Глава 37. Нарем

— Нам нужно попасть в город, — рассуждал вслух Яромир пока они шли по тропинке от бухты, петляющей между скалами и колючим кустарником. — И мы, судя по всему, не можем просто войти через ворота. Если бандит прав и в Нареме как-то выявляют озарённых, нас поймают ещё на входе. — Значит, пройдём по-другому, — сказала Наира. Голос её был спокойным, деловым, без тени сомнения. — Будем делать подкоп под стеной? — предложил Яромир и сам не понял серьёзно или нет. — Долго, — отрезала Наира. — Лучше залезем на стену. — Там стража наверное, — сказал Яромир. — А если применим силу, могут заметить. Бандит говорил они выявляют. Может кристаллами, может, чем-то ещё. Любой выброс силы может стать ловушкой. — Придётся рискнуть, — сказала Наира. — Нет времени. Если Сархан жив, каждый час на счету. Если его собираются казнить… Она не договорила. Не нужно было. — Хорошо, — сказал Яромир тихо. — Сделаем как ты скажешь, сестра. Слово прозвучало просто, но оба услышали то, что стояло за ним: я с тобой. Куда бы ты ни пошла, какой бы безумный план ни придумала — я с тобой. До конца. Они вышли из-за скал ближе к вечеру и увидели Нарем. Город стоял на берегу широкой бухты. Стены его были высокими и мощными из тёмного, почти чёрного базальта, гладкого и блестящего, как обсидиан. Они поднимались из земли, как скалы, неприступные, грозные, с башнями через равные промежутки и с зубцами наверху, за которыми угадывались фигуры стражников. За стенами — крыши, купола, шпили, мачты кораблей в порту. Богатый город. Сильный город. Город, привыкший владеть и не привыкший, чтобы ему отказывали. — Конечно, удобнее всего ночью, — задумчиво сказала Наира, разглядывая стены. Они сидели на скале, в укрытии, достаточно далеко, чтобы их не заметили, но достаточно близко, чтобы видеть детали. — Я подниму звёздную лестницу и мы поднимемся под покрывалом тьмы. Покров скроет нас от глаз, а лестница из звёздного света выдержит нас обоих. Она не касается стены, не оставляет следов, стража ничего не увидит. — А если нас всё-таки заметят? — спросил Яромир. — Если у них есть кристаллы-детекторы на стенах? Если покров тьмы вызовет тревогу? — Они с нами не справятся, — сказала Наира и в голосе её была не хвастовство, а холодная, трезвая уверенность. — Мы прорвёмся. Но лучше конечно, если до этого не дойдёт. Она помолчала, обдумывая. — А пока я надеюсь на тебя, Сехра, — сказала Наира. Кобра подняла плоскую голову и посмотрела на хозяйку бронзовыми глазами. — Мне нужно, чтобы ты пробралась за стену, — тихо сказала Наираи. Яромир понял, что она разговаривает с Сехрой так же, как Сархан разговаривал с Карой, не командуя, а объясняя, прося, доверяя. — Через щель, через водосток, через любую трещину. Ты маленькая, ты быстрая, тебя не заметят. Посмотри, что за стеной, где стража, где безопасно подняться. Я буду видеть твоими глазами. Сехра смотрела на неё мгновение и кобра скользнула вниз. По руке Наиры, по камню, по земле, бесшумно, невесомо, тёмная тень на тёмной земле, и через мгновение исчезла в траве. — Я вижу её глазами, — сказала Наира, прикрывая чёрные глаза. — Когда Сехра будет за стенами, пойдём и мы. Они ждали. Солнце садилось, заливая море багрянцем. Тени удлинялись. Стены Нарема темнели, факелы на башнях вспыхивали один за другим, как звёзды, зажигающиеся на чёрном небе. Стражники на стенах менялись. Яромир считал их, отмечая ритм смены, промежутки между обходами, мёртвые зоны. Наира сидела неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо её было сосредоточенным, бледным и Яромир видел, как иногда вздрагивают её веки и чуть двигаются зрачки под ними. Она смотрела чужими глазами, видела чужим зрением, скользила вместе с Сехрой по камням и трещинам чужого города. Яромир смотрел на неё и думал, что никогда не видел Наиру такой. За все эти седьмицы пути, за Мирах, за «Зорянку», за шторм, за Саймар, за жемчужную бухту, за Лаэриш, он привык к другой Наире. К маленькой сестре, которая пинает старшего брата кулачками и просит рассказать сказку перед сном. К девочке, которая не умеет готовить и чуть не отравила всех волчьей мятой. К жрице, которая снимает вуаль и краснеет, когда на неё смотрят. К Назиру в степной шапочке, с серебряным медальоном на груди. Эта Наира была другой. Собранная. Решительная. Строящая планы — чётко, быстро, без колебаний. Готовая на любой риск, не из безрассудства, а из расчёта. Раздавшая приказы, ему, Яромиру, озарённому солнцем, сильнейшему из ныне живущих, и он подчинился, потому что она была права, и потому что за её решимостью стояло то, чему нельзя противиться: любовь, переплавленная в действие. Она была грозной. Маленькая, бледная, с тёмными кругами под глазами и кинжалами на поясе. Это была та Наира, которую воспитал храм Ночи. Та, чьи предсказания были точнее, чем у старших жриц. Та, чьи амулеты несли настоящую силу. Та, которую верховная жрица назвала «лучшее, что у нас есть». Яромир немного боялся этой новой Наиры. Не за себя — за неё. За то, что она может сделать, если Сархан мёртв. За ту тьму, которая клубилась вокруг её ладоней, когда она ставила кинжал к горлу бандита в Кхарсете. За то, во что может превратиться любовь, когда она проходит через горнило потери. Но он был готов её защищать. До последнего вздоха. Через час или два, Яромир потерял счёт, Наира открыла глаза. — Сехра за стеной, — сказала она. — Я знаю, куда идти. С северной стороны, у третьей башни, есть участок стены, который стража обходит стороной. Там тёмный угол, заросший плющом, и факелы не горят. Сехра нашла трещину и ждёт нас наверху. Она встала. Расправила плечи. Провела ладонью по волосам, убирая выбившуюся прядь. Проверила кинжалы. Серебряный медальон, звезда в полумесяце, блеснул на груди. — Пойдём, — сказала она. Они двинулись к стенам Нарема. Темнота обступала их, густая, южная, напоенная запахами моря и ночных цветов. Луна ещё не взошла и это было на руку. Наира уверенно шла впереди и Яромир шёл за ней, стараясь ступать так же тихо. У подножия чёрной, гладкой стены, уходящей вверх на высоту пяти-шести человеческих ростов, Наира остановилась. Подняла руки. Тьма хлынула от её ладоней и окутала их обоих покрывалом. Мир вокруг чуть потемнел, воздух стал прохладнее. Яромир почувствовал знакомое ощущение, лёгкое, щекочущее, как прикосновение паутины. Потом Наира подняла руки выше и что-то тихо прошептала на языке, которого Яромир не знал, на языке богини, и вверху, над ними, вспыхнули звёзды. Маленькие, яркие, выстроившиеся в ряд, ступенька за ступенькой, от земли к вершине стены. Звёздная лестница. Она не касалась камня, висела в воздухе, невесомая, мерцающая, каждая ступенька была каплей звёздного света. Яромир, ступив на первую, почувствовал под ногой что-то твёрдое, надёжное, хотя глаза говорили, что стоит на пустоте. Они поднимались молча. Ступенька за ступенькой, в покрывале тьмы, по лестнице из звёзд. Стражники на стене не повернули голов. Покров держал. Наира шла впереди, тьма слушалась её и звёзды слушались. Яромир шёл следом и думал, что маленькая сестра, просившая сказку на ночь, осталась где-то далеко позади, в другой жизни, в другом мире. На вершине стены их ждала свернувшаяся на камне Сехра, с бронзовыми глазами, светящимися в темноте. Наира подобрала её и кобра скользнула на привычное место, за пазуху. — Мы внутри, — тихо сказала Наира. Они стояли на стене Нарема, под звёздным небом, укрытые тьмой. Внизу за стеной горели огни, звучала музыка и жил город, в котором, может быть, ждал их брат. — Пойдём, — сказала Наира. И они спустились во тьму. *** Они шли по ночному Нарему, как две тени среди теней. Город был другим, чем Лаэриш, другим, чем Саймар, другим, чем Мирах. Богатым, по-настоящему, не напоказ: массивные дома из тёмного камня с коваными балконами и витражными окнами, за которыми горел свет. Широкие улицы, мощённые гладкой плиткой, с фонарями на чугунных столбах. Фонтаны на перекрёстках, журчащие в ночной тишине. И над всем запах моря, денег и власти. Под покрывалом тьмы они были невидимы, но Яромир чувствовал город кожей. Потоки чужой незнакомой силы текли по улицам. Что-то пульсировало в камнях мостовой, в стенах домов, в самом воздухе. Город следил. Город прислушивался. И Яромир понимал теперь, о чём говорил бандит из Кхарсета: здесь выявляли озарённых не кристаллами и не заклинаниями, а самим городом, пропитанным силой, как губка пропитана водой. Наира шла, считывая эти потоки, обходя их, огибая, как огибают пороги на реке. Покрывало тьмы лежало на них мягко, привычно, но Яромир видел, как напряжена Наира, как побелели её пальцы, сжимающие его руку, как капельки пота блестят на висках. Потом она остановилась и выпустила Сехру. Кобра скользнула вниз и исчезла в темноте. Наира закрыла глаза, её лицо стало неподвижным. Они ждали. Минуту. Две. Три. И вдруг Наира вздрогнула. Всем телом, как от удара. — Сехра нашла его, — сказала она и голос её был хриплым. Яромир услышал в нём, сквозь спокойствие, сквозь решимость, сквозь всю броню, надлом. Она увидела что-то глазами Сехры, что-то, от чего ей стало плохо. — Он в тюрьме. Живой. Пойдём. Она схватила Яромира за руку и потянула за собой, быстро, почти бегом, по тёмным улицам, сворачивая уверенно, без колебаний, как будто ходила по этому городу всю жизнь. — Он в тюрьме, — говорила Наира на ходу, не оборачиваясь, слова её были быстрыми, отрывистыми, деловыми. — Сехра видела его. Подвал, камера, железная дверь. Стража — немного, человек шесть или семь, это ночная смена. Я сказала Сехре добыть ключи, она найдёт. А я усыплю стражу. — Как усыпишь? — спросил Яромир, стараясь не отстать. — Я жрица ночи, — ответила Наира и в голосе её была сталь. — Ночь — это сон. Я знаю, как. Здание было похоже на крепость. Невысокое, приземистое, из того же тёмного базальта, что и городские стены, с узкими окнами-бойницами, с тяжёлой дверью, окованной железом, с факелами по бокам, бросающими красный неровный свет. У двери стояли двое стражников в кольчугах, с копьями, с тем сонным, скучающим видом, какой бывает у людей, несущих ночную вахту и мечтающих о смене. Наира остановилась в тени дома напротив. — Готовься, — тихо сказала она Яромиру. — Если они как-то здесь ловят озарённых, это может вызвать тревогу. Будь готов прикрыть. Яромир кивнул. Золотая сила тихо загудела в его ладонях, готовая вспыхнуть по первому зову. Наира подняла руки. Тьма потекла от её ладоней. Медленно, бесшумно, невидимая для обычных глаз, она скользнула через улицу, обтекла стражников, просочилась в щели двери, в окна-бойницы, в каждую трещину и заполнила здание изнутри, как дым заполняет комнату. Усыпляющая тьма. Яромир чувствовал её, сладковатую, тяжёлую, тянущую вниз, в забытьё, и сам покачнулся, стиснул зубы, золотая сила вспыхнула ярче, отгоняя сон. Стражники у двери зевнули. Копья покачнулись. Глаза закрылись. Колени подогнулись. Оба опустились на землю и уснули. В тот же миг из-за угла здания скользнула Сехра. Кобра двигалась быстро, быстрее чем Яромир видел прежде, на её хвосте, зажатое в тугом кольце, болталось железное кольцо с ключами. Четыре ключа, тяжёлых, грубых, потемневших от ржавчины. Наира опустилась на колени, приняла ключи, погладила Сехру по голове. — Спасибо, — прошептала она. — Умница. Кобра скользнула обратно за пазуху. Наира отомкнула тяжёлую дверь. Замок громко щёлкнул, как показалось Яромиру, оглушительно в ночной тишине, но никто не проснулся. Тьма держала. Они вошли внутрь. Низкий, каменный, освещённый чадящими факелами коридор. По обе стороны железные двери камер с маленькими окошками. И на полу стражники. Четверо, пятеро, лежали, где застал их сон: один у стены, привалившись к ней плечом, другой за столом, уронив голову на скрещённые руки, третий прямо посреди коридора, свернувшись калачиком, как ребёнок. Наира шла мимо них, не глядя. Сехра вела, через коридор, поворот, ещё коридор, лестница вниз. Глубже. В подвал. Воздух становился сырым и холодным, стены блестели от влаги. Последняя дверь тяжелее других, с двумя замками. Наира перебрала ключи. Первый не подошёл. Второй тоже. Третий — щелчок. Четвёртый — второй замок поддался. Они вбежали внутрь. Камера была маленькой, каменный мешок, без окон, без света, только тусклый отблеск факела из коридора, падающий через открытую дверь. Мокрые стены, покрытые плесенью. Пол — голый камень. И на этом полу, в центре камеры, лежал Сархан. Яромир увидел его и мир остановился. Сархан лежал на спине, раскинув руки. Руки и ноги его были скованы цепью: тусклый, серебристо-серый металл, тонкий, как змея, обвивающий запястья и лодыжки, и от каждого кольца тянулся поводок к кольцам в стене. Цепь слегка светилась мертвенным, болезненным светом и Яромир почувствовал, как от неё исходит то самое: голод. Тот же голод, что был в кристаллах Лаэриша. Цепь пила силу. Сархан был покрыт ранами. Яромир видел их даже в полумраке: порезы на руках и груди, ссадины на лице, рваная рана на плече, тёмные пятна кровоподтёков на рёбрах, синяки, ожоги. Одежда была разорвана в клочья. Волосы, обычно заплетённые в тугие аккуратные косы, были спутаны, грязны, слиплись от крови и пота. Но он дышал. Тяжело, хрипло, с присвистом, но дышал. Яромир опустился рядом с ним на колени. Положил ладони на грудь Сархана и золотая сила хлынула от его рук. Не ударом, не потоком — мягким, ровным, тёплым течением, обволакивающим, согревающим, как согревает первый луч солнца после долгой зимы. Наира стояла рядом. Яромир слышал её рваное, дрожащее дыхание, слышал, как она подавила рыдание. Проглотила его, сжала зубы, вдавила обратно, потому что рыдать было некогда. Потом она опустилась на колени с другой стороны и начала осматривать цепь. — Как он? — спросила она, голос её был хриплым, но ровным. Яромир закрыл глаза, слушая тело Сархана золотой силой и то, что он услышал, заставило его стиснуть зубы. — У него жар, — ответил он. — Сильный. Раны воспалились, некоторые давно. Его не лечили. Силы истощены — цепь выпила почти всё, поэтому он в таком состоянии. Тело не может исцелять себя без силы и раны гниют. Но я справлюсь. Жар спадёт, воспаление уйдёт, раны закроются. Мне нужно время. — Что с цепью? — спросил он, не открывая глаз, продолжая работать. Наира осторожно, кончиками пальцев трогала цепь, как трогают горячее. Лицо её было перекошено от отвращения, она чувствовала то, что чувствовал Яромир: голод, жадность, пустоту. — Эта проклятая цепь не поддаётся, — сказала она сквозь зубы. — Я пробовала тьмой — она впитывает, как кристаллы. Я пробовала физически — она прочнее стали. И здесь нет ключа для неё. Замок другой, не те ключи, которые принесла Сехра. Ключ от цепи у кого-то другого. — Сколько у нас времени? — спросил Яромир. Наира прикрыла глаза, прислушиваясь к городу, к потокам силы, к усыпляющей тьме, которая ещё держала стражу. — С полчаса, — ответила она. — Может, чуть больше. Усыпляющая тьма рассеивается. Когда стража проснётся… — Понял, — кивнул Яромир. — Работаю. Золотой свет тёк от его ладоней. Воспалённые раны бледнели, краснота уходила, отёк спадал. Порез на плече, самый глубокий, уже начавший гноиться, затягивался медленно, неохотно. Яромир вливал больше силы и рана поддавалась, гной уходил и новая кожа нарастала. Жар отступал и дыхание Сархана становилось ровнее. Потом Сархан открыл глаза. Сначала мутные, незрячие, блуждающие. Зрачки расширены, белки красные от лопнувших сосудов. Он смотрел в потолок и не видел ничего. Потом взгляд его медленно сфокусировался на золотом свете, льющемся от ладоней Яромира. На золотых волосах, склонившихся над ним. На синих глазах. На его избитом, опухшем, покрытом ссадинами лице проступило выражение, которое Яромир не смог разобрать. Не облегчение. Не радость. Что-то среднее, как у человека, увидевшего сон и не верящего, что проснулся. — Яр… — прохрипел он. — Молчи, — тихо сказал Яромир. — Не шевелись. Я работаю. — Как… ты… — Молчи, я сказал. Сархан медленно, с трудом перевёл взгляд, как будто даже поворот глаз стоил ему усилий. Увидел Наиру. Маленькую фигурку рядом, с чёрными волосами и серебром в причёске, с заплаканным лицом и горящими глазами, возящуюся с проклятой цепью. Губы его дрогнули. Он хотел что-то сказать, Яромир видел, как формируются слова, может быть, «маленькая госпожа», может быть, «прости», может быть, «уходите, пока не поздно», но не успел. Наира приложила палец к его губам. Жест был мягким, нежным. Палец коснулся разбитых, потрескавшихся губ легко, как пёрышко, но её чёрные, горящие глаза были глазами не младшей сестры, а жрицы ночи и в них не было ни слёз, ни мольбы, ни прощения. — Единственное, что меня сейчас интересует, — сказала она, голос её был ровным, холодным и каждое слово падало, как капля расплавленного металла, — знаешь ли ты, у кого ключ от этой цепи. Скажи у кого. Или молчи. Потому что я не хочу слушать никаких твоих глупостей. Ни «я не достоин», ни «уходите без меня», ни «моя дорога», ни «ты не моя сестра». Ничего. У кого ключ, Сархан? Сархан смотрел на неё. На маленький палец у своих губ. На чёрные глаза, в которых горело пламя, не допускающее возражений. На бледное, измотанное, прекрасное лицо, лицо девушки, пересёкшей море, пробравшейся через стену, усыпившей стражу и взломавшей тюрьму, чтобы найти его. Девушки, которой он сказал: «Ты не моя сестра». И которая всё равно пришла. — Глава городского совета, — прохрипел он. — Сауд. Ключ у него. На шее. Он не расстаётся с ним. — Хорошо, — кивнула Наира. — Остальное потом. Яромир, сколько тебе ещё нужно? — Пять минут, — сказал Яромир. — Основное я закрыл. Остальное доделаю, когда снимем цепь. — Тогда у нас есть пять минут, чтобы придумать, как найти Сауда, забрать ключ и выбраться из города, — сказала Наира. — И часа три до рассвета. Она посмотрела на Сархана. На его избитое лицо, на тусклое серебро в спутанных волосах, на проклятую цепь, светящуюся мертвенным светом. — Мы тебя заберём, — сказала она. — Слышишь? Мы тебя заберём. А потом я тебя сама убью. И Сархан, избитый, закованный, полумёртвый, улыбнулся.