Глава 33. Храм Cолнца

Они вернулись в Лаэриш на исходе дня. Красное тяжёлое солнце висело низко над горами и длинные тени ложились на каменистую дорогу. Яромир ехал на рыжем жеребце, Наира на Лейле, чуть позади, маленький степной мальчик в шапочке от дурного глаза, незаметный и тихий. Искра спала в сумке. Сехра за пазухой. У ворот города их ждали. Не армия, Наира оказалась права. Стражники стояли у ворот, но копья их были опущены, лица не враждебные, а растерянные, испуганные, потерянные. Лица людей, у которых вчера рухнул мир, в самом буквальном смысле: золотой купол, венчавший их веру, лежал обломками на площади, верховный жрец, говоривший от имени бога, был горсткой пепла и никто не знал, что делать дальше. Увидев Яромира, стражники отступили. Прижались к стенам, опустили глаза. Один, молодой, с белым, как мел, лицом, упал на колени. Яромир проехал мимо них молча. Город притих. Улицы, вчера звеневшие браслетами и гудевшие голосами, были почти пусты. Горожане прятались за закрытыми ставнями, выглядывали из-за углов, шептались на порогах. Те, кто оказывался на пути Яромира, молча расступались, прижимая ладони к сердцу. Никто не кланялся. Никто не просил благословения. Все боялись. Над городом, там, где вчера горел золотой купол, было пустое небо. Обломки купола лежали на площади, куски золотых листов, расплющенные, скрученные, почерневшие от огня. Каменные осколки колонн. Пыль и пепел. Храм стоял. Стены были целы, колонны, большая часть, тоже, но крыши не было. Только открытое небо, розовое от заката и последние лучи солнца, падающие прямо на алтарь, впервые за столетия настоящий, живой солнечный свет, не пропущенный через золото и камень. Яромир спешился у ступеней. Поднялся, медленно, тяжело, потому что ноги были ватными от усталости, и вошёл в храм. Внутри было пусто. Почти пусто. Воины разбежались. Жрецы, те, что были вчера, бритоголовые, с золотыми обручами, тоже исчезли. Но не все. В углу, у стены, сидели несколько человек, не в белых жреческих одеждах, а в простых, рабочих, запылённых. Те, кто убирал храм, поддерживал огонь в светильниках, чистил алтарь, готовил подношения. Служители. Маленькие люди, без которых ни один храм не стоит, но которых никто не замечает. Они сидели и ждали. Не бежали, как остальные, остались, потому что храм был их домом и им некуда было идти. Увидев Яромира, они поднялись. Медленно, неуверенно. Один, пожилой, с морщинистым лицом и добрыми, усталыми глазами, шагнул вперёд. Он дрожал, но стоял прямо. Яромир посмотрел на него. Потом на остальных, испуганных, растерянных, простых людей, ставших сиротами в собственном храме. — Как тебя зовут? — спросил он. На местном языке. Бог помогал, тихо, мягко, не так, как вчера, не огнём и молнией, а шёпотом, подсказывая слова. — Ичтака, — ответил старик, голос его был хриплым. — Я служитель. Тридцать лет. Мыл полы. Чистил светильники. — Ичтака, — повторил Яромир. — Ты веришь в Солнце? Старик посмотрел на него, долго, пристально, и в глазах его, усталых и добрых, мелькнуло что-то. — Я верю в то Солнце, которое я видел вчера, — тихо сказал он. — Не в то, которому учили жрецы. В то, которое пришло и сказало правду. Яромир кивнул. Посмотрел на остальных. Они молча, робко кивали. — Тогда вы будете волхвами, — сказал Яромир. Ичтака моргнул. — Мы? — переспросил он. — Мы — полотёры и уборщики. Мы не знаем молитв, не умеем читать знаки, не… — Вы остались, — сказал Яромир. — Когда жрецы разбежались, вы остались. Это важнее любых молитв и любых знаков. Он поднял руки и положил их на голову Ичтаки. И золотая сила, не его одного, а их обоих, его и бога, потекла через ладони. Мягкая, тёплая, живая. Не молния и не огонь — свет, который лечит, благословляет и даёт ясность глазам. Ичтака вздрогнул. Глаза его расширились и Яромир увидел, как в них вспыхнула искра, маленькая, золотая, новорождённая. Не сила озарённого, но сила волхва. Та искра, которую Солнце вкладывает в тех, кого считает достойными нести его свет. Маленький дар. Начало. Яромир наделил силой каждого из них, одного за другим. Клал руки на голову, золотой свет вспыхивал и в глазах каждого загоралась искра. Не у всех одинаковая, у кого ярче, у кого тише, но у каждого. Бог давал. Бог соглашался. Бог был доволен. Потом Яромир сел на ступень алтаря, прямо на камень, под открытым небом, в последних лучах заката, и сказал: — А теперь — Книга Солнца. Он знал её наизусть. Каждое слово, каждую строку, каждую притчу и каждую заповедь. Радомысл заставлял его учить Книгу с детства. Яромир ворчал, жаловался, засыпал над свитками, но учил, потому что наставник настаивал, а ослушаться Радомысла было страшнее, чем выучить ещё одну главу. Теперь он понял зачем. Он говорил медленно, чётко, повторяя каждую фразу дважды, а Ичтака и остальные записывали. На чём нашлос, на обрывках пергамента, на глиняных табличках, на самих стенах храма, угольком и охрой. Яромир говорил на их язык, бог переводил, мягко, точно, подбирая слова, которые звучали правильно на этом гортанном, резком наречии. Книга Солнца ложилась на чужой язык, как ложится вода в новое русло, меняя форму, но не суть. Он говорил долго, до глубокой ночи, при свете масляных ламп, пока голос не сел и пока Наира, сидевшая в углу маленьким незаметным Назиром, не принесла ему воды. Потом достал из дорожной сумки свой походный экземпляр, потрёпанный, с загнутыми углами, с пометками Радомысла на полях и положил его на алтарь. — Вот, — сказал он. — Это на языке Златоборья. Переведите полностью, когда сможете. Сверяйте с тем, что записали. Если сомневаетесь в слове, слушайте Солнце. Он подскажет. Ичтака бережно принял книгу обеими руками, как принимают святыню, и прижал к груди. Перед тем как уйти, Яромир встал посреди храма, под открытым небом, под звёздами и заговорил так, чтобы слышали все. Не только новые волхвы, но и те, кто собрался у входа, горожане, тихие, испуганные, пришедшие посмотреть на того, кто разрушил их мир. — Слушайте, — сказал он и голос его разнёсся под открытым сводом. — Книга Солнца — ваш закон. Не жрецы, не храм, не золотой купол — книга. Она говорит ясно: солнце светит для всех. Для тех, кто чтит луну и для тех, кто чтит ночь. Они дети сестёр вашего бога. Не враги. Не скверна. Родня. Если кто-нибудь из вас ещё раз поднимет руку на озарённого луной или тьмой, если кто-нибудь из вас запрёт человека в кристаллической пещере и выпьет его силу, если кто-нибудь из вас сожжёт невинного на столбе во имя Солнца, вы увидите гнев бога снова. И в следующий раз он не пришлёт ученика. Он придёт сам. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает фитиль масляной лампы. — Кристаллы, — добавил Яромир тише, — заряжаются только естественным путём. Солнечным светом. Медленно, как росли веками, как и должны расти. Если вам мало — значит, вам мало. Живите по средствам. Он повернулся к Ичтаке. — Ты справишься, — сказал он. — Я верю. Ичтака, полотёр и уборщик, тридцать лет мывший полы в храме, а теперь волхв с золотой искрой в глазах, посмотрел на Яромира и кивнул. — Справлюсь, — сказал он. И в голосе его была тихая уверенность человека, которому впервые в жизни доверили что-то важное и который намерен это доверие оправдать. Яромир и Наира вернулись в торговый дом Фарухов за полночь. Управляющий ждал их у дверей, бледный, невыспавшийся, мявший в руках полотенце. Он видел всё — и молнию, и разрушенный купол, и скачку через город с горящей рысью. И он видел, как Яромир вернулся, и что город стоит, и что армия не вышла, и что мир не рухнул. Увидев их, двух измотанных путников, еле держащихся на ногах, он выдохнул так, что полотенце чуть не улетело. — Комнаты готовы, — сказал он. — Горячая вода, еда. Всё, что нужно. Вы… останетесь? — Останемся, — сказал Яромир. — На день. Или два. Мы… Он не договорил. Ноги подкосились и он привалился к дверному косяку. Наира подхватила его за руку, маленькая, бледная, сама еле стоящая. — Мы очень устали, — закончила за него Наира. Они хотели сразу ехать дальше. Дорога ждала. Цветок ждал. Сархан где-то там, впереди, за горами, скакал один и каждый день промедления увеличивал расстояние между ними. Но тело решило иначе. Яромир дошёл до комнаты, сел на кровать, чтобы снять сапоги, и упал. Просто повалился набок и уснул, не сняв ни сапог, ни кафтана, ни пояса с сумкой, из которой торчала рысья мордочка. Искра выбралась из-под него, фыркнула, свернулась на подушке рядом и тоже уснула. Наира зашла его проверить, увидела, как он спит, в сапогах, поперёк кровати, с открытым ртом, стянула с него сапоги, укрыла одеялом, погасила лампу. Потом пошла в свою комнату, села на кровать и подумала, что не сможет уснуть. Слишком много всего. Сархан ушёл. Яромир разрушил храм. Она чуть не умерла в кристаллической пещере. И завтра, или послезавтра, или когда они встанут, нужно ехать дальше, вдвоём, без старшего брата, без его сказок и степного отвара, без серебряного звона украшений в косах, без тихого «маленькая госпожа». Она легла. Закрыла глаза. Подумала, что не уснёт. И уснула мгновенно. Яромир проспал почти сутки. Он проспал день, и ночь, и ещё полдня, и проснулся только к полудню следующего дня, мутный, измятый, с отпечатком подушки на щеке и с Искрой, сидящей у него на груди и требовательно мяукающей. Рысёнок хотел есть. Рысёнок хотел есть уже давно и был крайне недоволен тем, что хозяин спит, когда мир голодает. Наира спала меньше, хотя тоже долго, дольше, чем думала, и когда Яромир, шатаясь, спустился в общий зал, она уже сидела за столом перед тарелкой каши, которую ей приготовил управляющий, и ела, медленно, осторожно, маленькими ложками. Сехра лежала на столе рядом и наблюдала. Они посмотрели друг на друга через стол, через тарелки, через пропасть случившегося, и оба выглядели ужасно. Яромир — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с тенью в синих глазах, которая не ушла за ночь и, может быть, не уйдёт никогда. Наира — бледная, маленькая, с красными от слёз глазами, в степной одежде, которая висела на ней свободнее, чем раньше, потому что за последние дни она похудела. — Доброе утро, — сказал Яромир. — Уже полдень, — сказала Наира. — Добрый полдень, — поправился Яромир. И они оба улыбнулись. Потому что были живы. Потому что были вместе. Потому что впереди была дорога и на этой дороге где-то далеко, за горами, скакал их брат, который думал, что ушёл навсегда, но дорога знала лучше.