Глава 34. Новый храм

Яромир и Наира сполна воспользовались гостеприимством дома Фарухов. Горячая вода, много горячей воды, пресной, колодезной, нагретой на огне, была доставлена в их комнаты без единой просьбы. Управляющий, видевший в каком состоянии вернулись его гости, распорядился сам. Чистая одежда, местная, лёгкая, из тонкого хлопка, была разложена на кроватях. Еда ждала на столе. Яромир мылся долго и тщательно. Вода, стекавшая с него, была серой от пыли, пепла и каменной крошки. Он тёр себя мочалкой, как тёр в Мирахе, целую вечность назад, и когда наконец выпрямился и посмотрел в зеркало, увидел своё лицо. Осунувшееся, с тёмными кругами, с новой складкой между бровей, которой не было раньше. Он выглядел старше. На сколько — на год? На пять? На целую жизнь? Он оделся, по привычке высушил волосы солнечной силой, хотя Наира это не одобряла, и спустился в общую комнату. Наира сидела за столом. Она тоже вымылась, мокрые блестящие чёрные волосы рассыпались по плечам и теперь она расчёсывала их. Медленно, прядь за прядью, с маслом из пузырька, который достала из дорожной сумки, тем самым маслом из сандала и ночной лилии, которым так гордилась. Резной гребень из чёрного дерева скользил по волосам и движения Наиры были привычными, ритуальными, почти бездумными. Но глаза её были красными. Она причёсывалась и молчала. Яромир видел, как дрожит её рука, как она замирает на середине движения, как пальцы сжимают гребень, а потом расслабляются и она продолжает. И он понимал почему. В последний раз, когда она расчёсывала волосы по-настоящему, с маслом и гребнем, а не торопливо, между делом, рядом сидел Сархан. Со своим костяным гребнем. Со своим пузырьком степных трав. И они обсуждали масла, спорили, чей гребень лучше, Наира пыталась уговорить его укоротить волосы, он отказывался и всё это было всего несколько дней назад и казалось теперь далёким, как детство. Наира положила гребень. Провела ладонью по волосам. И не заплакала. Яромир сел рядом, молча разложил на столе обе карты и подождал, пока Наира соберётся. — Нам нужно решить, куда дальше, — сказал он мягко. Наира кивнула. Подтянула к себе карту и склонилась над ней, лицо её стало сосредоточенным. — Вот, — сказала она, водя пальцем по линиям дорог. — Мы в Лаэрише. Дальше дорога ведёт на запад, к побережью, а оттуда морем на следующий остров. Здесь, — палец остановился на пометке, — Нарем. Третий большой город Вольных Берегов. Торговый порт, перекрёсток морских путей. Если двигаться к Долине Цветения, Нарем — следующая точка, дальше начинаются земли, которых нет на картах. Там дорога решит. — И Сархан, скорее всего, тоже пойдёт через Нарем, — сказал Яромир. — Если он вообще пользуется дорогами, — горько сказала Наира. — Он же не признаёт карт. Дорога сама поведёт, как он любит говорить. — Но дорога ведёт к цветку, — сказал Яромир. — А к цветку — через Долину Цветения. А к Долине — через эти земли. Нарем — единственный крупный город на пути. Даже если мы его не встретим там, мы сможем расспросить. Степняк на сером коне с ястребом на плече — его трудно не заметить. Наира кивнула. Потом подняла голову и посмотрела на Яромира, её чёрные заплаканные глаза были полны тревоги, не за себя. — Я так боюсь за него, — сказала она, голос её дрогнул. — Он же дурак, Яромир. Он же о себе вообще не думает. Увидит горящий дом — полезет на крышу. Увидит тонущего — прыгнет за борт. Увидит несправедливость — бросится, не задумываясь. А сейчас, когда нас нет рядом, когда некому перевязать, залечить, заставить выпить снотворное… он же способен на любую глупость. — Я тоже боюсь, — вздохнул Яромир. Он не стал скрывать, не видел смысла. — Я боюсь, что он не ест. Что не спит, совсем, даже днём. Что кошмары стали хуже без нас. Что он скачет куда-то, не разбирая дороги, и считает, что заслуживает всего плохого, что с ним может случиться. Но я надеюсь на его лунную дорогу, — сказал он тише. — Его богиня его любит. Несмотря ни на что. — Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила Наира. — Видел, — коротко ответил Яромир. Он не стал объяснять про серебряные нити, тянущиеся к луне и обратно, про ответные лучи, спускавшиеся с неба, про ту ночь у костра, когда Сархан молился, а луна отвечала. Это было слишком личным. Не его — Сархана. Но он видел и он знал: что бы ни говорил степняк о своём проклятии, о том, что его дорога тёмная и кривая, богиня слышала его. И отвечала. И, может быть, вела. — Мне перед отъездом нужно проверить, как идут дела в храме, — сказал Яромир, поднимаясь. — Я обещал Ичтаке, что вернусь. Посмотрю, не натворили ли чего без присмотра. Ты можешь пока оставаться здесь. — Хорошо, — кивнула Наира. — А я займусь сборами в дорогу. Нужно проверить припасы, докупить воды, посмотреть, что из нашего снаряжения уцелело после… после всего. Яромир посмотрел на стол, где рядом с картами и гребнем устроился рысёнок. Искра сидела и смотрела на Яромира с тем выражением сонного достоинства, какое бывает у кошек, только что проснувшихся и ещё не решивших, стоит ли мир их внимания. — Искорка, — позвал Яромир. — Ты идёшь со мной? Рысёнок широко зевнул, обнажив маленькие, но внушительные клыки, потянулся и забрался в привычное место, в сумку на поясе. Свернулся, устроился, мурлыкнул. Яромир покачал головой. — Надо же, — сказал он, глядя на маленький пушистый клубок в сумке. — Огнедышащий зверь. Ну, не огнедышащий, но с огнём на когтях. Почти как Сархан рассказывал. Только величиной не с лошадь, а с рукавицу. Искра приоткрыла один глаз и посмотрела на него с таким видом, будто хотела сказать: «Когда нужно — буду и с лошадь. А сейчас мне удобно». Наира посмотрела на рысёнка. Потом вдаль, за окно, куда-то, где не было ни стен, ни города и голос её стал мягким, задумчивым. — Твоя Искорка станет божественным зверем, — сказала она. — Со временем. Через столетия. Она будет расти, крепнуть, наполняться силой, которую ты ей отдаёшь. А потом, через сотни лет, когда мир изменится и наших внуков уже не будет, она обретёт человеческий облик. Станет милой девочкой с янтарными глазами и золотой косой. Яромир представил это и расхохотался. По-настоящему, впервые за эти страшные дни. — Разбалованной, — сказал он сквозь смех, — и спящей весь день. И требующей, чтобы ей приносили еду в постель. И обижающейся, если забыли её игрушки. Он потрепал рысёнка за ушами и Искра довольно замурлыкала. — Потом мы всё-таки сходим купить подарки, — сказал Яромир, возвращаясь к делам. — Звёздные кристаллы. Ладушке самый красивый. Тебе тоже. И Искорке, она хочет какой-то звенящий шарик, я видел в лавке, с бусиной внутри, она гремит, если катить. Наира чуть улыбнулась. — А потом мы навестим ту шахту, — сказала она. — Я ещё не исследовала кристаллы как следует. Они очень сильны, Яромир. Они даже опустошили мой амулет, тот, что дала верховная жрица, наполненный храмовой силой. Камень, который должен был хватить на крайний случай, пуст. Кристаллы выпили всё. Это значит, что их поглощающая способность превышает всё, о чём я читала. Я хочу взять на память и для изучения несколько кристаллов, что заряжены нашей силой. В храме Ночи таких нет. Это будет бесценный материал для исследований. — Хорошо, — кивнул Яромир. Голос его был ровным, но Наира заметила по тому, как дёрнулся уголок его рта, как на мгновение сузились глаза, что ему совсем не хотелось возвращаться к той шахте. К тёмным переходам, к пещере, где сияли кристаллы, наполненные жизнью его брата и сестры, к тому мгновению, когда он увидел их, белых, ледяных, обнявшихся, и подумал, что опоздал. Но Наира просила. А Яромир не умел отказывать тем, кого любил. Храм был неузнаваем. Яромир поднялся по белым ступеням и остановился на пороге. Внизу, на площади, обугленный столб уже убрали, от него осталось только тёмное пятно на белом камне. А в самом храме кипела бурная деятельность. Это был Лаэриш. Город мастеров. Город, где каждый камень был положен с точностью, где каждый шов был выверен, где порядок и мастерство были такой же частью жизни, как воздух и вода. Здесь не мог возвышаться разрушенный храм. Здесь не могли стоять обломки и руины. Прошло два дня, а в храме уже были архитекторы, каменщики, плотники, камнерезы. Они готовили чертежи, расстилая их на уцелевших колоннах. Таскали материалы — белый гладкий отполированный камень. Снимали мерки, натягивали верёвки, спорили о пропорциях. Лаэриш строил. Лаэриш всегда строил — это было в его крови, в его камне, в каждом браслете на каждой руке. Яромира заметили мгновенно. Работа не остановилась, мастера Лаэриша не бросают работу, но каждый, мимо кого он проходил, останавливался на мгновение и кланялся. Не вчерашний поклон страха — другой. Глубокий, уважительный, с ладонью у сердца. Поклон, которым встречают того, кто разрушил старое, чтобы построить новое. Сегодня Яромир выглядел иначе — не грозный десница бога в ослепительном золотом сиянии, а просто юноша, золотоволосый, синеглазый, с добрыми глазами и рысёнком в сумке. Но все уже знали, на что он способен. И маленький сонный рысёнок, с кисточками на ушах, тоже выглядел иначе. Но все помнили горящие когти. Ичтака деловито подошёл к нему, совсем не так, как шёл два дня назад, когда был испуганным полотёром. Золотая искра в его глазах горела ровно и уверенно. Он был одет в чистое, белое, простое, без золотых украшений и пекторалей, и на поясе у него висела книга, завёрнутая в ткань. Книга Солнца. Походный экземпляр Яромира. — Приветствую достопочтенного озарённого, — сказал он, глубоко поклонившись. — Приветствую верховного жреца, — поклонился Яромир в ответ и слова эти, «верховный жрец», прозвучали естественно, правильно, как будто полотёр Ичтака был рождён для этого. — Всё ли у вас в порядке? — Всё согласно воле бога, — ответил Ичтака и в голосе его звучала тихая уверенность, которую Яромир запомнил с первой встречи. — Мы отстроим этот храм заново. Не таким, каким он был, — другим. Лучше. Не хочет ли достопочтенный озарённый взглянуть на план? Яромир согласился и Ичтака подозвал одного из архитекторов, молодого, с горящими глазами и руками, испачканными углём, и тот начал показывать. План был развёрнут на каменной плите, прижатый по углам обломками старого купола. Яромир наклонился, разглядывая тонкие, точные линии. Новый храм был не похож на старый. Стены оставались, белый камень, колонны, но в центре, там, где стоял алтарь, крыши не было. Совсем. Центральная часть храма была задумана под открытым небом — алтарь стоял бы прямо под солнцем, под настоящим, живым солнцем. Вокруг алтаря, по чертежу, располагались большие линзы из полированного горного хрусталя, установленные так, чтобы собирать солнечные лучи и направлять их на алтарь. В любое время дня, при любом положении солнца — алтарь будет освещён. — Вот здесь, — архитектор водил пальцем по чертежу, — система линз, подвижных, на каменных шарнирах. Служители будут поворачивать их вслед за солнцем. А вот здесь, — палец переместился, — кристаллы. Маленькие, естественно заряженные. Они будут светить ночью, когда солнца нет, — мягким, тёплым светом, чтобы храм никогда не погружался в темноту. — Красиво, — тихо сказал Яромир. — Но… — он нахмурился, — а как же дождь? — Всё предусмотрено, — архитектор оживился, и глаза его загорелись тем самым огнём мастера, которому дали волю, — и он начал рассказывать быстро, увлечённо, забывая о почтении. — Здесь, вокруг алтаря, будет подведена вода. Из горного источника, по каменным желобам, через весь храм. Несколько потоков будут водопадами спадать сверху вниз, вот здесь, и здесь, и здесь, и будут красиво сиять в лучах солнца. Радуги, достопочтенный! Настоящие радуги, каждый день! А когда пойдёт дождь, он будет присоединяться к водопадам, ток воды будет постоянным, алтарь останется чистым, потому что вода будет уходить вот сюда, в каменные чаши, а оттуда — обратно в город, в фонтаны и колодцы. Яромир слушал и что-то тёплое поднималось в его груди, не золотая сила, а что-то более простое и более важное. Надежда, может быть. Или радость. Этот храм, новый, открытый небу, с водопадами и радугами, будет другим. Не тюрьмой для солнца, а домом для него. Не крепостью, из которой жгут неверных, а местом, куда приходят за теплом. — Жаль, — вздохнул Яромир, отводя взгляд от чертежа. — Я не смогу остаться, чтобы это увидеть. Моя дорога ведёт дальше. — Мы всегда будем ждать возвращения достопочтенного озарённого, — Ичтака поклонился. — Этот храм — ваш храм. Здесь всегда будет гореть огонь в вашу честь. И если когда-нибудь, через год, или через десять, или через всю жизнь, ваша дорога снова приведёт вас в Лаэриш, вы найдёте здесь дом. Яромир посмотрел на него, на полотёра и уборщика, ставшего верховным жрецом, на человека с золотой искрой в добрых, усталых глазах, и протянул руку. Ичтака посмотрел на руку. Потом на Яромира. И крепко, обеими руками пожал её. Яромир попрощался со всеми в храме, с архитекторами, склонившимися над чертежами, с каменщиками, тащившими блоки, с молодыми волхвами, которым он дал искру и которые ещё не до конца понимали, что с ней делать, но учились, и вышел. По белым ступеням, мимо площади, где уже не было обугленного столба, мимо домов, из окон которых на него смотрели глаза людей, чей мир изменился и которые ещё только привыкали к новому. Яромир шёл по улицам Лаэриша и думал, что Радомысл, наверное, был бы доволен. Или нет, Радомысл сначала бы схватился за голову, потом за сердце, потом долго бы ходил по хоромам и ворчал, а потом, может быть, кивнул бы и сказал: «Ну, мальчик, ну, наворотил. Но хотя бы не наделал хуже, чем было». А может быть просто обнял бы. Яромир очень скучал по наставнику. И по Ладе. И по дому. И по священным дубам, шумящим на ветру. И по тёплому взвару в глиняных чашах. Но дорога вела вперёд. И он шёл.