Глава 32. Расставание

Утром они проснулись поздно. Солнце уже стояло высоко, непривычно высоко для путников, привыкших подниматься на рассвете, и тепло его было мягким, ласковым, совсем не похожим на жёсткий зной Лаэриша. Костёр догорел до углей. Искра, уменьшившаяся за ночь до рысёнка, спала в сумке. Кара дремал на камне. Кони паслись у ручья и мирное фырканье Аргуна было единственным звуком в утренней тишине. Яромир проснулся последним, он сторожил дольше всех и уснул только под утро, когда дыхание Наиры стало ровным и глубоким, а Сархан наконец закрыл глаза. Теперь он сидел, протирая лицо, щурясь от солнца и тело его ныло, как после долгой болезни. Вчерашний день забрал у него больше, чем он думал: разрушение храма, гнев бога, скачка по горной дороге, прорыв через завал, часы исцеления. Золотая сила внутри была тусклой, приглушённой, как огонь, в который забыли подбросить дров. Наира шевельнулась. Открыла чёрные глаза, ещё мутные от сна и слабости, и медленно села. Сархан уже стоял. Яромир не заметил, когда он встал, степняк всегда поднимался бесшумно, но он стоял, одетый, причёсанный, с косами, в которых тихо звенело серебро. Он стоял у Аргуна, положив руку на шею коня, и смотрел вдаль, туда, где дорога уходила в горы и лицо его было спокойным. Слишком спокойным. Яромир узнал это спокойствие. Спокойствие человека, принявшего решение и не намеренного от него отступать. Что-то холодное сжалось в груди Яромира. — Я ухожу, — сказал Сархан. Он сказал это не оборачиваясь, ровным и тихим голосом, без дрожи, без надрыва. Голосом человека, констатирующего факт. — Куда уходишь? — непонимающе спросил Яромир, поднимаясь на ноги. — В город? За водой? На разведку? Сархан обернулся. Посмотрел на него, прямо, спокойно, и Яромир увидел его глаза. Тёмные. Пустые. Глаза, что смотрели на него из-под мокрых волос в ту первую ночь у колодца, когда степняк говорил: «Я проклят, тебе не стоит со мной связываться». — Моя дорога больше не идёт с вашими, — сказал Сархан. — Я должен уйти. Дальше вы пойдёте вдвоём. — Ты меня оставишь, старший брат? Голос Наиры был тихим. Сархан не посмотрел на неё. Держал взгляд прямо перед собой, на горизонте, на дороге, уходящей в горы. — Ты не моя сестра, — сказал он, голос его был ровным и каждое слово падало, как камень в колодец. — Моя сестра мертва. Мои братья мертвы. Моя семья мертва. Мы просто попутчики. И теперь наши дороги расходятся. Слова ударили точно, больно, в самое незащищённое место. Яромир увидел, как дрогнуло лицо Наиры, как она отшатнулась, как будто её ударили, и понял: Сархан знал, куда бить. Знал, что именно эти слова причинят больше всего боли. И выбрал их сознательно, не из жестокости, а из той страшной, извращённой заботы, которая говорит: если я сделаю тебе больно сейчас, ты не будешь плакать потом, когда случится что-то по-настоящему страшное. — Почему ты делаешь это? — спросил Яромир и голос его был тяжёлым. — Потому что моя дорога мне сказала, — ответил Сархан. — Ты врёшь, — сказал Яромир. Слово повисло в воздухе. Сархан не шевельнулся. — Ты врёшь, — повторил Яромир, голос его стал твёрже. — И ты не хочешь нас оставлять. Я вижу. Наира видит. Ты стоишь тут и говоришь правильные слова, а руки у тебя дрожат и ты не смотришь на неё, потому что знаешь, если посмотришь, не сможешь уйти. Сархан молчал. Рука его, лежащая на шее Аргуна, сжалась, пальцы побелели на серой шерсти. А Наира расплакалась в голос, горько, отчаянно, как плачут дети, которых предали. Слёзы текли по её бледным щекам, она не вытирала их и маленькие кулачки стиснули край плаща. Сархан не обернулся. Он одним движением вскочил на Аргуна и конь рванул с места тем стремительным, невозможным бегом коня-спутника, разделяющего серебряную силу с хозяином. Через мгновение они уже были далеко, через два мгновения — ещё дальше, через три — серая точка на горной дороге, а через четыре — ничего. Кара взлетел с камня и бросился вслед. Наира плакала. Она сидела на траве, маленькая, бледная, укутанная в плащ и плакала. Яромир сидел рядом и не знал, что делать. Он умел лечить раны, оживлять дерево, раскалять железо и разрушать храмы, но он не умел утешать плачущую девушку, которой только что сказали, что она не сестра. Сехра выползла из-под плаща и свернулась у колен Наиры, бронзовые глаза кобры смотрели в ту сторону, куда ускакал Сархан. — Почему он так? — рыдала Наира и голос её срывался. — Я сделала что-то не так? Это из-за меня? Из-за того, что я потащила нас в эту шахту? Из-за кристаллов? Он ненавидит меня? — Нет, — тихо сказал Яромир. — Нет, Наира. Он не ненавидит тебя. Он… — Яромир замолчал, подбирая слова. — Он считает, что всё случилось из-за него. Помнишь, как во время шторма? «Это из-за меня». Он так устроен. Всё плохое, что происходит рядом с ним, его вина. Всегда. И вот опять ты чуть не умерла. Рядом с ним. Он привёл тебя в ловушку. Он не защитил. Он… — Но это же не так! — Наира подняла заплаканное лицо и в голосе её сквозь слёзы прорезалась ярость. — Если уж по правде, это случилось из-за меня! Я загорелась этими кристаллами! Я потащила его! Он не хотел идти, я видела, он сомневался, а я сказала «ну пожалуйста» и он пошёл, потому что не умеет мне отказывать! Она всхлипнула и добавила тише, горько: — И я же жрица ночи. Нас этому учат — читать людей, видеть ложь, чувствовать боль. Я должна была давно выспросить у него, что его мучает. Помочь. Мы месяц вместе и я знаю, что он страдает, каждую ночь знаю, каждый кошмар чувствую, а боялась спросить. Боялась, что он закроется. Боялась, что оттолкнёт. А теперь он ушёл. И это я виновата. — Это не важно, — покачал головой Яромир. — Ни его вина, ни твоя. Важно то, что он слишком за тебя испугался. Он сидел в темноте, держал тебя на руках и думал, что ты умираешь и решил — всё, хватит. Что без него нам будет безопаснее. Что он — проклятие, которое нужно снять. Его не переубедишь. Не словами, не слезами. Я пытался. У колодца, после шторма, в Саймаре. Каждый раз он оставался. Но каждый раз не потому что я убедил, а потому что ты сказала: «Я тебя не отпускаю». А сейчас он не дал тебе сказать. Потому что знал, что не выдержит. Наира молчала. Слёзы ещё текли, но она уже не рыдала, сидела тихо, опустив голову. Яромир видел, как работает её разум, быстрый, точный, жреческий, даже сквозь боль, даже сквозь слёзы. — И что мы будем делать? — спросила она наконец. Яромир помолчал. Посмотрел вдаль — туда, где дорога уходила в горы и где давно уже не было видно ни всадника, ни коня, ни ястреба. — Мы не сможем его догнать, — сказал он. — Аргун — конь-спутник. Он летит быстрее ветра. Ни один конь в мире за ним не угонится. Так что мы просто продолжим путь к цветку. — Просто продолжим? — в голосе Наиры звучало недоверие. — И встретим его снова по дороге, — Яромир посмотрел на неё и улыбнулся, через силу, через усталость, через ту тень, которая поселилась в его глазах вчера и не собиралась уходить. — Ведь наши дороги всё равно ведут в одно место. Все трое призваны цветком. Три дороги — к одной долине. Он может скакать куда угодно, хоть на край света, но дорога приведёт его туда же, куда приведёт нас. Наира посмотрела на него. И впервые за это утро в чёрных глазах её мелькнуло что-то, кроме боли, тонкий, хрупкий проблеск. — Ты уверен? — спросила она. — Моя дорога говорит, что так правильно, — сказал Яромир. Наира кивнула. Вытерла слёзы и выпрямилась. Жрица ночи возвращалась. — Но сначала мне нужно вернуться в город, — тяжело вздохнул Яромир. Наира посмотрела на него. — Что ты сделал? — спросила она и в голосе её, всё ещё хриплом от слёз, прозвучало что-то, похожее на настороженность. Яромир помолчал. Потёр затылок. Посмотрел в сторону Лаэриша, туда, где над каменным городом поднимался дым и на том месте, где вчера горел золотой купол, было пустое небо. — Я разрушил храм, — сказал он. — Убил верховного жреца. И поругался с Солнцем. Наира смотрела на него. Рот её был приоткрыт. Чёрные глаза, огромные, заплаканные, стали ещё огромнее. Сехра подняла голову и тоже, казалось, уставилась на Яромира. Даже Искра высунулась из сумки и навострила уши. — Ты что? — переспросила Наира. — Я тоже сам себе поражаюсь, — ответил Яромир. Они помолчали. Потом Наира, бледная, измотанная, с заплаканным лицом и без голоса, посмотрела на Яромира, на его осунувшееся лицо, на тень в синих глазах, на руки, которые вчера убили человека, и сказала: — Расскажи мне всё. С самого начала. Пока я варю отвар, потому что ты выглядишь хуже, чем я. — Ты не умеешь варить отвар, — машинально сказал Яромир. — Я научусь, — сказала Наира. — Прямо сейчас. Рассказывай. *** Отвар, конечно, варил Яромир. Потому что Наира, полная решимости и благих намерений, первым делом сунула в котелок пучок какой-то травки, росшей у камней, на том основании, что она хорошо пахнет. — Стой! — Яромир выхватил у неё котелок и понюхал. — Это волчья мята. От неё лошади дохнут. — Она же приятно пахнет, — растерянно сказала Наира. — Приятно пахнет — не значит полезно, — Яромир вылил воду, сполоснул котелок и начал заново. — Сядь. Я сам. Ты будешь слушать и не прикасаться к котелку. Наира села. И, к её чести, не стала спорить. Яромир варил отвар и рассказывал. Медленно, негромко, подбрасывая ветки в костёр. Рассказывал спокойно, отстранённо, так, как рассказывают о событиях, увиденных со стороны, глазами стороннего наблюдателя, а не участника. Как будто это был не он, не Яромир, добрый, солнечный, не обидевший в жизни ни одного живого существа, а кто-то другой, кто вошёл в храм и сделал то, что сделал. Рассказал про жрецов, падающих ниц. Про верховного жреца с кристаллом-амулетом на груди, в котором билась чужая, украденная сила. Про то, как понял, что в храме нет ни одного озарённого, ни одного, солнце отвернулось от них, а они не поняли. Рассказал про предложение стать предводителем, мечом, подчинить Вольные Берега. Про войска, тренирующиеся во дворе. Про камеры с кристаллами, где выпивали жизнь из людей, чья единственная вина была в том, что их сила не солнечная. Рассказал про гнев. Про то, как он нарастал, не его собственный, а тот, другой, древний и огненный, как его голос стал не его голосом, как слова выходили из его рта на языке, которого он не знал. Рассказал про молнию. Про купол, разлетевшийся на куски. Про белый огонь в своих ладонях. Рассказал про жреца. Коротко, без подробностей, без описания, просто: «Он сказал, что вы послужите славе города. И я его убил». Рассказал про то, как бог хотел продолжать, а он не хотел. Как стоял посреди разрушенного храма и спорил с собственным богом и бог уступил, потому что дети его сестёр умирали в кристаллах. Потом замолчал. Наира слушала. Не перебивала, не ахала, не задавала вопросов. Слушала так, как учили в храме, — до конца, до последнего слова, до молчания после последнего слова. Её бледное, заплаканное лицо было серьёзным и неподвижным. — Это тяжело, — тихо сказала она, когда молчание стало достаточно долгим. — Быть десницей бога. В храме нас учили, что богиня может говорить через верховную жрицу. Но это случается очень редко и после этого жрица долго восстанавливается. И мне говорили, что это… — она подбирала слова, — не полностью ты. И не полностью он. Что-то среднее. И потом трудно понять, где кончается воля бога и начинается твоя собственная. Она помолчала. — Ты жалеешь о том, что сделал? Яромир не ответил сразу. Он смотрел в костёр, на пламя, рыжее и живое, совсем не похожее на тот белый огонь, который сжёг жреца, и думал. По-настоящему думал, не отмахиваясь, не пряча от себя правду. — Нет, — сказал он наконец и в голосе его прозвучало лёгкое удивление, удивление человека, ожидавшего от себя другого ответа. — Ни о чём не жалею. Ни о храме — он был оскорблением, а не святыней. Ни о жреце — он убивал невинных чужой силой и гордился этим. Ни о том, что ослушался бога, потому что мои друзья были важнее его гнева. Он помолчал и добавил тише: — Может быть, потом пожалею. Может быть, через год, или через десять лет, я проснусь ночью и вспомню, как человек рассыпался пеплом у меня в руках и мне станет плохо. Но сейчас — нет. — Он тебя простит, — сказала Наира. — Бог. За то, что ослушался. — Он уже, — Яромир усмехнулся и в усмешке этой было что-то новое, взрослое, чего не было прежде. — Солнце — он вспыльчивый, но справедливый. И не жестокий. Я уже не чувствую его гнева. Он остыл. Может быть, даже понял, что я был прав. Может быть. Он подал Наире чашку с отваром, правильным, целебным, из нужных трав. — Но мне нужно вернуться, — сказал он и вздохнул так тяжело, что Искра в сумке вздрогнула. — В Лаэриш. В храм. Или в то, что от него осталось. И объяснить им, в чём заключается служение Солнцу. Что солнце светит для всех, а не для избранных. Что сила — не оружие и не товар. Что озарённые — не меч бога, а его руки, которые лечат, помогают, благословляют. Он потёр затылок — жест, который Наира уже знала и любила, жест растерянного, честного человека, не знающего, как справиться с задачей, но не собирающегося от неё бежать. — Представляешь? — сказал он. — Я же не волхв. Я ученик. Радомысл двадцать лет учил меня, а я всё равно половину не запомнил. Как я объясню целому городу то, что сам понимаю больше чувством, чем разумом? — Объяснишь так, как ты это понимаешь, — сказала Наира. — Ты не волхв, нет. Но ты озарённый. Настоящий. Единственный, которого они видели за все поколения. Они видели, как ты разрушил храм, значит, они видели силу бога. Они видели, как ты убил жреца, значит, они видели суд бога. Теперь им нужно увидеть милость бога. А милость — это ты, Яромир. Ты и есть. Ты лечишь, ты помогаешь, ты благословляешь. Просто будь собой. К тому же он тебе наверняка подскажет. Если уж он говорил через тебя, значит, может и шепнуть, когда нужно. Яромир посмотрел на неё, на маленькую, бледную, заплаканную жрицу ночи с синяками под глазами, с волосами, торчащими в разные стороны, с кружкой отвара в тонких пальцах и подумал, что Сархан, при всех его ошибках, был прав в одном: эта девочка мудрее их обоих. — Как нам вообще туда возвращаться? — вздохнул он, переходя к практическому. — Я вчера разнёс их храм, убил верховного жреца, разбросал воинов по стенам и ускакал с горящей рысью. Не самое лучшее начало для проповеди. А если они на меня с армией полезут? — На посланника бога? — возразила Наира и бровь её приподнялась. В этом жесте было столько храмового достоинства, что Яромир на мгновение увидел перед собой не измотанную девушку, а верховную жрицу в миниатюре. — Ну вот, объявят меня каким-нибудь демоном, — сказал Яромир, — лжеозарённым, врагом Солнца, кем угодно. Соберут армию, пойдут стенкой. Я же всё-таки разрушил их святыню и убил их предводителя. Для них это может выглядеть… иначе, чем для нас. — Я почему-то думаю, что такого не будет, — сказала Наира. — Почему? — Потому что ты разрушил купол молнией с неба, — сказала она просто. — С неба, Яромир. Изнутри и снаружи одновременно. Это не человеческая сила, это не заклинание, это не трюк. Это видели все — весь город. Молния, ударившая в храм с чистого неба. Они знают, что это значит. Они жрецы Солнца, пусть неправильные, пусть заблудшие, но они знают свои знаки. Молния с неба — это суд. Они не пойдут на тебя с армией. Они будут стоять на коленях и ждать, что ты скажешь. Яромир молчал, обдумывая. — Ладно, — сказал он наконец. — Всё равно придётся возвращаться. Вот и проверим. Только… — он посмотрел на Наиру, — тебе лучше остаться здесь. Подождать. Если всё пройдёт хорошо, я вернусь. Если нет… — Нет, — сказала Наира. — Наира… — Нет, — повторила она — Один брат уже ускакал от меня сегодня. Второй — не ускачет. Я еду с тобой. Яромир посмотрел на неё. На маленькую, бледную, измотанную девушку с королевской коброй за пазухой и серебряным медальоном на груди, которая вчера чуть не умерла в кристаллической ловушке, а сегодня собирается ехать в город, где сжигают таких, как она. — Ты же понимаешь, что это опасно, — сказал он. — Для тебя особенно. Ты озарённая тьмой. Если они… — Я — Назир, — сказала Наира, надевая шапочку от дурного глаза. — Степной мальчик, младший брат. Без силы. Без угрозы. И я еду с тобой, потому что посланнику бога нужен кто-то, кто не даст ему наделать глупостей. Сархан бы согласился. При имени Сархана голос её дрогнул, но она справилась. Подняла подбородок, выпрямила спину. Яромир вздохнул. — Поехали, — сказал он.