Глава 29. Ловушка

Они шли по торговым рядам мимо лавок с изделиями из камня, мимо ювелиров, работающих прямо у прилавков, мимо гончаров и ткачей. Лаэриш разворачивался перед ними городом мастеров, где каждая вещь была сделана с той строгой, точной красотой, какая рождается из многих поколений умелых рук. Но Яромир не смотрел на витрины. Не замечал ни тонкой резьбы по камню, ни золотых браслетов, ни даже звёздных кристаллов, мерцавших в глубине одной из лавок холодным радужным огнём. Он шёл, глядя прямо перед собой и лицо его было таким, каким Сархан видел его лишь перед боем, закрытым, сосредоточенным, с тяжёлой складкой между бровей. — Что случилось? — спросил Сархан, подстраиваясь под его шаг. Яромир не ответил сразу. Он шёл ещё несколько шагов молча и Сархан видел, как сжимаются и разжимаются его кулаки. — Моя дорога ведёт меня к этому храму, — наконец сказал Яромир. Голос его был глухим, тяжёлым, не похожим на обычный. — Я не хочу. Но я должен туда пойти. Я чувствую. С тех пор, как мы вошли в город, чувствую. Золотая сила тянет меня туда и чем ближе мы подходим, тем сильнее. Я не знаю, что там. Не знаю, зачем. Но дорога говорит и я не могу не послушать. — Ну, пойдём, — беззаботно сказал Сархан. — Посмотрим, что там у них. Может, ничего страшного. Храм солнца — это же твоё, солнечный. Может, они просто хотят познакомиться с настоящим озарённым, а не с этим своим золотым куполом. — Это может быть опасно, — тихо вставила Наира, шедшая чуть позади, маленький незаметный Назир с опущенными глазами. — Мы не знаем их обычаев, не знаем, чего они ожидают от озарённого. Если они решат, что Яромир — посланник их бога, они могут не захотеть отпускать его. — Опасно для троих озарённых? — хмыкнул Сархан. — Если что, великий воин Яромир нас защитит. Пять кораблей сжёг, сотню пиратов разоружил, город освободил. Что ему какие-то жрецы в белых тряпках. — Великому воину это всё не нравится, — тяжело вздохнул Яромир. Они пошли к храму. Дорога вела к нему сама — все улицы, все переулки, все проходы между домами сходились к центру города, как ручьи сходятся к реке. Чем ближе они подходили, тем шире становились улицы, тем выше дома, тем больше золотых знаков на стенах. И людей становилось больше: горожане в белом, с браслетами на руках, шли в том же направлении. Они несли дары, корзины с фруктами, кувшины с маслом, связки цветов, и звон браслетов сливался в сплошную, мерную мелодию. Храм рос перед ними, вырастал из-за крыш, как солнце из-за горизонта. Белые, гладкие колонны, толщиной в три обхвата, поднимались в небо, поддерживая портик, украшенный золотыми рельефами: солнечные диски, лучи, стилизованные пламенные языки. Купол, чистое листовое золото, без единой щели, горел так, что на него невозможно было смотреть. Перед храмом расстилалась широкая площадь, вымощенная белым камнем, ослепительным на солнце, и по краям её стояли храмовые стражники в белых одеждах с золотыми поясами, с копьями, наконечники которых сверкали на солнце. И посреди площади, Яромир увидел это и стиснул зубы, стоял столб. Каменный, обугленный. У белой широкой лестницы, ведущей к самому храму их остановили. Двое молодых служителей с бритыми головами и золотыми обручами на лбах выступили вперёд и сложили руки в ритуальном жесте. Они посмотрели на Яромира и глаза их расширились. Они поклонились, глубоко, до земли. — Достопочтимый озарённый может пройти, — сказал один из них на ломаном нахрейнском, не поднимая головы. — Храм приветствует посланника Солнца. Потом он выпрямился и посмотрел на Сархана и Наиру. Взгляд его изменился, из благоговейного стал холодным, жёстким, как камень площади. — А вам нельзя, — сказал он. — Осквернять храм своим присутствием. Слово «осквернять» упало в тишину, как камень в колодец. Сархан не дрогнул. Лицо его осталось безразличным, лицо степного торговца, привыкшего к тому, что в чужих землях чужие порядки. Но Яромир, стоявший рядом, видел, как чуть побелели костяшки его пальцев, стиснувших край накидки. Наира смотрела в землю. Маленький степной мальчик, незаметный, неприметный. Но под шапочкой от дурного глаза чёрные глаза горели тёмным, тяжёлым огнём. — Если ты должен — иди, — сказал Сархан, повернувшись к Яромиру. Голос его был ровным, спокойным, обычным. — Мы подождём. — Будь осторожен, — тихо сказала Наира. — Пожалуйста, Яромир. Мы тогда погуляем по городу, посмотрим кристаллы. Встретимся позже в торговом доме Фарухов. Яромир стоял на нижней ступени белой лестницы и смотрел на своих спутников. На спокойного Сархана, с капюшоном, прикрывающим серебро в косах. На Наиру, маленькую, незаметную, с опущенными глазами и сжатыми кулачками. Его названных брата и сестру. Луну и тьму. Тех, кого здесь, в этом городе, сожгли бы у столба посреди площади за то, что их сила не солнечная. Что-то горькое, тяжёлое поднялось у него в горле. — Я бы не пошёл, — сказал он, голос его был тихим, хриплым, полным тоски и решимости одновременно. — Но я не могу не пойти. Дорога тянет. Я чувствую — там что-то, что я должен увидеть. Или сделать. Я не знаю что. Он серьёзно посмотрел на них. — Будьте осторожны, — сказал он. — Оба. Никакой силы, никаких кинжалов, никаких кобр. Покупайте кристаллы, ешьте фрукты, ведите себя тихо. — Он посмотрел на Наиру. — Следи за ним, сестра. Не давай делать глупости. Пожалуйста. — Я само благоразумие, — притворно обиделся Сархан. — Вот именно поэтому я и прошу, — сказал Яромир и тень улыбки тронула его губы. Они постояли ещё мгновение, трое, на ступенях чужого храма, в чужом городе, под чужим солнцем. Яромир увидел, как Наира быстро, незаметно сжала руку Сархана. Сархан сжал в ответ. Маленький жест, невидимый для служителей, но Яромир увидел и от этого стало чуть легче. — Я вернусь, — сказал он. — Скоро вернусь. Ждите. Они попрощались и разошлись. Яромир повернулся и начал подниматься по белой лестнице, ступень за ступенью, навстречу золотому куполу и тому неведомому, что ждало его внутри. Служители шли впереди, каждый встречный жрец кланялся ему до земли. Золотой свет бежал по белому камню ступеней и Яромир думал, что солнце, которому он служит, не это солнце. Его солнце, тёплое, доброе, щедрое, не жжёт и не карает. Его солнце дарит ясность глазам, чтобы отличать доброе от дурного, как сказал Радомысл. И сейчас глаза его видели ясно. Яснее, чем хотелось бы. А Сархан и Наира пошли обратно к торговым рядам, к лавкам с кристаллами, к пёстрой, звенящей браслетами толпе. *** Они шли по торговым рядам, степной торговец в капюшоне и маленький степной мальчик в шапочке, двое среди многих, незаметные, неприметные. Без Яромира рядом, без его золотого сияния, притягивающего взгляды, на них никто не смотрел и Сархан был этому рад. Здесь, в этом городе, где за чужую силу сжигали на площади, невидимость была не маскировкой, а спасением. Наира тянула его за рукав, от лавки к лавке, от прилавка к прилавку, и глаза её над тканью шапочки горели неутолимым, книжным огнём, который Сархан уже знал и которому не умел противиться. Она рассматривала изделия местных мастеров, тонкую резьбу по камню, золотые браслеты, ткани, но искала одно. И нашла. Лавка со звёздными кристаллами стояла в конце ювелирного ряда, с каменным прилавком, на котором, на чёрном бархате, лежали они. Кристаллы. Наира замерла на пороге и рот её приоткрылся. Сархан увидел, как в её чёрных глазах вспыхнул свет. Кристаллы были прекрасны. Каждый, размером от ногтя до кулака, был уникален: одни вытянутые, как пальцы, другие круглые, третьи неправильной формы, похожие на застывшие капли. И каждый мягко светился изнутри, ровно, всеми цветами радуги: голубой переходил в зелёный, зелёный в золотой, золотой в розовый и все цвета текли и перетекали друг в друга. — Смотри, старший брат, — прошептала Наира, наклоняясь к прилавку. — Они наполнены силой. Поэтому и светятся. Чувствуешь? Каждый несёт в себе заряд. Не солнечный, не лунный, какой-то другой, смешанный. Как будто… — она нахмурилась, — как будто много разных сил слились вместе. — Красиво, — кивнул Сархан, разглядывая один из кристаллов — крупный, голубой, переливающийся в его пальцах. — Интересно, сколько времени нужно, чтобы они так наполнились. Или их кто-то наполняет? Он произнёс это легко, между делом, но Наира вскинула голову и посмотрела на него и Сархан понял, что попал в точку. Она тоже это почувствовала. Что-то в этих кристаллах было не так. Что-то в их свечении было… чужим. Живым. Как будто внутри каждого билось маленькое, пойманное сердце. Но прежде чем они успели обсудить это, за их спинами раздался мягкий голос, с лёгким местным акцентом: — Если достопочтенные гости хотят, я могу показать вам, как растут кристаллы и как их наполняют. Они обернулись. Перед ними стоял человек — местный, меднокожий, с точёными чертами лица и чёрными волосами, перехваченными золотым обручем. Одет он был проще, чем горожане, в рабочую одежду, запылённую каменной крошкой, но руки его были в браслетах, как у всех и улыбка была широкой и приветливой. Он говорил на нахрейнском хорошо, не идеально, но свободно, с правильными оборотами. — Вы правда можете показать? — Наира подалась вперёд и Сархан увидел, как вспыхнули её глаза, и понял, что проиграл, против этого огня он был бессилен. — А кто вы такой? — всё же спросил Сархан и в голосе его звучала привычная настороженность. — Я Джавад, торговец кристаллами, — человек прижал ладонь к сердцу и поклонился. — Как раз иду за созревшей партией. Они в шахте, недалеко от города, совсем рядом, полчаса верхом. Если пойдёте со мной, сможете увидеть, как растут кристаллы в породе и выбрать самые красивые из новой партии. Первыми. До того, как их привезут в город и цена утроится, — он подмигнул. Сархан смотрел на него. Привычка подсказывала: не доверяй чужакам. Но человек выглядел обычным торговцем, ни угрозы, ни фальши, ни той настороженности, какую Сархан чуял у людей, замышляющих недоброе. Просто торговец, зарабатывающий на том, что показывает чужакам шахту и продаёт им камни с наценкой. Таких он видел десятки. — Старший брат, — Наира потянула его за рукав, — ну пожалуйста. Давай посмотрим. Когда ещё выпадет такой случай? Я смогу описать, как растут кристаллы! Первая! Ни одна жрица храма Ночи этого не видела! Сархан посмотрел на неё и вздохнул. — Ладно, Назир, — сказал он. — Если ты просишь. Они взяли коней, Аргуна и Лейлу, из конюшни торгового дома и поехали за Джавадом. Кара парил где-то высоко, невидимый в белёсом от зноя небе. Шахта действительно была недалеко от города, за восточными воротами, по каменистой дороге, ведущей к горному хребту. Вход в неё был неприметным — тёмный провал в скале, укреплённый деревянными балками, с небольшой площадкой перед ним, где стояли телеги и бродили рабочие в запылённой одежде. На входе Джавад остановился и о чём-то быстро заговорил с рабочими на гортанном местном языке, которого ни Сархан, ни Наира не понимали. Сархан прислушался, пытаясь уловить хотя бы интонации, но разговор был коротким, деловым, рабочие кивали и поглядывали на двух чужаков без враждебности, скорее с любопытством. — Я всё уладил, — обернулся Джавад с улыбкой. — Можем заходить. Коней привяжите здесь, внутрь их не проведёшь. Сархан привязал Аргуна, погладил по морде и сказал тихо: «Жди. Мы скоро». Конь фыркнул и ткнулся мордой ему в плечо. Они шли по переходам вглубь горы. Воздух становился прохладнее с каждым шагом, влажный, каменный, пахнущий минералами и чем-то ещё, чему Сархан не знал названия. Потолок нависал низко и Сархан, высокий, длинноногий, шёл пригнувшись. Маленькая Наира проходила свободно. Джавад впереди нёс масляный фонарь. Редкие кристаллы попадались в породе, маленькие, слабо светящиеся, вросшие в камень. Наира останавливалась у каждого, рассматривала, трогала кончиками пальцев. — Видишь, старший брат? — шептала она. — Они растут из породы. Как цветы. Только медленно, очень медленно. Этому, она указала на крохотный, едва видимый кристаллик, может быть сотни лет. Сархан кивал и шёл дальше и что-то внутри него, то, что не было ни разумом, ни чутьём, а чем-то третьим, звериным, тихо, еле слышно скулило: уходи, уходи, уходи. Но он не слушал, потому что Наира была счастлива и потому что ничего опасного он не чувствовал. Потом они вышли к пещере. Небольшая, круглая, с низким сводом, она открылась за поворотом. Джавад остановился у входа и жестом пригласил войти. — Заходите, — сказал он. — Посмотрите, как они растут. Здесь самые крупные. Их ещё не собирали. Сархан и Наира вошли. Пещера была усеяна крупными кристаллами размером с кулак, с голову, с торс, вросшими в стены, в пол, в потолок. Они были прозрачными. Пустыми. Ни свечения, ни мерцания, ни того радужного перелива, каким горели кристаллы в лавке. Просто чистый, холодный, мёртвый камень. — Как интересно, — начала Наира, подходя к одному из крупных кристаллов и касаясь его ладонью. — Эти кристаллы не наполнены. Они пустые. Значит, свечение — это не свойство камня, а… Грохот. Звук был оглушительным, тяжёлый, каменный рёв обвала, от которого содрогнулись стены и с потолка посыпалась крошка. Сархан мгновенно развернулся к выходу, к проёму, через который они вошли, но проёма не было. Вместо него была стена. Глыбы камня, сухой земли и щебня, наваленные плотно, без зазора, без щели. Джавад остался снаружи. Сархан бросился к завалу. Наира за ним. Они ощупывали камни, искали щели, пытались сдвинуть хоть один, но глыбы были тяжёлыми, вдавленными друг в друга и сдвинуть их голыми руками было невозможно. — Отойди, — сказал Сархан. Серебряная сила вспыхнула в его ладонях и он ударил в завал, вложив в удар всё, что было. Сила ушла в камень и исчезла. Как вода в песок. Как дыхание в пустоту. Сархан ударил снова и снова ничего. Серебряный свет вспыхивал в его ладонях и тут же гас, уходя куда-то, впитываясь, растворяясь. И кристаллы вокруг, пустые, прозрачные, мёртвые, начали мерцать. Слабо, едва заметно, серебряным светом. Его светом. Наира попробовала тоже. Тьма хлынула от её ладоней и ударила в завал. И тоже ушла. Впиталась. Растворилась. И кристаллы замерцали чуть ярче, теперь не только серебряным, но и чёрным. Два света перемешивались и радужное свечение начало проступать в прозрачных гранях. Наира отдёрнула руки и побледнела. — Вот как они заполняют кристаллы, — тихо сказала она. — Может не все, но самые большие. Нашей силой. Кристаллы пьют её, как губка пьёт воду. Чем больше мы пытаемся — тем больше отдаём. А когда отдадим всё… Она не договорила. Не нужно было. — Нас сюда заманили, — сказала она и голос её дрогнул. — Это я виновата, старший брат. Мне не терпелось увидеть, как растут кристаллы. Я как дура побежала за этим торговцем, потащила тебя… Прости меня. Прости. — Ты что, маленькая госпожа, — Сархан обнял её, голос его был мягким и ровным, без тени упрёка, без тени страха. — Ты ни в чём не виновата. Я тоже ничего не почуял. Ни я, ни Кара. Значит, они умеют скрывать свои ловушки. Это не твоя вина. Он стянул с плеч плащ и расстелил на полу пещеры, подальше от стен, подальше от кристаллов, в самом центре, где их было меньше всего. — Давай лучше не будем помогать кристаллам пить нашу силу, — сказал он. — Давай сядем, успокоимся и подождём. — Подождём чего? — спросила Наира и в голосе её, впервые на памяти Сархана, вучал настоящий страх. — Пока Яромир нас найдёт, — ответил Сархан и голос его был таким уверенным, таким спокойным, что Наира подняла голову и посмотрела на него. — Кара ему расскажет. Ястреб видел, куда мы поехали, он умный, он поймёт, что мы не вернулись. Прилетит к Яромиру и расскажет. А Яромир нас найдёт. Он у нас умный, и сильный, и добрый. Самый лучший брат. Он найдёт. — Мне страшно, старший брат, — тихо сказала Наира. — А если он нас не найдёт? Мы не выберемся сами. Каждый раз, когда я дышу, я чувствую, как сила уходит. Медленно, но уходит. Кристаллы пьют даже без нашего действия, просто медленнее. — Конечно найдёт, — сказал Сархан. И улыбнулся мягкой, тёплой улыбкой, за которой прятал всё, что не мог показать. — А пока давай не тратить силы. Иди ко мне. Ложись. Отдохни. Он сел на расстеленный плащ, прислонившись спиной к единственному участку стены, свободному от кристаллов. Наира подошла и легла, как ложилась уже столько раз за эти седьмицы: обняв его, положив голову ему на грудь, свернувшись маленьким клубком у его бока. — Вот так, — тихо сказал Сархан, укрывая её плащом. — Давай сюда свои ручки, я их погрею, а то ты уже замёрзла. Он взял её маленькие холодные руки в свои ладони, сжал их и тепло потекло от его рук к её. — Мне страшно, старший брат, — тихо прошептала Наира. — Расскажи мне сказку. И Сархан начал рассказывать сказку тихим, напевным голосом. Красивую. Самую красивую, какую знал. Про серебряных птиц. — Давным-давно, — говорил он и голос его тёк по тёмной пещере, как лунный свет по ночной степи, — когда мир был молодым и боги ещё ходили по земле, богиня Луна вырастила в своём небесном саду дерево. Серебряное дерево, с листьями из лунного света и ветвями из звёздных лучей. И на этом дереве жили птицы, маленькие, серебряные, с крыльями тоньше паутины и с голосами чище родниковой воды. Они пели только ночью, только при луне, и песни их были так прекрасны, что даже звёзды замирали, слушая. Он рассказывал и грел маленькие руки Наиры в своих ладонях, и пальцы его были бесконечно бережны. — Однажды одна из птиц — самая маленькая, самая любопытная — спустилась с дерева на землю, потому что услышала внизу другую песню. Человеческую. Девочка пела у ручья, голос её был несовершенным, слова были простыми, но в них было что-то, чего не было в песнях серебряных птиц, — тепло. Живое, смертное тепло. И птица слетела вниз, села девочке на плечо и с тех пор они были вместе. Птица пела для девочки, а девочка пела для птицы и песни их сплетались, как сплетаются серебряная и золотая нити… Наира слушала. Дыхание её замедлялось, выравнивалось. Дрожь утихала. Холод отступал и маленькое тело расслаблялось, пальцы в ладонях Сархана перестали сжиматься и обмякли, длинные, тёмные ресницы опустились на щёки. — …и птица понесла девочку над миром. Они летели всю ночь, внизу расстилались серебряные реки и серебряные леса, луна освещала им путь и девочка не боялась, потому что птица была рядом. И пока птица рядом — бояться нечего… Наира уснула и дыхание её стало лёгким, ровным, почти неслышным. Сархан замолчал. Не сразу, он довёл сказку до конца, до того места, где птица и девочка засыпают вместе на серебряном дереве, и только потом замолчал. И тогда, в тишине тёмной пещеры, где тихо мерцали кристаллы, пьющие его силу, Сархан начал молиться. Он не молился давно. С тех пор, как ушёл из стана. С тех пор, как перестал верить, что заслуживает быть услышанным. Молитва в степи — не обряд и не ритуал, а разговор: тихий, прямой, честный разговор с тем, кто слушает всегда, даже когда ты не заслуживаешь ответа. — Моя госпожа, — прошептал он, глядя вверх, в тёмный свод пещеры, сквозь который не было видно ни неба, ни луны. — Я так давно не обращался к тебе. Я знаю, что недостоин. Знаю, что моя дорога тёмная и кривая, и что я столько раз сворачивал с неё, что ты, может быть, уже не считаешь меня своим. Но я молю тебя. Не за себя. Он помолчал. Наира спала у него на груди, дыхание её было лёгким и сердце билось ровно. — Помоги этой девочке. Не дай ничему с ней случиться. На ней нет никакой вины. Она за свою жизнь не сделала ничего плохого. Она милая, и добрая, и смелая, и упрямая, и пинается, и она дочь твоей сестры, дитя ночи, и она не заслуживает того, чтобы умереть в тёмной пещере из-за меня. Голос его стал ещё тише, почти беззвучным, едва шевелением губ. — Это я виноват. Это я придумал эту глупую игру, как будто я её брат. Моя сестра мертва. Мои братья мертвы. Мой отец, моя мать мертвы. Вся моя семья мертва и я ношу их серебро в волосах, и каждую ночь они приходят ко мне и молча спрашивают, почему я жив, а они нет. Эта девочка — она никак со мной не связана. Она не моя сестра. Она не моя семья. Я обманул себя. Я забылся. Я увлёкся этой игрой, как будто я могу быть кому-то братом, как будто я могу кого-то защитить, я, который не защитил своих. Он закрыл глаза. Кристаллы мерцали вокруг них, тихо, ровно, переливаясь тем радужным светом, который был украден из живых. — Пусть она выживет. Я отдаю мою жизнь за неё. Возьми, если нужно, я готов. Только не забирай её сейчас. Я не могу оставить её одну. Не могу уйти, пока она здесь, в темноте, одна. Это единственное, что я прошу, дай мне остаться, пока она не в безопасности. А потом… А потом я уйду. Когда мы выберемся, если выберемся, я уйду от них. От Наиры, от Яромира, от всего. Тихо, ночью, как умею. И тогда я твой. Делай со мной, что хочешь. Моя дорога, моё проклятие, моя вина — всё это только моё. Я забылся, госпожа. Я на секунду забыл, кто я и что несу. Увлёкся этой игрой — семья, братья, сестра, сказки у костра, смех, тепло. На секунду поверил, что это может быть моим. Но я уже вспомнил. Это не для меня. Без меня им будет безопаснее. Без меня они дойдут до цветка, и вернутся домой, и будут счастливы. А я… Он не договорил. Слова кончились, как кончается вода в пересохшем колодце. Наира спала. Дыхание её стало ещё тише. Кристаллы мерцали ярче, ярче, и Сархан чувствовал, как сила уходит из него: медленно, по капле, как кровь из неперевязанной раны. Холод расползался по пальцам, по рукам, в груди. Он крепче прижал к себе Наиру, грея её собой, тем теплом, которое ещё оставалось, и закрыл глаза. Он не знал, засыпает ли он или теряет сознание. Граница между одним и другим стиралась, как стирается линия горизонта в тумане. Мысли путались и последнее, что он подумал, было: Яромир найдёт. Он умный. Он добрый. Он найдёт. А потом мысли кончились тоже, осталась только темнота и мерцание кристаллов, которые светились всё ярче и ярче вокруг двух неподвижных фигур, лежащих обнявшись на расстеленном плаще.