Глава 31. Спасение

Яромир соскочил с коня у входа в шахту, не дожидаясь пока жеребец остановится, спрыгнул на ходу, споткнулся, удержался и бросился вперёд. Площадка перед шахтой была пуста. Телеги стояли на месте, но людей не было, разбежались, увидев всадника на взмыленном коне, с огромной горящей рысью у стремени и чёрным ястребом, кричащим над головой. Только один, пожилой, в рабочей одежде, не успел убежать, замер у входа, прижавшись к камню. Яромир схватил его за грудки и легко приподнял одной рукой, золотая сила полыхнула в его ладони и человек захрипел от ужаса. — Где озарённые?! — голос Яромира был хриплым, сорванным. — Степняк и мальчик! Куда их увели?! Человек мычал, тряс головой, бормотал что-то на местном языке и Яромир понял, что не поймёт его, а бог, который мог бы перевести, уже отступил и молчал. Но тут Искра замерла. Огромная рысь стояла, вытянув шею, прижав уши, и смотрела вни, туда, где между камнями, у подножия скалы, в тени кустарника, поблёскивало что-то тёмное. Сехра. Королевская кобра лежала на камне, маленькая, уменьшившаяся до размера обычной змеи. Она выбралась. Каким-то невообразимым, змеиным, невозможным для любого другого существа способом, просочилась через трещины в завале, протиснулась сквозь щели между камнями и выбралась наружу. И ждала. Бронзовые немигающие глаза кобры были устремлены на Яромира и в них было что-то, от чего у Яромира сжалось горло. Мольба. Змея молила о помощи. Не за себя. Яромир отбросил человека, тот упал, вскочил и бросился прочь, и пошёл за Сехрой. Кобра скользнула вперёд в шахту, в темноту. Яромир шёл за ней, пуская впереди себя золотой свет, а Искра шла рядом и огонь на её когтях освещал каменные стены. Кара остался снаружи, в тесноте шахты ему было не развернуться. Сехра вела уверенно, через переходы, мимо слабо мерцающих кристаллов в породе, вниз, глубже. Яромир чувствовал, как золотая сила внутри него тревожно гудит. Кристаллы. Он чувствовал их ненасытный голод. Потом Сехра остановилась. Перед ними был завал. Камни, земля, щебень, наваленные плотно, без зазора. За ними, Яромир знал это, были его брат и сестра. Он прижал ладонь к камню и почувствовал: тепло. Слабое, едва уловимое, уходящее. Живые. Ещё живые. Он не стал взрывать завал. Не знал, что внутри, если обрушить потолок, камни могут упасть на них. Вместо этого он работал точно, аккуратно, так, как работал резцом по дереву, только вместо резца была золотая сила, а вместо дерева камень. Он выжигал породу слой за слоем, прокладывая проход, обходя несущие камни, укрепляя свод. Руки его светились, пот катился по лицу, и работа шла медленнее, чем хотелось, каждая секунда казалась вечностью, но он не мог позволить себе спешку. Искра стояла рядом, освещая проход горящими когтями. Сехра свернулась у стены, и её бронзовые глаза не отрывались от завала. И наконец последний слой камня поддался, раскрошился, осыпался и проход открылся. Свет ударил ему в глаза. Переливчатый, холодный, мерцающий всеми цветами, какие только есть на свете. Кристаллы, огромные, прозрачные, вросшие в стены, в пол, в потолок, сияли. Сияли так ярко, так полно, что вся пещера была залита их неземным, потусторонним светом, тени от граней ложились на камень цветными полосами, воздух дрожал и было красиво, жутко, невыносимо красиво, той красотой, за которую заплачено чужой жизнью. И в этом свете в самом центре пещеры, на расстеленном плаще, лежали двое. Сархан и Наира. Брат и сестра. Луна и тьма. Они лежали, обнявшись, как лежали уже столько раз за эти седьмицы пути. Наира, свернувшись маленьким клубком у его бока, голова на груди, руки спрятаны в его ладонях. Сархан, обняв её обеими руками, укрыв плащом, прижав к себе. Неподвижные. Тихие. Белые. Яромир бросился к ним, упал на колени рядом, схватил Сархана за плечо и коснулся кожи. Холодная. Ледяная. Как камень, как мрамор, как вода в зимнем колодце. Лицо Сархана было белым, как бумага, как снег, губы посинели, он дышал едва заметно, грудь приподнималась на четверть вершка, не больше. Сердце билось, Яромир нашёл пульс на шее, слабый, медленный, один удар на десять ударов его собственного сердца. Наира ещё хуже. Ещё бледнее, ещё холоднее, ещё неподвижнее. Маленькое тело, укутанное в плащ, казалось невесомым, как тело птицы и пальцы её в ладонях Сархана были синими. Живы. Оба живы. Но едва. — Нет, нет, нет, — Яромир прижал ладони к их телам, одну руку на грудь Сархана, другую на грудь Наиры, и пустил золотую силу. Тепло. Жизнь. Свет. Всё, что было в нём, не целительство, он не был настоящим целителем, Радомысл всегда говорил, что для целительства нужны годы обучения и особый дар, но тепло он мог дать. Жизнь мог поддержать. Сердце мог подтолкнуть. Золотой свет разлился по двум телам, мягкий, тёплый, живой. И кристаллы вокруг жадно потянулись к нему, Яромир почувствовал, как его сила уходит, не вся, не быстро, но ощутимо, и стиснул зубы. Плевать. Пусть пьют. У него хватит. Он озарённый солнцем, сильнейший из ныне живущих, как говорил Мирослав, у него хватит. Он грел их, и грел, и грел, и ждал, и молился: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Сархан очнулся первым. Веки его дрогнули. Раз. Другой. Потом глаза открылись, тёмные, мутные, незрячие, несколько мгновений он смотрел в потолок, не видя ничего. Потом взгляд его сфокусировался. На Яромире. На золотых волосах, на синих глазах, полных слёз, на светящихся ладонях. И первое, что он сказал, — первое слово, едва слышное, сорвавшееся с посиневших губ, — было не «спасибо» и не «ты нашёл нас»: — Яр, — хрипло прошептал он. — Вынеси Наиру отсюда. Это место тянет силу. А она такая маленькая. — Я знаю, — Яромир уже подхватывал Наиру на руки. Она была лёгкой, страшно лёгкой, как пустая скорлупа, и холодной, и голова её безвольно откинулась назад. — Да не стой ты, — голос Сархана стал громче, в нём появилась сила, вернее, тень силы, подобие, — бери, быстрее! Яромир прижал Наиру к груди и пошёл к выходу. Быстро, но осторожно, через проход, который сам прорезал, мимо мерцающих кристаллов, мимо Искры, освещающей путь, и с каждым шагом от пещеры воздух становился теплее и Наира в его руках, казалось, стала чуть менее ледяной. На поверхности он бережно уложил её на траву, как укладывают спящего ребёнка. Искра тут же легла рядом, огромная, тёплая и обвила Наиру мохнатым телом. От её меха шёл ровный, мягкий, звериный жар. — Охраняй, — сказал Яромир рыси. — Грей её. Никого не подпускай. Искра положила тяжёлую голову рядом с лицом Наиры и тихо заурчала. Яромир вернулся за Сарханом. Степняк сидел в пещере, пытался встать, но тело не слушалось. — Ты бросил её там одну, — сказал Сархан, в его слабом, хриплом голосе звучала ярость. — С ней Искра, — сказал Яромир, подходя. — Рысь размером с лошадь, с горящими когтями. Если кто-нибудь подойдёт ближе, чем на десять шагов, от него останется мокрое место. А теперь прекрати ругаться и дай мне руку. Сархан посмотрел на него. Потом на протянутую руку. И взял её. Яромир с трудом поднял его, потому что Сархан, при всей его поджарости, был не лёгок, а ноги его не держали, перекинул руку степняка через своё плечо и повёл к выходу. Они шли медленно, спотыкаясь, Сархан опирался на Яромира всем весом и тёплый, поддерживающий золотой свет тёк от одного к другому. На поверхности в вечернем свете Сархан увидел Наиру — маленькую фигурку на траве, укутанную в мех огромной рыси, и его ноги, не державшие его мгновение назад, вдруг обрели силу. Он оторвался от Яромира и шатаясь, спотыкаясь пошёл к ней. Упал рядом с ней на колени. Искра приподняла голову и подвинулась, пропуская его. — Просыпайся, маленькая, — нежно шептал Сархан, снова обняв её, прижав к себе. — Видишь, как я обещал, Яромир нас нашёл. Яромир нас спас. Всё будет хорошо. Просыпайся. Наира не шевелилась. Дыхание её было ровным, но таким тихим, что его едва можно было расслышать. — Почему она не приходит в себя? — Сархан поднял голову и посмотрел на Яромира, в его тёмных глазах, обычно непроницаемых, стоял голый, неприкрытый страх. — Её силы истощены, — ответил Яромир, опускаясь рядом. — Кристаллы выпили почти всё. И ты сам не многим лучше, Сархан. Тебе нужно… — Мне ничего не нужно, — перебил Сархан. — Ей нужно. Яромир не стал спорить. Он встал и занялся тем, что умел: развёл костёр и достал из сумок целебные травы. Те, которые Домна когда-то, целую вечность назад, сложила в его дорожные сумки, и он ни разу не пожалел об их тяжести. Заварил крепкий, горький отвар, пахнущий мятой и чем-то лесным и подал чашку Сархану. — Пей, — сказал он. Сархан посмотрел на чашку. Потом на Наиру. — Сначала она. — Ты не сможешь помочь ей, если сам свалишься, — сказал Яромир. — Пей. Потом будем поить её. Сархан выпил. Морщась, давясь, но выпил до дна. Потом протянул чашку обратно. Яромир заварил ещё, остудил немного и наклонился к Наире. Сархан бережно приподнял её голову и Яромир поднёс чашку к её губам. Наира не открыла глаз, не шевельнулась, но когда тёплая жидкость коснулась её губ, она сглотнула. Одну каплю. Другую. Несколько капель, не больше. — Хорошо, — выдохнул Яромир. — Хорошо, маленькая. Молодец. — Где все люди, которые здесь были? — спросил Сархан, осматриваясь. Площадка перед шахтой была пуста. Телеги на месте, но ни одного человека. — В страхе разбежались, — ответил Яромир. — А обратно не придут? С подмогой? — Не придут, — сказал Яромир, в голосе его было что-то такое, что заставило Сархана внимательно посмотреть на него , несмотря на усталость. — Не придут. Сархан посмотрел на Яромира. На его осунувшееся лицо, с тёмными кругами под глазами, с жёсткой складкой между бровей. На его грязные руки , в каменной крошке. На его синие, ясные глаза, но в глубине их что-то изменилось. Что-то, чего не было раньше. Тень. Тяжесть. Знание, которое нельзя забыть. Сархан кивнул. Не спросил больше ничего. Он знал эту тень. Спускался вечер. Солнце садилось за горы, небо окрашивалось в розовое и лиловое и воздух становился прохладнее. Костёр горел ровно, Яромир подбрасывал ветки и золотой свет, его свет, тёплый, живой, тёк от костра к двум фигурам, сидящим рядом. Сархан сидел с Наирой на руках. Он отказывался её отпускать Наира лежала у него на коленях, укутанная в оба плаща, его и её, её голова покоилась у него на плече и чёрные волосы рассыпались по его руке. Она не приходила в себя. Каждый час Сархан поил её отваром, по нескольку капель, терпеливо, прикладывая чашку к губам и ожидая, пока она сглотнёт. Шептал ей что-то, тихо, на языке степей, на языке Нахрейна, на языке, которого Яромир не знал и который, может быть, был языком только их двоих. Яромир грел её ладонями, золотой силой, всем теплом, какое мог дать, прислушивался к её дыханию, считал удары её сердца и каждый удар был облегчением. Искра лежала рядом, свернувшись вокруг них тёплым мохнатым полукольцом. Сехра выползла откуда-то и свернулась на груди Наиры, под плащом и пульсировала тёплым, тёмным светом, отдавала хозяйке последнее, что у неё было. Кара сидел на камне рядом и молчал, его жёлтые глаза были неподвижны. Аргун стоял поодаль, рыжий жеребец стоял рядом с ним и Лейла рядом с обоими и все трое смотрели на людей у костра. Когда вышла луна, Яромир увидел. Сархан сидел неподвижно с Наирой на руках, глаза его были закрыты и бледное, измотанное лицо было обращено к небу. И вокруг него начало разливаться серебряное сияние, тихое, мягкое, как свет самой луны. И от этого сияния потянулись вверх серебряные нити. Нити уходили вверх, к луне, к серебряному диску, висящему над горами, и оттуда, сверху, по тем же нитям, спускались другие. Ответные. Лунный свет тёк по ним вниз, к Сархану, к его ладоням, и Яромир понял, что это не просто сияние. Это молитва. Разговор. Степняк говорил со своей богиней и богиня отвечала. Яромир отвернулся. Не потому что не хотел видеть, потому что это было слишком личным, слишком глубоким, чтобы смотреть. Он сел у костра и подбросил веток. И ждал. Глубокой ночью, когда луна стояла в зените, серебряные нити сияли ярче всего и воздух был холоден и неподвижен, Наира пришла в себя. Яромир услышал это по звуку, тихому, едва слышному, вздох. Он обернулся. Чёрные глаза Наиры были открыты. Мутные, сонные, непонимающие. Она смотрела вверх, на лицо Сархана, склонившегося над ней и серебряный свет лежал на них обоих, как тонкое одеяло. — Мы выбрались, старший брат? — спросила она, голос её был хриплым, слабым, едва слышным. Сархан смотрел на неё. И на лице его было что-то, чего он не видел прежде. Не облегчение, не радость — что-то большее. Что-то, для чего не хватало слов. — Как я тебе и говорил, — тихо сказал Сархан и голос его тоже был хриплым. Яромир не мог понять, от слабости или от чего-то другого. — Яромир нас спас. Как я и обещал. Он нашёл нас. — Спасибо тебе, старший брат, — прошептала Наира. — Ты рассказывал мне сказку. Я помню. Про серебряных птиц. И мне не было страшно. — Я так испугался, — сказал Яромир, голос его сорвался и он не стал этого скрывать. Он подвинулся ближе и обнял их обоих, золотое тепло хлынуло от него, серебряный свет Сархана принял его и на мгновение они трое были окутаны сиянием, золотым и серебряным одновременно. — Я так рад, что с вами всё хорошо. Я думал… я подумал, что опоздал. Что вас уже нет. — Мы здесь, — тихо сказала Наира. — Мы здесь, брат. Яромир сморгнул слёзы и отстранился. — Тебе нужно выпить отвар, — сказал он, возвращаясь к привычному, к понятному, к тому, что мог контролировать. — И поесть. Хоть немного. Он заварил свежий отвар и напоил Наиру, медленно, по глотку, поддерживая чашку у её губ. Она жадно пила, хватая ртом тёплую жидкость и с каждым глотком её лицу возвращался цвет, пальцы розовели и дыхание становилось глубже. — Не слишком быстро, — предупредил Яромир. — Помаленьку. Наира допила чашку и снова устроилась, обняв Сархана и положив голову ему на грудь. — Я уснула, не дослушав твою сказку, — сказала она и в её слабом голосе мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее капризную нотку. — Можешь мне её снова рассказать? Ту, про серебряных птиц? Сархан посмотрел на неё. Потом на Яромира. И Яромир увидел его улыбку. — Могу, — сказал он. — Но расскажу другую. Ту ты уже слышала. И он начал рассказывать тихим, напевным голосом, ещё более тихим, чем обычно, потому что сил было мало и каждое слово давалось с трудом, но он рассказывал, потому что она попросила. Другую сказку про серебряных птиц, не ту, что в пещере, а новую, свежую, может быть, придуманную прямо сейчас, на ходу, как он умел. — Жила-была серебряная птица, — говорил он, — самая маленькая из всех серебряных птиц. У неё было сломано крыло и она не могла летать, сидела на нижней ветке серебряного дерева, пока другие птицы парили в небе. Она думала, что навсегда останется одна. Но однажды к дереву пришла девочка… Яромир сел рядом и слушал. Голос Сархана тёк тихо, как ручей, и сказка была красивой — про сломанное крыло и девочку, которая не умела летать, но умела петь, и пение её исцелило крыло, и птица взлетела, и взяла девочку с собой, и они летели всю ночь над серебряными лесами, и луна освещала им путь. Наира слушала и дыхание её замедлялось, глаза закрывались. На середине сказки, на том месте, где птица и девочка нашли серебряное озеро, в котором отражались все звёзды сразу, она уснула. Сархан довёл сказку до конца, для Яромира, или для луны, или для самого себя, и замолчал. Они сидели у костра, трое, и рысь, и кобра, и ястреб, и три коня поодаль. Ночь была тёплой, луна стояла над ними, серебряные нити давно погасли и всё было тихо. — Спасибо, — сказал Сархан. — Не за что, — ответил Яромир. — Нет. За всё. Яромир посмотрел на него. Сархан не смотрел в ответ. Он смотрел на Наиру, на маленькое лицо, спокойное во сне, на тонкие пальцы, сжимающие край его рубахи. Яромир видел, что он думает о чём-то. О чём-то тяжёлом и важном. О чём-то, что решил в пещере, в темноте, когда думал, что не выживет. Но Яромир не спросил. Не сейчас. Потом. Когда придёт время. Он подбросил веток в костёр и остался сидеть на страже, пока его брат и сестра спали.