Глава 30. Гнев Солнца

Яромир поднимался по белым ступеням и с каждым шагом что-то менялось. Не снаружи — внутри. Золотая сила, обычно тёплая и мягкая, как летний полдень, разгоралась, наливалась жаром, становилась чем-то другим, не его собственным, а большим, древним, огненным. Как будто каждая ступень приближала его не к храму, а к чему-то, стоящему за храмом, к тому, чьим именем этот храм был воздвигнут, к тому, чей свет горел в куполе, к тому, кто видел сейчас его глазами и был недоволен увиденным. Недовольство нарастало с каждым шагом. Не его собственное, вернее не только его. Его собственное было мягче, человечнее: тревога за друзей, отвращение к столбу на площади, горечь от того, что его солнце используют, чтобы жечь людей. Но то, другое, то, что поднималось из глубины и вливалось в него, было иным. Старше. Холоднее. Страшнее. Это было недовольство бога. Яромир вспомнил. Уроки Радомысла, тихий голос наставника в полумраке хором: «Бог не только даёт силу, мальчик. Он видит глазами озарённого. И в редких случаях, очень редких, может быть, раз в жизни, он может действовать через него. Это называется Десница. Рука бога в мире людей. Когда это происходит — ты будешь собой и не совсем собой. Ты будешь чувствовать его волю, как чувствуешь ветер, не видишь, но знаешь направление. Не сопротивляйся и не бойся. Но помни, что ты — не он. Ты остаёшься собой. Всегда». Яромир шёл и он был собой. И не совсем собой. Храм изнутри был огромен. Белый камень, золотые колонны, высокий свод, расписанный солнечными знаками. Гладкий пол, отполированный тысячами ног, отражал свет, падающий из узких окон под куполом и весь зал был залит тёплым, золотистым сиянием. Но сияние это было мёртвым. Яромир чувствовал это кожей, костями, каждой клеточкой: свет здесь был украденным. Не рождённым, не дарованным — собранным, сконцентрированным, запертым в золотых пластинах на стенах, в кристаллах, встроенных в колонны, в амулетах на шеях жрецов. Свет, который должен был быть свободным, заключён в клетку. Жрецы склонялись перед ним. Десятки в белых одеждах, с бритыми головами, с золотыми обручами на лбах. Они падали ниц, прижимаясь лбами к каменному полу, шептали молитвы и в шёпоте их было благоговение, страх и жадность. Яромир слышал всё это, потому что сейчас он слышал больше, чем обычно. Он шёл через храм мимо коленопреклонённых жрецов, мимо золотых колонн, мимо кристаллов, мерцающих в стенах радужным, ворованным светом и каждый его шаг гулко отдавался под сводами. Массивный золотой алтарь с солнечным диском на вершине стоял в глубине храма. А перед алтарём верховный жрец. Высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из камня — острые скулы, впалые щёки, глаза, горящие фанатичным огнём. Одетый в белое, с золотым поясом и золотой пекторалью на груди. И поверх пекторали висел амулет — крупный кристалл в золотой оправе, пульсирующий ярким, горячим светом. Яромир увидел и понял. Сила жреца была не в нём — она была в амулете. Кристалл на его груди был заряжен, заряжен чужой силой, выпитой из чужих жизней, и жрец черпал из него, как черпают воду из колодца. Он не был озарённым. Он не был даже волхвом. Он был человеком без дара, присвоившим чужую силу и надевшим её, как золотую маску. В этом храме не было ни одного озарённого. Ни одного. Солнце не дало им никого, потому что не давало своей силы тем, кто извращал его волю. Они ждали озарённого, ждали десятилетиями, может, столетиями, и ни один не пришёл, потому что солнце отвернулось от них. И вот он пришёл. Но не как дар. Как суд. — Я пришёл, — сказал Яромир. И замер. Потому что слова вышли из его рта не на нахрейнском, не на языке Златоборья, а на местном, на том гортанном, резком наречии, которого он не знал и не мог знать. Каждое слово — правильное, точное, произнесённое с идеальным выговором. Бог говорил через него. — Говорите, — продолжал его голос, его и не его, — зачем вы меня позвали. Верховный жрец склонился, глубоко, до земли и когда выпрямился, на лице его было торжество. Торжество человека, дождавшегося того, чего ждал всю жизнь. — Достопочтимый озарённый, — произнёс он и голос его дрожал от волнения. — Это великий день. Величайший в истории Лаэриша. Мы давно ждали пришествия озарённого, чтобы укрепить силу Солнца на этих берегах. За все поколения нашего служения ни один озарённый не ступал в наш храм. И вот ты здесь. Знак. Благословение. Подтверждение нашего пути. Он шагнул ближе,ю и глаза его горели. — Люди на Вольных Берегах невежественны и не всегда подчиняются воле бога. Они молятся ложным силам, чтят луну и тьму, позволяют колдунам и ведьмам жить среди себя. С твоей силой, достопочтимый, мы сможем подчинить все Вольные Берега воле Солнца. Будь нашим предводителем, нашим мечом и нашим светом и власть Солнца распространится на все земли от побережья до Долины Цветения. Яромир смотрел на него. И бог смотрел через Яромира. — У Солнца есть власть над всеми землями, — сказал Яромир и голос его был двойным, его собственный и тот, другой, глубокий, древний, от которого воздух в храме загустел и стал горячим, как воздух над раскалённой пустыней. — Солнце даёт свет и тепло всему живому. Всему. Без различия. Оно светит над Златоборьем и над степями Саруун-ханата, над Нахрейном и над Вольными Берегами. Оно не разделяет своих детей на верных и неверных. Солнцу не интересны ваши дрязги, ваши войны, ваши претензии на власть. Пока вы не используете его силу во зло. Последние слова прогремели под сводами, как удар грома и кристаллы в стенах дрогнули. Жрец побледнел. Но не отступил, фанатики не отступают, они лишь крепче вцепляются в свою веру. — Не отказывай нам так быстро, достопочтимый, — сказал он и голос его стал вкрадчивым, мягким, увещевающим. — Дай мне показать тебе. Нашу силу. Наш путь. То, чего мы достигли во славу Солнца. Тогда ты поймёшь. И он повёл Яромира по храму. Показал храмовых воинов, тренирующихся во дворе, в белых доспехах с золотыми солнцами на нагрудниках, молодых, сильных, фанатично преданных. «Наша армия, — говорил жрец с гордостью. — Лучшие бойцы на Вольных Берегах. С их помощью мы защищаем Лаэриш от варваров». Показал, как проходят служения — сотни горожан, стоящих на коленях перед алтарём, поющих гимны солнцу, свет кристаллов заливает их, они плачут от восторга, жрецы ходят между ними и собирают дары. «Народ верит, — говорил жрец. — Народ предан. Вера даёт им силу». Показал, как заряжают кристаллы солнечным светом — большие зеркала на крыше храма, собирающие лучи и направляющие их в подземные камеры, где в каменных чашах лежат кристаллы. «Естественный процесс, — объяснял жрец. — Медленный, но верный. Так мы заряжаем мелкие кристаллы, для освещения, для торговли». А потом — другое. Показал, как с помощью заряженных кристаллов вычисляют носителей «чуждых сил» — тех, в ком живёт луна или тьма. Кристалл, поднесённый к человеку, менял цвет: серебряный — луна, чёрный — тьма. «Так мы находим скверну, — говорил жрец, и голос его стал холодным. — Скверна должна быть искоренена». Показал подземные камеры с большими, пустыми кристаллами, и объяснил, спокойно, деловито, как объясняют технологию производства: как приводят туда «нечестивых», запирают и кристаллы пьют их силу и когда сила выпита до конца… — Нечестивые очищаются, — сказал жрец. — А кристаллы наполняются. Так мы обеспечиваем достаток города. Большие кристаллы — самые ценные. За один такой Нахрейн платит столько, сколько стоит караван. Он говорил это с гордостью. Яромир слушал. Он слушал, и внутри него что-то нарастало, медленно, неотвратимо, как нарастает волна перед штормом. Не гнев — больше, чем гнев. Не ярость — глубже, чем ярость. То, что поднималось в нём, не имело названия на человеческом языке. Это была воля бога, услышавшего достаточно. — Как вы смеете. Голос Яромира, нет, уже не Яромира, или не только Яромира, заполнил храм от пола до свода. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было как удар молота по наковальне, стены дрожали и кристаллы в колоннах трещали. — Какая мерзость. Вы, возгордившиеся ничтожества, лишённые силы. Мой свет не коснулся ни одного из вас за все поколения и вы не задумались почему? Я отвернулся от вас, а вы решили, что это испытание, что нужно лишь больше стараться, больше жечь, больше убивать? Золотой свет вокруг Яромира стал ослепительным, таким ярким, что жрецы закрывали глаза и отступали, тени метались по стенам, длинные и чёрные. — Как вы смеете вредить детям моих сестёр? Луна моя сестра. Ночь моя сестра. Их дети мои племянники. Вы убиваете их, чтобы наполнить камни? Вы жжёте их на площади моим именем? Он поднял руку. Жрец увидел, что происходит, увидел свет, собирающийся в ладони Яромира, белый, слепящий, невыносимый, открыл рот, чтобы крикнуть, приказать, остановить... Молния ударила в купол изнутри. Белая, ослепительная, она прошла сквозь золото, как игла сквозь ткань и в тот же миг вторая молния ударила с неба. Снаружи. Сверху. Два удара, изнутри и снаружи, встретились в золотом куполе,э и купол взорвался. Золотые листы разлетелись, как лепестки гигантского цветка, каменные осколки рухнули вниз, и свет, настоящий, живой солнечный свет, не запертый, не украденный, хлынул в храм сквозь разорванный свод. Верховный жрец стоял поражённый. Кристалл-амулет на его груди раскалился, потрескался и свет внутри него метался, как пойманный зверь. Воины храма бросились к Яромиру с копьями наперевес, с криками, с обречённой храбростью фанатиков, идущих на смерть за свою веру. Яромир поднял вторую руку, и волна золотой силы прошла по храму, как ударная волна отбрасывая. И воины полетели в стороны, ударяясь о колонны и стены, теряя оружие, теряя сознание. А Искра вылезла из сумки и выросла, мгновенно, одним рывком. На каменном полу храма стояла огромная рысь и с когтей её стекал огонь, золотой, солнечный, живой. Она открыла пасть и зарычала и рык её прошёл по храму, как землетрясение. Последние воины ещё державшиеся на ногах, побросали оружие и побежали. И тут в храм влетел Кара. Чёрный ястреб стремительно ворвался сквозь разорванный купол с криком, какого Яромир не слышал никогда. Кара кружил вокруг Яромира, почти задевая его крыльями и кричал, кричал, кричал, и в крике этом было: беда, беда, скорее, беда. Яромир понял мгновенно. Сархан. Наира. Что-то случилось. Кара не прилетел бы так, не кричал бы так, если бы они были в безопасности. Он схватил верховного жреца за ворот белых одежд одной рукой и поднял над полом. Лицо Яромира, или лицо того, кто смотрел сквозь Яромира было таким, что жрец перестал дышать. — Что вы сделали с моими друзьями? — спросил Яромир и голос его был тихим. Страшно тихим. Жрец посмотрел на него. И в горящих, безумных глазах фанатика не было страха. Была гордость. Гордость человека, верящего в свою правоту до последнего вздоха. — Нечестивые послужат славе города, — сказал он. — Как служили все, кто нёс в себе скверну. Их сила наполнит кристаллы и Лаэриш станет сильнее и свет Солнца… Белое пламя полыхнуло в руках Яромира. Цвет солнца в зените, цвет расплавленного металла, цвет звезды. Оно охватило верховного жреца мгновенно, всё тело, от ног до макушки, и жрец не успел закричать. Белый огонь пожрал его за один удар сердца и там, где стоял человек, осыпался лёгкий серый пепел. Кристалл-амулет упал на каменный пол и раскололся, запертый в нём свет вырвался наружу и погас. Яромир стоял над горсткой пепла, рука его ещё светилась и в груди, там, где жил бог, пылала ярость, древняя и неутолённая, бог хотел продолжать. Хотел пройти по храму, как огонь проходит по сухому лесу, и выжечь всё — каждый кристалл, каждый амулет, каждый камень, впитавший чужую боль. Хотел разрушить до основания, до голой скалы, чтобы от этого храма не осталось ни памяти, ни тени. Яромир почувствовал это, давление чужой воли, огненной, неумолимой, и сжал кулаки. — Потом, — сказал он. Вслух. Своему богу. — Я вернусь. Обещаю. Но сейчас — мои друзья. Сейчас — они. Давление не ослабло. Бог не привык, чтобы ему отказывали. — Они — дети твоих сестёр, — сказал Яромир и голос его дрожал от усилия. — Ты сам сказал. Луна твоя сестра. Ночь твоя сестра. Их дети умирают сейчас и каждая секунда, которую мы тратим здесь, может стоить им жизни. Отпусти меня. Потом. Мгновение, долгое, раскалённое, когда воля бога и воля человека стояли друг против друга. И бог отступил. Золотое давление внутри схлынуло, как отливает волна. Яромир снова полностью стал собой, ноги его подогнулись и он пошатнулся. Искра ткнулась ему в бок огромной головой, поддерживая. — Спасибо, Искорка, — прохрипел он. — Бежим. Он бросился к выходу через разрушенный храм, мимо колонн, мимо обломков купола, мимо стонущих воинов и те, кто ещё стоял на ногах, шарахались от него, как от чумы. Не из-за золотого света — свет уже угасал. Из-за рыси. Искра неслась рядом, огромная, с горящими когтями, с оскаленной пастью, и от одного её вида люди вжимались в стены и закрывали головы руками. На площади перед храмом он вскочил на рыжего жеребца. Конь, привязанный у коновязи, рвался и храпел, он чуял силу, чуял огонь, чуял рысь, но Яромир схватил поводья и пустил золотую силу в жеребца, успокаивая, подчиняя, и конь рванул с места, как выпущенная стрела. Кара летел впереди, чёрная стрела в белёсом небе. И Искра неслась рядом, огромная, золотая, с горящими следами на камне мостовой. Горожане Лаэриша разбегались в стороны, прижимаясь к стенам и смотрели вслед. Никто не посмел преградить ему путь. Яромир гнал коня через город по прямым, широким улицам, мимо каменных домов и золотых знаков, мимо лавок и мастерских. Кара вёл его, ястреб кричал и в крике его было: быстрее, быстрее, быстрее. Восточные ворота. Каменистая дорога. Горный хребет. Шахта.