перешло в дружбу и Лейла паслась чуть поодаль, спокойная и невозмутимая. Потом они собрались и двинулись в путь, вверх, к перевалу, к Лаэришу, к звёздным кристаллам. Красная каменистая дорога стелилась под копытами, жаркое яркое солнце висело над головой и Яромир ехал и думал о Ладе. О том, как привезёт ей звёздный кристалл, самый красивый, какой только найдёт. О том, как она засмеётся и прижмёт его к груди. О том, как он скажет: «Я вернулся, Ладушка, и привёз подарки, и пришлю сватов, как обещал». О пяти зимах и пяти вёснах, из которых прошла пока только одна зима и одна весна. О том, что дорога длинна, а сердце помнит. *** Лаэриш открылся перед ними внезапно за поворотом горной дороги, за последним перевалом, и все трое придержали коней. Город стоял в широкой котловине между двумя горными хребтами и его высокие стены, сложенные из тёсаного камня цвета старого мёда охватывали его ровным и непрерывным кольцом, без единой бреши. За стенами теснились дома, тоже каменные, с плоскими крышами, с узкими окнами, строгие и красивые, без излишеств, но с той особенной, выверенной гармонией, какая бывает у строений, возведённых мастерами, знающими цену каждому камню. Прямые, широкие улицы, мощённые гладкими плитами, сходились к центру, как спицы колеса, и в центре… Яромир увидел его первым и замер. Храм Солнца. Он возвышался над городом, как корона над головой, огромный, белокаменный, с колоннами, уходящими в небо и с куполом, покрытым листовым золотом, горящим на солнце так ослепительно, что больно было смотреть. Совсем не похожий на святилище в Златоборье, никаких дубовых рощ, никаких бревенчатых теремов, никакого мха и тёплого дерева, но это был храм Солнца. Яромир чувствовал это кожей, костями, золотой силой внутри себя, которая вдруг вспыхнула и загудела, как гудит струна, отзываясь на родную ноту. — А здесь, значит, чтут солнце, — тихо сказал он, осматриваясь. Золотые знаки на стенах домов, солнечные диски над дверями, тонкая золотая нить, вплетённая в ткань одежды прохожих, всё говорило об одном. Солнце. Но другое солнце, не златоборское, жёсткое, жгучее, южное, солнце пустыни и раскалённого камня, не ласкающее, а испепеляющее. Люди здесь были не похожи ни на кого из тех, кого они встречали прежде. Меднокожие, с красноватым отливом, словно солнце впечаталось в их кожу навсегда. Точёные, резкие черты лица, с высокими скулами и прямыми носами. Чёрные прямые гладкие волосы, у мужчин перехваченные золотыми обручами, у женщин уложенные в сложные причёски, скреплённые длинными золотыми шпильками. Светлая одежда из тонкого хлопка и льна, белая и кремовая, без ярких красок. И украшения — множество украшений, у всех, без исключения. На обнажённых руках и у женщин, и у мужчин было нанизано столько браслетов, что при каждом движении воздух наполнялся тихим, мелодичным звоном и казалось, что весь город тихо поёт. Говорили они на языке, какого никто из троих не знал, резком, гортанном, с щёлкающими согласными и долгими, протяжными гласными. Но выяснилось, ко всеобщему облегчению, что нахрейнский здесь понимают. Упорные, неутомимые купцы из Нахрейна, для которых не существовало слишком далёких городов и слишком трудных дорог, добирались и сюда и за столетия торговли нахрейнский стал языком коммерции и общения с чужаками. Они даже нашли в Лаэрише торговый дом Фарухов. Небольшой, скромный по сравнению с саймарским, каменное здание у рыночной площади с кованой вывеской на нахрейнском и местном языках, но настоящий торговый дом, с конторой, складом, гостевыми комнатами и караванным двором. Управляющий, немолодой нахрейнец с аккуратной бородкой и цепким взглядом торговца, прочитал письмо Салима ибн Фаруха, поднял брови, перечитал ещё раз и посмотрел на троицу с выражением человека, увидевшего легенду во плоти. — Спасители Саймара, — сказал он, прижав ладонь к сердцу. — Честь для нашего дома. Всё, чем мы располагаем, к вашим услугам. Им выделили комнаты, роскошные, по меркам торгового дома: каменные стены, ковры на полу, широкие окна с видом на горы и на золотой купол храма. Горячая вода, настоящая, колодезная, нагретая на огне, была доставлена быстро и в изобилии. Они вымылись, переоделись в чистое. Наира снова надела степную одежду Назира, проверила шапочку от дурного глаза, убедилась, что медальон спрятан под рубахой, и были готовы исследовать город. Но прежде чем они вышли, управляющий задержал их у двери. — Простите, достопочтенные озарённые, — сказал он и в голосе его прозвучала нотка, от которой Яромир насторожился. — Могу ли я сказать вам несколько слов? Для вашей безопасности. — Говори, — кивнул Сархан. Управляющий помялся. Потом заговорил тише, осторожнее, поглядывая на дверь, как человек, не желающий, чтобы его слышали лишние уши. — Будьте осторожны в Лаэрише, достопочтенные. Это город Солнца. Здесь солнце — единственный бог, единственная сила, единственный закон. Храм Солнца правит городом и жрецы его… — он подбирал слова, — строги в своей вере. Он посмотрел на Яромира, на золотые волосы, на синие глаза, на мягкое золотое сияние, которое невозможно скрыть. — Достопочтенному Яромиру здесь будут поклоняться, — сказал он. — Озарённый солнцем в городе Солнца — это благословение, дар, знак небес. Его примут как посланника. Ему будут оказывать почести. Потом он перевёл взгляд на Сархана и на Наиру. И голос его стал ещё тише. — А остальным… лучше не выделяться. К простым людям, не имеющим силы, торговцам, путникам, ремесленникам, они терпимы. Но чужую силу не любят. Луна и тьма здесь считаются… — он замялся, — враждебными. Не приемлемыми. Опасными. — На сколько не любят? — спросил Сархан, и голос его был ровным, спокойным, но Яромир видел, как чуть сузились его глаза. Управляющий посмотрел на него — прямо, без увёрток. — За демонстративное поклонение другим богам они сжигают, — сказал он. — На площади перед храмом. Публично. И демонстрация чужой силы приравнивается к поклонению. — Что-то мне здесь уже не очень нравится, — мрачно сказал Яромир. Он стоял у окна и золотой свет храма падал на его лицо, и лицо это, обычно открытое, тёплое, солнечное, было жёстким. Храм Солнца. Его бог, его сила, его свет. И этот свет здесь используют, чтобы жечь людей за то, что они молятся иначе. Что-то горькое поднялось в нём — не гнев, а что-то похуже гнева: разочарование. Как будто кто-то взял самое дорогое, что у него есть, солнце, тепло, золотой свет, и превратил в оружие. — Ладно, — Сархан усмехнулся и усмешка его была холодной, деловой, без обычной теплоты. — Мы просто пройдёмся по городу. Силу демонстрировать не будем. Поищем эти кристаллы, посмотрим что к чему и лучше уйдём отсюда от греха подальше. Я не буду лунным странником, я буду степным торговцем. Наира — мой брат Назир, мальчик без силы. Яромир — это Яромир, с ним ничего не сделаешь, он сияет, даже когда не хочет. — Мне это всё не нравится, — повторил Яромир. Но они всё-таки вышли в город. Лаэриш изнутри был ещё строже, чем снаружи. Прямые широкие улицы, вымощенные гладким камнем, были чистыми: ни мусора, ни грязи, ни того живого, пёстрого хаоса, каким дышали Мирах и Саймар. Люди двигались по ним упорядоченно, размеренно и звон браслетов на их руках был единственной музыкой. Добротные каменные лавки с аккуратно разложенными товарами не зазывали криками. Торговцы стояли у прилавков молча, и покупатели подходили молча, и сделки совершались тихо, быстро, без торга. Яромира узнавали мгновенно. Стоило ему ступить на главную улицу, как люди начали оборачиваться. Золотые волосы, синие глаза, мягкое золотое сияние, которое он не мог скрыть, даже если бы захотел, всё это было здесь не просто приметой чужака, а знаком. Священным знаком. Прохожие останавливались, прижимали ладони к сердцу и кланялись, глубоко, низко, с тем религиозным благоговением, от которого Яромиру стало не по себе. Одна пожилая женщина упала на колени прямо на мостовую и протянула к нему руки, на лице её были слёзы и она что-то быстро, горячо говорила на своём языке. — Она просит благословения, — тихо перевёл кто-то из прохожих на нахрейнский. Яромир наклонился, помог женщине подняться и коснулся её лба ладонью. Золотой свет вспыхнул и женщина вскрикнула, прижала руки к лицу и побежала прочь, оборачиваясь, плача и смеясь одновременно. — Видишь, — шепнул Сархан. — Тебе здесь будут поклоняться. — Мне это не нравится, — тихо ответил Яромир и по лицу его было видно, что он имеет в виду не поклонение. Наира шла рядом, маленький степной мальчик в шапочке от дурного глаза, незаметный, неприметный, с опущенными глазами. Сехра, обычно выглядывавшая из-за ворота, была спрятана глубоко, обвившись вокруг тела и Наира чувствовала её, тёплую, напряжённую, готовую к опасности. Тьма внутри неё была собрана, стянута, запечатана, как амулет в шёлковом мешочке, ни лучика, ни тени, ни намёка. Она была невидимой. И ей это не нравилось. Сархан шёл спокойно, лицо безразличное, серебро в косах прикрыто капюшоном накидки. Обычный степняк, каких много на торговых путях. Ничего примечательного. Но Яромир видел, как двигаются его глаза, быстро, цепко, отмечая каждого стражника на перекрёстке, каждого жреца в белых одеждах, каждый поворот, каждый переулок, каждый выход из города. Сархан считал пути отступления. — Пойдём к кристаллам, — тихо сказал Яромир. — Купим, что нужно, и уедем. Чем быстрее, тем лучше. Они двинулись через город, золотой купол храма сиял над ними, тени на мостовой были короткими и резкими и звон браслетов провожал их, как тихая, неотступная песня.