Глава 38. Безумный план

Сархан заговорил. Быстро, захлёбываясь словами, торопливо, как говорят люди, боящиеся, что их перебьют, что не дадут договорить, что последний шанс сказать правду ускользнёт. — Вы должны уйти, — голос его был хриплым, сорванным и слова налезали друг на друга. — Слышите? Уйти. Сейчас же. Вы с ними не справитесь, они ловцы озарённых, это их ремесло, у них кристаллы, цепи, ловушки на каждом шагу. Они ловили до меня и будут ловить после. А я… Он сглотнул. По его избитому, опухшему лицу прошла судорога. — А я заслужил. Я убил многих. Когда меня поймали, я дрался. Убил их людей. Опять. Опять зря. Как всегда зря. Я заслужил это, эту цепь, эту камеру, всё. Завтра меня казнят и так мне и надо. Уходите, пока… — Я сказала, — Наира взвилась, как кобра, которой наступили на хвост, — что не собираюсь тебя слушать! Голос её хлестнул по камере и Сархан осёкся, как осекается ребёнок, которого окликнула мать. — Если убил — значит, заслужили, — отрезала Наира. — Ты убил в Саймаре, защищая город. Убил, защищая себя. Ты не палач и не убийца и не смей называть себя так. — Ты не знаешь… — начал Сархан. — Знаю достаточно, — перебила Наира. — Уходите, — по лицу Сархана потекли слёзы, слёзы человека, у которого не осталось сил притворяться. — Я прошу вас. Я прошу. Это единственное, о чём я когда-либо просил. Уходите. Наира смотрела на него. На слёзы, текущие по избитому лицу. На руки в цепях, дрожащие от слабости. На тусклое серебро в спутанных косах. И Яромир видел, как что-то в ней менялось. Ярость не уходила, нет, но к ней примешивалось другое. Та самая холодная, точная, жреческая сосредоточенность, с которой она вела их сюда, через стену, через тюрьму, через всё. — Молчи, — сказала она. — И слушай. Сархан замолчал. Может быть, потому что у него не осталось сил спорить. Может быть, потому что голос Наиры был голосом жрицы, произносящей волю богини и такому голосу не перечат. — Я вижу три дороги, — сказала Наира, голос её стал ровным, размеренным, которым она раскладывала возможные пути в храме Ночи, когда просители приходили с неразрешимыми задачами. — Первая: мы отправляемся добывать ключ. Находим этого Сауда, забираем ключ, возвращаемся, снимаем цепь, уходим. Быстро, но опасно. Мы не знаем города, не знаем, где он живёт и время на исходе. Она помолчала. — Вторая: мы ждём, когда тебя поведут на казнь. Площадь, толпа, стража. Отбиваем тебя в открытом бою. У нас есть сила — Яромир один стоит армии. Но тебя поведут в цепях, цепь пьёт силу и если в бою они затянут её… Она запнулась. — Третья, — сказала она и голос её стал совсем тихим. — У меня есть настой чёрного лотоса. Я отмерю дозу. Ты уснёшь сном смерти. Нет, — она быстро подняла руку, увидев, как изменилось лицо Яромира, — ты не умрёшь. Но сердце замедлится так, что его не прощупают. Дыхание остановится. Тело остынет. Они подумают, что ты мёртв. Узника, умершего в камере накануне казни, не станут охранять. Его вынесут. И мы украдём твоё бездыханное тело. — Выбирай, — сказала Наира. — И учти: нет дороги, по которой мы просто бросаем тебя здесь. Не надейся. Этой дороги не существует. Сархан смотрел на неё. На маленькую жрицу ночи, стоящую перед ним на коленях в тюремной камере, с кинжалами на поясе и коброй за пазухой, с серебром в волосах и огнём в глазах. На девушку, которой он сказал: «Ты не моя сестра», и которая пересекла море, чтобы доказать обратное. — Тогда третья, — сказал он. Голос его был хриплым, но спокойным. — Для вас это самое безопасное. Яромир поднял голову от работы. — Он очень ослаблен, — сказал он и в голосе его звучала тревога. — Наира, цепь пила его силу несколько дней. Раны, жар, истощение. Он выдержит этот настой? Сон смерти — это не обычное снотворное. Если сердце и так еле бьётся… — Я надеюсь, — сказала Наира. И Яромир увидел в её глазах, за решимостью, за жреческим спокойствием, за всей бронёй, которую она на себя надела, страх. Она не была уверена. Она знала рецептуру, знала дозы, знала, как работает чёрный лотос, но она никогда не давала сон смерти человеку в таком состоянии. И ошибка в одну каплю могла превратить сон смерти в смерть. — Только так, — сказал Сархан и в голосе его была та самая спокойная, несгибаемая твёрдость, которую Яромир знал слишком хорошо. — Или я не согласен. Я не позволю вам рисковать ради меня. Ни драться на площади, ни охотиться за ключом по ночному городу. Если есть способ, который не подвергает вас опасности, я его выбираю. Даже сейчас, подумал Яромир. Даже в цепях, избитый, полумёртвый, он думает о них, а не о себе. — Хорошо, — сказала Наира. Руки её не дрожали. Она достала из дорожной сумки чёрный пузырёк и ещё один, маленький, пустой. В пустой отлила воды из фляги. Потом откупорила чёрный пузырёк и начала капать. Сосредоточенно. Медленно. Считая каждую каплю. Одна. Тёмная, тяжёлая, маслянистая, она упала в воду и расплылась чёрным облачком. Две. Три. Наира остановилась. Посмотрела на Сархана, на его лицо, на его тело, прикинула вес, ослабление, состояние сердца. Четыре. Пять. Остановилась. Закупорила пузырёк. Рука её на мгновение зависла над склянкой и Яромир видел, как побелели костяшки. — Не передумал? — спросила она, подавая ему настой. — Нет, — сказал Сархан. Он посмотрел на маленький пузырёк в её руке, на тёмную жидкость, мерцающую в свете факела из коридора и лицо его было спокойным. Лицом человека, доверившего свою жизнь тому, кому доверяет. Он протянул скованную руку, цепь звякнула, натянулась, взял пузырёк. Поднёс к губам. И остановился. — Расскажешь мне сказку? — спросил он тихо. Наира посмотрела на него. И что-то в её лице, за бронёй, за жреческой маской, за яростью и решимостью, дрогнуло. — Расскажу, — прошептала она. Сархан выпил настой одним глотком. Наира присела рядом с ним на грязный, мокрый, каменный пол тюремной камеры и Сархан положил голову ей на колени, цепь позвякивала при каждом его движении и Наира начала гладить его по волосам. По грязным, спутанным, слипшимся волосам, в которых потускневшее серебро едва мерцало. И начала рассказывать. Не степную сказку, у неё не было степных сказок. Свою. Нахрейнскую. — Жила-была девочка, — тихо говорила Наира и голос её был мягким, нежным, — маленькая девочка, которая заблудилась в песчаной буре. Буря была страшной, ветер нёс песок, небо исчезло, земля исчезла и не было ни верха, ни низа, ни дороги, ни дома. Девочка плакала и звала маму, но мама не слышала, потому что буря глушила все звуки. Сархан слушал. Глаза его закрывались и Наира видела, как действует настой: зрачки расширялись, дыхание замедлялось, пульс под её пальцами стихал. — И тогда из бури пришёл пустынный лис, — продолжала она. — Маленький, рыжий, с ушами большими, как крылья бабочки, и с глазами, светящимися в песчаном мраке, как два фонарика. Он подошёл к девочке и ткнулся мокрым носом ей в ладонь и девочка перестала плакать, потому что нос у него был холодный и смешной. И лис сказал: «Иди за мной, я знаю дорогу». И девочка пошла за ним, держась за его хвост, — через бурю, через песок, через темноту, — и лис вёл её, и хвост его был мягким и тёплым… Дыхание Сархана стало едва слышным. Глаза закрылись. Лицо его, избитое, осунувшееся, разгладилось. — …и лис привёл девочку домой, — шептала Наира, — и буря стихла, и мама обняла девочку, и девочка хотела показать маме лиса, но его уже не было — только маленькие следы на песке, уходящие обратно в пустыню… Пульс под её пальцами замедлился до одного удара в десять секунд. Потом — до одного в двадцать. Потом Наира перестала его чувствовать. — …и девочка каждый вечер оставляла на пороге миску с молоком, — голос Наиры дрожал, но она договаривала, потому что обещала, — и каждое утро миска была пуста, и на песке рядом были маленькие лисьи следы. Тишина. Сархан не дышал. Грудь его не поднималась. Тело было неподвижным, тяжёлым, холодеющим. Наира приложила ухо к его груди. Слушала долго, пять ударов своего собственного сердца, десять, двадцать. Потом выпрямилась. Лицо её было белым. — Он спит, — сказала она. — Сон смерти. Всё как нужно. Яромир посмотрел на неё. На её руки — они дрожали. На её глаза — в них стоял ужас, прикрытый тонкой плёнкой спокойствия. — Ты уверена? — тихо спросил он. — Я уверена, — ответила Наира. И добавила, ещё тише, почти беззвучно: — Я должна быть уверена. Они поднялись. Наира аккуратно уложила голову Сархана на камень, осторожно, бережно, как укладывают спящего ребёнка. Поправила волосы на его лице. Коснулась пальцами серебряной птички в спутанной косе. — Мы вернёмся, — прошептала она. Потом встала. Выпрямила спину. Подняла подбородок. Жрица ночи вернулась, холодная, точная, безжалостная. — Пойдём, — сказала она Яромиру. Они вышли из камеры. Наира заперла дверь теми же ключами, так, чтобы ничто не указывало на их присутствие. Прошли по коридору мимо спящих стражников, те ещё не просыпались, но усыпляющая тьма уже истончалась. Поднялись по лестнице. Вышли через ту же дверь, замкнув её за собой. Стражники у входа спали, но один уже шевелился, бормотал что-то во сне. Покрывало тьмы сомкнулось вокруг них и они растворились в ночном городе, как две капли чернил в чёрной воде. У них было несколько часов до рассвета. Несколько часов, чтобы спрятаться, дождаться, пока тюремщики обнаружат «мёртвого» узника, и украсть тело, прежде чем его похоронят или сожгут. Несколько часов и надежда, тонкая, как нить. *** Наира и Яромир шли по тёмным улицам Нарема, как две тени среди теней. Покрывало тьмы обволакивало их и город скользил мимо — тёмные фасады, кованые балконы, закрытые ставни, фонари на чугунных столбах, бросающие круги тусклого света, которые они огибали. Патрули проходили мимо, их взгляды скользили сквозь Наиру и Яромира, не цепляясь. Сехру Наира оставила в тюрьме. Кобра свернулась в тени камеры, невидимая, неподвижная, и следила за Сарханом. Наира чувствовала её присутствие, далёкое, тонкое, как нить, протянутую через весь город. Сехра была её глазами и ушами и если что-то случится Наира узнает первой. Они свернули в узкий, тёмный переулок, пахнущий сыростью и мусором, когда Яромир остановился. Рука его предупреждающе легла на плечо Наиры . — Здесь озарённый, — тихо сказал он. — Чувствуешь? Озарённый луной. Наира замерла. Прикрыла глаза, прислушиваясь к потокам силы, текущим по камням и воздуху. И — да. Она чувствовала. Слабо, едва уловимо, как чувствуют далёкий огонёк в ночи, но это было. Серебро. Лунная сила. Не Сархана, другая, тоньше, слабее, как тоненький ручеёк рядом с рекой. Где-то близко. Очень близко. — Да, чувствую, — сказала она. — Это может быть опасно. Может быть ловушка. — Но стоит проверить, — сказал Яромир. — Если здесь есть другой озарённый, может быть он знает что-то о Сархане. О тюрьме. О цепях. Или это один из тех, кого держат на цепи и он сбежал. Наира кивнула. Они осторожно двинулись на свет и серебряное мерцание привело их к дому. Небольшому, стоящему в глубине двора, за покосившимся забором, заброшенному, с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Один из тех домов, каких в каждом городе найдётся десяток: слишком ветхий, чтобы жить, слишком ненужный, чтобы чинить. Они проскользнули во дворик. — Выходи, — сказала Наира негромко, обращаясь к темноте. Яромир не думал, что это подействует. Если здесь кто-то прятался, почему бы ему выходить на голос незнакомца? Но Наира была жрицей ночи и голос её нёс в себе силу. Из-за обломка стены, из щели между камнями, откуда-то из той части темноты, которая была темнее остальной, выскользнула фигурка. Девушка, болезненно худая, с тонкими как палочки запястьями и ввалившимися щеками. Одета в лохмотья, грязные обрывки когда-то светлой одежды, висящие на ней как на палке. Босая, с ногами изодранными камнями. Тёмные, спутанные волосы, свисающие грязными прядями. И на запястьях, Яромир увидел это и у него перехватило дыхание, следы цепи, тёмные, кольцевые, вдавленные в кожу. Но глаза были живыми. Огромные, тёмные, испуганные, они метались от Наиры к Яромиру и обратно и в них мерцала серебряная сила. Озарённая луной. Слабая. Измотанная. — Вы озарённые? — спросила она, голос её был тонким, надломленным, голосом человека, отвыкшего говорить. — Вы… настоящие? А потом она опустилась на колени и прижала грязные ладони к камням двора. — Помогите ему, — прошептала она. — Пожалуйста. Помогите ему. — Пойдём отсюда, — Наира шагнула вперёд и подняла девушку за руку. — Здесь открытое место, нас могут заметить. Девушка рванулась назад, вырвала руку с неожиданной для такого тощего тела силой. — Нет! — голос её взлетел до визга и она тут же сама зажала себе рот ладонью, испуганно озираясь. — Нет, я не пойду, — зашептала она. — Я и так сбежала. Я не пойду, не пойду, не… — Яр, — Наира повернулась к Яромиру, и в глазах её была мрачная, горькая усмешка. — Тебе не кажется, что все озарённые луной не в себе? И очень похоже не в себе? Яромир посмотрел на девушку, на её дрожь, на её огромные испуганные глаза, на следы цепи на запястьях, и подумал о Сархане. О его «я проклят». О его «ты не понимаешь». О его побегах в ночь. О его упрямом, яростном нежелании принять помощь. — Не вырывайся, — Наира снова схватила девушку за руку, крепче и голос её был жёстким, — мы здесь из-за него. И без него не уйдём. Отведи нас туда, где мы можем поговорить. Внутрь. Где стены и крыша. Девушка смотрела на неё снизу вверх, со страхом и надеждой и что-то в голосе Наиры, в её непреклонности, в её яростной уверенности, пробилось сквозь панику. Девушка кивнула и повела их вглубь заброшенного дома. Внутри было темно и сыро. Обломки мебели, куски штукатурки на полу, запах плесени и мышей. Но стены стояли и крыша, то, что от неё осталось, ещё кое-как прикрывала от неба. Наира опустила покрывало тьмы, здесь, за стенами, оно было не нужно, и пустила вместо него мягкий, тёплый свет из ладони, едва уловимый, как свет ночника. Девушка забилась в угол, прижавшись спиной к стене. Она дрожала мелкой, непрерывной дрожью. Яромир подошёл и присел рядом, медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. — Можно? — спросил он мягко, протягивая руку. — Не бойся. Не сопротивляйся. Я помогу. Девушка посмотрела на его руку, на золотой свет, тихо мерцающий в ладони, и в её больших, испуганных глазах мелькнуло что-то. Не доверие, для доверия было слишком рано. Но надежда. Крохотная, задушенная надежда. Она кивнула. Яромир положил ладонь ей на плечо, и золотая сила потекла. Ссадины на ногах бледнели, порезы затягивались, синяки на руках желтели и уходили. Он работал осторожно, тело было слабым, истощённым и слишком много силы могло навредить, но то, что мог, делал. Потом он достал из сумки лепёшку, кусок вяленого мяса и флягу с водой и положил рядом с девушкой. — Поешь, — сказал он. — Не торопись. Медленно. Девушка посмотрела на еду. Потом на Яромира. Потом на еду. И медленно протянула руку. — Я Яромир, — сказал он. — А это Наира. Мы друзья Сархана. Как тебя зовут? — Я Айсель, — тихо сказала девушка и поклонилась, неловко, но с достоинством, которое не смогли убить ни цепь, ни годы плена. Потом она схватила лепёшку и начала быстро есть, запихивая в рот большие куски и давясь. — Медленнее, — мягко сказал Яромир. — Подавишься. Айсель кивнула, не переставая жевать, слёзы потекли по её грязным щекам и она ела и плакала одновременно. Яромир молча придвинул ей флягу. — Расскажи, что случилось, — сказала Наира. Она стояла у стены, скрестив руки. Айсель торопливо, сбивчиво рассказывала, между глотками воды и кусками лепёшки. Она была из маленькой рыбацкой деревушки на побережье, к северу от Нарема. Жила с матерью и младшим братом. Была обычной девочкой, ловила рыбу, чинила сети, помогала по хозяйству. О том, что она озарённая, не знала ни она, ни мать, серебряная сила спала в ней тихо, как спит зерно в земле, ожидая весны. Потом пришли охотники. — Они приходят раз в год, — говорила Айсель, голос её был плоским, пустым. — В каждую деревню. С кристаллом. Заставляют всех прикоснуться к нему. Если кристалл меняет цвет — значит озарённый. Серебряный — луна. Чёрный — тьма. Золотой — солнце, но солнечных здесь не бывает. — И тебя забрали, — тихо сказала Наира. — Мне было тринадцать, — кивнула Айсель. — Кристалл стал серебряным. Мама кричала и плакала, а я… — она замолчала, — я не понимала. Я не знала, что такое озарённый. Не знала, что значит цепь. Она подняла руки и показала запястья — тёмные, вдавленные следы, уродливые, как шрамы от ожогов. — Меня посадили на цепь, — сказала она. — И я провела на цепи несколько лет. Три года. Или четыре. Я сбилась со счёта. Цепь… — голос её дрогнул, — цепь забирает волю. Не сразу. Постепенно. Сначала ты сопротивляешься, пытаешься снять, пытаешься убежать. Потом перестаёшь. Потом перестаёшь хотеть. Потом перестаёшь думать. Делаешь, что скажут. Идёшь, куда поведут. Как кукла. Как пустой кувшин. Яромир слушал и кулаки его сжимались. Наира слушала и лицо её было каменным. — У меня был хозяин, — продолжала Айсель. — Богатый торговец. Ему нужна была озарённая для… для разных вещей. Защиту ставить на дом, на корабли. Искать воду в море, когда штиль. Всякое. Цепь заставляет подчиняться. Я делала, что он говорил. Не потому что хотела, потому что не могла не делать. Она замолчала. Доела лепёшку. Выпила остатки воды. — А несколько дней назад, — заговорила она снова и голос её изменился, ожил, — мой хозяин повёл меня в порт. У него было дело с кем-то. И там… Она подняла глаза, и в них вспыхнуло что-то. — …там появился он. Озарённый луной. На сером коне. С ястребом. Я почувствовала его — серебряную силу, яркую, такую яркую, что у меня заболели глаза. Он ехал по улице, все расступались и он увидел меня. Увидел цепь на моих руках. И остановился. Она сглотнула. — Он спешился. Подошёл к моему хозяину и сказал: «Отпусти её». Просто так. Спокойно. Как будто просил передать соль за столом. Хозяин засмеялся. Сказал, что это его собственность, законно приобретённая и чтобы чужак не совал нос. Тогда он… ваш Сархан… — голос её дрогнул, — взял мою цепь в руки. И разорвал. — Разорвал, — повторила Наира. Голос её был странным, хриплым, сдавленным. — Голыми руками, — кивнула Айсель. — Серебряная сила вспыхнула так, что я ослепла на мгновение. А когда проморгалась, цепь лежала на земле, разорванная, а он стоял надо мной и говорил: «Беги». И я побежала. Она замолчала. Опустила голову. — Я побежала, — повторила она тише. — Я сбежала и оставила его. Одного. Против них. Я была свободна впервые за три года и я просто побежала, не оглядываясь, как он сказал. И только потом, через час, через два, когда ноги перестали нести и я упала в этом дворе, я поняла, что сделала. Я бросила его. Он спас меня, а я его бросила. Слёзы снова потекли по грязным щекам. — А потом я узнала, — она всхлипнула, — что его поймали. Что он дрался, убил людей хозяина и ещё каких-то важных, его заковали в цепь и бросили в тюрьму. И собираются казнить. И я… я должна была что-то сделать. Но я не знала, что. Я слабая. Я ничего не умею. Цепь выпила из меня почти всё. Я просто сидела здесь и ждала, и молилась луне, и… — Разорвал цепь, — повторила Наира. — Он разорвал цепь голыми руками. Она посмотрела на Яромира. И в её чёрных глазах, за яростью, за страхом, за всем, мелькнуло что-то, похожее на горькую, болезненную нежность. — Богиня определённо любит этого дурака, — мрачно сказала она. — Ты был прав, Яромир. Лунная дорога его ведёт. Даже когда он думает, что проклят и заслуживает смерти, дорога ведёт его к тем, кого нужно спасти. Яромир кивнул. Горло перехватило и он не смог ответить. Наира повернулась к Айсель. — Ты знаешь, где его спутники? — спросила она. — Конь и ястреб? Серый конь, большой, кусается. И чёрный ястреб. — Они их тоже схватили, — ответила Айсель, вытирая слёзы. — Когда заковали хозяина. Коня увели в конюшни городского совета, они у порта, за складами. Ястреба посадили в клетку, он там же, при конюшнях. Я слышала, как стражники говорили, что конь покалечил троих, пока его привязали, а ястреб выклевал глаз одному. — Аргун и Кара, — тихо сказал Яромир и что-то тёплое и горькое сжалось в его груди. — Ты нам расскажешь, где они, — сказала Наира, голос её снова стал деловым. — Точно: где конюшни, сколько охраны, как подойти. Нужно их вытащить за оставшуюся часть ночи. До рассвета. Айсель посмотрела на неё снизу вверх испуганными, полными слёз глазами. — Я покажу, — сказала она. — Я знаю дорогу. Я пойду с вами. — Нет, — начала Наира. — Я пойду, — повторила Айсель. — Он спас меня. А я его бросила. Я не сделаю этого дважды. Наира оценивающе посмотрела на неё. Потом кивнула. — Тогда пойдём, — сказала она. — Времени мало. И они вышли в ночь, трое теней, скользящих под покрывалом тьмы по тёмным улицам Нарема. Луна стояла над городом, холодная и серебряная, и серебряные нити тянулись от неё вниз, к спящему в тюрьме степняку, которого она любила, несмотря ни на что.