Глава 39. Освобождение спутников

Они втроём сели в темноте заброшенного дома и Наира развернула карту, на которой Нарем был обозначен подробнее других городов, с улицами, кварталами, портом. Айсель склонилась рядом и водила пальцем, показывая: вот здесь конюшни, вот здесь склады, вот здесь проход к порту. Времени было мало. До рассвета часа три, может, чуть больше. До рассвета они должны были вытащить Аргуна и Кару и оказаться за стенами города, готовые к тому, что будет дальше. Усыпляющая тьма в тюрьме рассеется с первым светом, стража проснётся, обнаружит «мёртвого» узника и что-то начнётся. И к этому моменту Наира хотела быть готовой. — Значит, — подытожила она, — Аргун в конюшнях у порта, за складами, на восточной стороне. Кара там же, при конюшнях, в клетке. Конюшни — городская собственность, охрана — двое-трое сторожей, не стража, не воины. Ночью спят или пьют. Порт — выход к морю, через причалы можно выскользнуть за стену, там нет ворот, только набережная. И ты, Айсель, знаешь дорогу и проведёшь нас. Айсель утвердительно кивнула. Она успокоилась, не совсем, до конца успокоиться после трёх лет на цепи было невозможно, но дрожь унялась и глаза, ещё недавно затравленные, горели предвкушением действия. Еда, вода, золотое целительство Яромира и надежда, страшнее и сильнее всего остального, вернули ей что-то, что цепь почти задушила. Желание делать, а не подчиняться. Желание спасать, а не быть спасённой. Яромир смотрел на неё и думал, что Наира права. Лунные — они вот такие. Все. Авантюристы до мозга костей, готовые ввязаться в любое приключение, в любую безнадёжность, в любое безумие, когда конечно не бьются головой об стену и не рыдают, что во всём виноваты и что их нужно бросить. Маятник: от отчаяния к действию, от «я проклят» к «я разорву цепь голыми руками», и обратно, и обратно, и ни секунды покоя, ни для себя, ни для тех, кто рядом. Сархан. Айсель. Двое лунных и обоих нужно спасать. — Пойдём, — сказала Наира. Они выскользнули из заброшенного дома, трое теней под покрывалом тьмы. Наира вела. Покров обволакивал их и Наира держала его легко, без напряжения, без усилий: за эти дни она научилась носить его, как носят одежду, не думая о ней. Айсель бесшумно шла рядом и указывала дорогу: сюда, направо, через этот двор, вдоль стены, мимо этих ворот. Город спал. Не совсем, в Нареме, как во всяком портовом городе, ночь была не пуста: далёкие голоса в тавернах, скрип мачт в порту, стук молотка ночного плотника, но улицы были пусты и редкие ленивые патрули проходили мимо них, как проходят мимо пустого места. Конюшни стояли у самого порта — длинное, низкое, каменное здание с широкими воротами, запахом сена и лошадей и тусклым светом масляной лампы, горевшей в окошке сторожки. Рядом тёмные, закрытые на замки склады и за ними набережная, мостки, лодки и чёрное, тихое море. Наира пустила усыпляющую тьму. Тьма скользнула к сторожке, просочилась в окно и через минуту из-за двери донёсся густой, ровный храп. Двое сторожей, один за столом, второй на лавке, крепко спали. Яромир открыл ворота конюшни. Петли громко скрипнули и все трое замерли, прислушиваясь. Тишина. Храп из сторожки. Далёкий плеск волн. Ничего. Они вошли внутрь. Конюшня была большой, на два десятка лошадей, с широким проходом и стойлами по обе стороны. Лошади, обычные городские, рабочие и верховые, стояли тихо, переступая копытами, фыркая во сне. И в самом конце конюшни, в стойле, которое было больше других и было укреплено, дополнительные доски на перегородках, цепь на двери, стоял Аргун. Яромир узнал его мгновенно. Серый конь-спутник, с серебристой гривой, с тёмными, умными, яростными глазами. Он не спал, стоял, вытянув шею, навострив уши и ноздри его раздувались. Он почуял их раньше, чем увидел, почуял тьму Наиры, золотую силу Яромира и тихо, коротко заржал. — Тише, Аргун, — Яромир подошёл к стойлу и протянул руку. — Тише. Это мы. Мы пришли за тобой. Аргун смотрел на него тёмными глазами, в которых отражался свет масляной лампы. Потом перевёл взгляд на Наиру. Он узнал их, Яромир видел это по тому, как опустились уши, как расслабилась напряжённая шея. Узнал. И понял. — Сархан жив, — тихо сказал Яромир, снимая цепь с двери стойла. — Мы нашли его. Мы заберём его. Но сейчас нужно идти. Тихо, Аргун. Тихо. Можешь ты быть тихим? Конь смотрел на него. Потом переступил копытами, осторожно, почти беззвучно, и вышел из стойла. Яромир надеялся, что объяснил. Может быть, объяснил. Может быть, Аргун понял сам, понял так, как понимают спутники: не слова, а суть. Он шёл за Яромиром по проходу конюшни, ступая так осторожно, что копыта едва касались земляного пола. Другие лошади поднимали головы и смотрели на него и ни одна не заржала. Потом они нашли Кару. Клетка стояла в углу конюшни, на верстаке, грубая, деревянная, с железными прутьями. Маленькая. Слишком маленькая для гордого степного ястреба, привыкшего к небу от горизонта до горизонта. Яромир подошёл, заглянул внутрь и мир вокруг него на мгновение остановился. Кара сидел на дне клетки, прижавшись к прутьям. Жёлтые глаза, обычно яркие, пронзительные, полные хищной силы, были тусклыми, полуприкрытыми. Перья взъерошенные, грязные, потерявшие блеск. И крылья… Крылья были сломаны. Оба. Левое — неестественно вывернуто, висящее, с торчащим сквозь перья острым концом кости. Правое — чуть лучше, но тоже повреждённое, прижатое к телу под неправильным углом. Кто-то сломал их, намеренно, жестоко, чтобы птица не могла улететь. Чтобы не вырвалась. Чтобы не выклевала ещё чей-нибудь глаз. Яромир стоял и смотрел, слёзы текли по его щекам, он не вытирал их и ему было всё равно, кто видит. — Кара, — прошептал он. — Кара, маленький. Ястреб повернул голову. Жёлтые глаза нашли Яромира и сфокусировались и в них, тусклых и больных, что-то вспыхнуло. Узнавание. Надежда. Боль. Кара издал звук, тихий, хриплый, совсем не похожий на его обычный резкий, властный крик. Жалобный. Как плач. — Я сейчас, — Яромир разжал прутья клетки голыми руками, золотая сила помогала ему, железо гнулось, как глина, прутья разошлись. Он осторожно просунул обе ладони внутрь и обхватил ястреба. Кара не сопротивлялся. Не клевался, не бился, позволил себя взять, его маленькое тело было горячим и лёгким, сердце билось часто-часто и сломанные крылья висели по обе стороны от рук Яромира. — Я вылечу, — шептал Яромир и золотая сила текла от его ладоней. — Слышишь? Я вылечу. Кости срастутся. Ты снова будешь летать. Обещаю. Ты снова будешь летать, Кара. Ястреб закрыл глаза и прижался к его ладони. Яромир прижал его к груди и золотой свет окутал их обоих. Наира стояла рядом и кусала губы, а Айсель отвернулась, потому что не могла смотреть. Яромир бережно уложил Кару в сумку, рядом с Искрой, которая подвинулась, уступая место. Ястреб лежал неподвижно с закрытыми глазами и золотой свет продолжал работать, медленно, по капле сращивая кости. — Пойдём, — хрипло сказал Яромир. — Нужно уходить. Они вышли из конюшен, Яромир, Наира, Айсель и Аргун. Четверо в ночи, под покрывалом тьмы, через спящий порт. Широкая, каменная набережная тянулась вдоль стены, с причалами, у которых покачивались корабли. Стена здесь была ниже, чем с северной стороны и не было ворот, только открытый проход к морю — порт не запирали на ночь, торговля не терпит замков. Это было их спасение. Аргун шёл тихо, невообразимо тихо для такого большого коня. Копыта его ступали по камню набережной мягко, почти бесшумно и Яромир не знал, было ли это серебряной силой спутника, инстинктом, или просто пониманием, но Аргун шёл, как тень среди теней и ни один стражник на стене не повернул головы. Они прошли через порт, мимо складов и причалов, мимо спящих рыбачьих лодок, мимо больших торговых судов с убранными парусами, и вышли за стену. Без боя, без тревоги, без единого поднятого крика. Покрывало тьмы и тихий конь — этого оказалось достаточно. За стеной был берег. Скалы, песок, полоска прибоя. Наира вела их вдоль берега, прочь от стен, прочь от факелов, прочь от города. Лунный свет лежал на воде серебряной дорожкой и ночь была тихой и тёплой. Через полчаса они нашли бухточку. Маленькая, скрытая от глаз расщелина в скалах, достаточно широкая для коня, достаточно глубокая, чтобы спрятаться. Песчаный берег, пара валунов, чахлый кустарник. Не далеко от стен, опасно близко, может быть, но у них не было времени уйти дальше. Рассвет уже подкрадывался, небо на востоке из чёрного становилось тёмно-синим, звёзды гасли одна за другой. Аргун вошёл в бухточку и остановился, опустил голову, шумно вздохнул. Яромир увидел, как дрогнули его ноги. Конь устал, вымотался и серебряная сила в нём, отрезанная от хозяина, была слабой, едва тлеющей. Яромир достал Кару из сумки и уложил на расстеленный плащ. Золотой свет всё ещё работал и левое крыло, самое повреждённое, уже выглядело лучше: кость встала на место, опухоль спадала. — Он будет летать, — тихо сказал Яромир. — Не сразу. Может быть, через день или два. Но будет. Наира села рядом, прислонившись спиной к валуну. Покрывало тьмы она сняла, здесь, в укрытии, оно было не нужно, и лицо её было серым от усталости. Она потратила много силы за эту ночь: покрывало, звёздная лестница, усыпляющая тьма и тело требовало отдыха. Но она не спала. Сидела с закрытыми глазами и слушала Сехру. Слушала тюрьму. Ждала вестей. Айсель села рядом с Аргуном. Конь настороженно покосился на неё, но не отстранился. Айсель протянула руку и осторожно коснулась его шеи, серебряная сила в ней, слабая, как огонёк свечи, отозвалась на серебряную силу коня. Аргун вздохнул и опустил голову. — Он чувствует хозяина, — тихо сказала Айсель. — Знает, что он жив. Это его держит. Яромир кивнул. Посмотрел на небо, на восток, где розовая полоска ширилась, наливалась светом. Рассвет приближался. В тюрьме просыпалась стража. И где-то там, в каменной камере, лежал Сархан, в цепях, во сне смерти и ждал. Или не ждал. Потому что те, кто спят сном смерти, не ждут ничего. — Теперь ждём, — сказала Наира, не открывая глаз. И они стали ждать рассвета и вестей от Сехры.