Глава 40. Скала забвения

Сехра передала весть на рассвете. Наира сидела неподвижно, с закрытыми глазами, прислонившись к валуну и вдруг вздрогнула всем телом. Чёрные, огромные, полные ужаса глаза распахнулись. — Стража проснулась, — быстро сказала она. — Они вошли в камеру. Увидели его. Проверяют… — она замолчала, прислушиваясь к тому, что видела Сехра, — проверяют пульс. Не находят. Зовут кого-то. Сехра видит… лекаря, кажется. Он тоже проверяет. Качает головой. Она сглотнула. — Они думают, что он мёртв. Яромир выдохнул. Первая часть плана сработала. — Они спорят, — продолжала Наира, голос её дрожал. — Сехра слышит… они злятся. Казнь была назначена на утро, а узник умер ночью. Кто-то говорит — сам виноват, довели, надо было кормить. Кто-то говорит — доложить Сауду. Кто-то… Она замолчала. Лицо её побелело ещё сильнее. — Что? — спросил Яромир. — Скала забвения, — прошептала Наира. — Они говорят — скала забвения. Тело преступника, умершего до казни, сбрасывают со скалы забвения. Пусть море унесёт скверну. — Что такое скала забвения? — Наира вскочила на ноги и в голосе её была паника, которую она давила в себе всю ночь и которая наконец прорвалась. — Это вон та скала, — тихо сказала Айсель и показала рукой. Все повернулись. Над стенами Нарема, над крышами и башнями, поднимался каменный выступ, тёмный, отвесный, нависающий над морем, как огромный палец, указывающий в небо. Скала забвения. С неё до воды было, Яромир прикинул, высоты пять, нет, шесть, внизу белели буруны и камни торчали из прибоя, как гнилые зубы. — Они сбросят его со скалы забвения, — сказала Наира, голос её срывался. — Яромир, это… он же может разбиться! Там камни внизу! А потом утонуть, он уйдёт на дно! — Цепь, — быстро сказал Яромир. — Они сняли цепь? Наира закрыла глаза, прислушиваясь к Сехре. — Снимают, — выдохнула она через мгновение. — Сауд пришёл. Открывает замок. Снимает цепь с… с тела. Забирает. Цепь ценная, на мертвеце бесполезна. — Хорошо, — кивнул Яромир. — Что хорошего?! — Наира обернулась к нему, глаза её были полны слёз и лицо было белым, как бумага. — Он может разбиться о камни при падении! А потом утонуть! Яромир, он в сне смерти и если вода попадёт в лёгкие… — Он почти не дышит, — сказал Яромир, голос его был спокойным. Не потому что ему не было страшно, ему было страшно, очень страшно, а потому что кто-то из них двоих должен был быть спокойным и Наира сейчас не могла. — Это значит, что вода не успеет попасть в лёгкие, если мы вытащим его быстро. — А камни? — Я поймаю его, — сказал Яромир. — В золотую сеть. Солнечная сила, она может удерживать. Я сплету сеть из золотого света и поймаю его в воздухе, до камней. Сеть замедлит падение, защитит от удара. А потом я просто вытяну его из воды. Он говорил это уверенно, твёрдо, как говорят люди, знающие, что справятся. Не потому что делал это раньше — он никогда этого не делал. Никогда не ловил падающее тело золотой сетью. Никогда не пробовал. Но он был Яромиром, озарённым солнцем, десницей бога, его бог был с ним и золотая сила гудела в ладонях, готовая ко всему. — Ты правда сможешь это сделать, Яр? — всхлипнула Наира, подняв на него огромные заплаканные глаза, полные того голого, детского страха, который она прятала от всех и который сейчас уже невозможно было прятать. Яромир посмотрел на неё. На маленькую жрицу ночи, пересёкшую море, взломавшую тюрьму, усыпившую стражу и плачущую, как ребёнок, потому что её брат может разбиться о камни. — Если сказал — значит, смогу, — кивнул он. Они оставили Айсель в бухточке с Аргуном, с Карой, с наказом не двигаться и ждать. Айсель кивнула, прижавшись к боку Аргуна, серый конь стоял неподвижно и жёлтые глаза Кары следили за ними. Яромир и Наира подобрались ближе к скале забвения, по берегу, между камнями, по колено в прибое. Тёмная, мокрая от брызг скала нависала над ними, с острыми выступами и чайками, кричащими на карнизах. Внизу, у её подножья, волны бились о камни, пена кипела и водоворот тянул воду в сторону от берега. Яромир выбрал место, укрытие за большим валуном, откуда видна была вершина скалы и полоса воды у её подножья. Отсюда он мог работать, протянуть золотую сеть от своих ладоней к точке падения, поймать, замедлить, направить. Это было далеко. Очень далеко. Дальше, чем он когда-либо тянул золотую силу. Но выбора не было. Наиру трясло. Она стояла рядом, обхватив себя руками, мелкая дрожь проходила по её телу, как рябь по воде и зубы стучали, хотя утро было тёплым. Яромир обнял её одной рукой, крепко прижав к себе. — Не бойся, — тихо сказал он. — Скоро наш сумасшедший брат опять будет с нами. Будет валяться на траве и говорить, что ему лень. Будет дразнить тебя и уворачиваться от пинков. Будет рассказывать сказки и засыпать на полуслове. Скоро. Наира прижалась к нему и ничего не сказала. Они ждали. Солнце поднималось. Утренний розовый, золотистый свет заливал море и скалы, чайки кружили над скалой забвения, город за стенами просыпался и звуки, голоса, скрип телег, крики торговцев, доносились издалека, приглушённые расстоянием. — Сехра видит, — вдруг сказала Наира, голос её стал плоским, бесцветным, голосом человека, который выключил все чувства, чтобы не сойти с ума. — Они несут его. Четверо. На доске. Через город, к скале. Цепь снята. Руки… руки сложены на груди. Она замолчала. — Они поднимаются на скалу, — сказала она через минуту. — Народу немного. Стража, двое в чёрном, может быть, жрецы. Они кладут его… на край. Яромир поднял обе руки. Золотая сила ярко вспыхнула в ладонях и потянулась вверх, к вершине скалы, невидимыми нитями. Он плёл сеть из солнечного света, из тепла, из той самой силы, которой оживлял дерево и лечил раны. Сеть раскинулась в воздухе, между скалой и морем, невидимая, упругая, живая. — Они… — голос Наиры оборвался. Яромир увидел. Маленькая фигурка, тёмная на фоне розового неба, отделилась от края скалы. Упала. Не как камень, медленнее, потому что ветер подхватил разорванную одежду и спутанные волосы, на мгновение показалось, что фигурка летит, парит, но это было не полёт, это было падение, скалы внизу ждали и море ждало. Яромир сжал кулаки. Золотая сеть ослепительно вспыхнула, так что чайки шарахнулись с криком, и перехватила падающее тело в воздухе, в пяти саженях от камней. Тело замедлилось, обмякло в золотых нитях и Яромир направил его. Мягко, бережно, прочь от камней, прочь от бурунов, в сторону, туда, где вода была глубокой и спокойной, без выступов, без рифов. Тело коснулось воды. Мягко вошло в неё почти без брызг и золотая сеть ушла вместе с ним, не отпуская. Яромир потянул. Золотые нити натянулись и тело двинулось под водой, невидимое сверху к берегу. К валуну, за которым они прятались. К укрытию. Яромир тянул и его руки дрожали от напряжения, пот лил по лицу, зубы скрипели, но он тянул, тело подчинялось и вода расступалась. И наконец, на прибрежном песке, за валуном, в тени скалы, где их не мог увидеть никто сверху, золотая сеть развернулась и выпустила свою добычу. Сархан лежал на мокром песке. Неподвижный. Мокрый. Бледный. Чёрные спутанные волосы, облепившие лицо и шею, были перемешаны с водорослями и серебряные украшения в них потускнели до свинцового оттенка. Глаза закрыты. Губы синие. На запястьях тёмные, вдавленные следы цепи, уродливые кольца на смуглой коже. На теле раны, которые Яромир не успел залечить в камере. Одежда — мокрые, изорванные лохмотья. Он не дышал. Грудь его не поднималась. Тело было неподвижным, тяжёлым, холодным. Мёртвый. Для всех, кто смотрел сверху, мёртвый. Для моря, принявшего его, мёртвый. Для чаек, кричащих над скалой забвения, мёртвый. Наира упала на песок рядом с ним и обняла его, прижалась лицом к его мокрой, холодной груди и начала шептать. Тихо. Быстро. На языке, которого Яромир не знал, на храмовом языке, на языке ночи, на том языке, которым жрицы говорят с мёртвыми, когда зовут их обратно. Слова текли, как вода, как песок, как тьма, руки Наиры лежали на груди Сархана и тёмная сила текла от её ладоней. Яромир стоял рядом и смотрел. И ждал. И молился своему богу, солнцу, беззвучно, одними губами: пожалуйста. Ничего не происходило. Секунда. Две. Три. Наира шептала, её руки светились тёмным, мягким светом, и лицо Сархана оставалось неподвижным, белым, мёртвым. Пять секунд. Десять. Двадцать. Яромир считал и не мог перестать считать, и каждая секунда была как удар молота. А потом грудная клетка Сархана дрогнула. Приподнялась. На четверть вершка. На полвершка. Опустилась. Приподнялась снова. Он дышал. Еле заметно. Слабо. Но дышал. Грудь его поднималась и опускалась, с каждым вдохом чуть глубже, чуть увереннее и цвет возвращался к губам. Яромир упал на колени рядом с Наирой и пустил тёплую, живую, солнечную золотую силу. Наира обнимала Сархана и рыдала в голос, слёзы текли по её лицу, она прижималась к его мокрой груди, плечи её тряслись, она не могла остановиться и не пыталась. Все стены, вся броня, вся жреческая маска, державшая её эти дни рухнули и осталась девочка, обнимающая брата, которого чуть не потеряла. — Ты живой, — всхлипывала она. — Ты живой, дурак. Ты живой. Сархан не отвечал. Он дышал и этого было достаточно. Яромир сидел рядом, золотой свет тёк от его ладоней, солнце поднималось над морем, утро было тёплым, волны тихо шуршали по песку, чайки кричали над скалой забвения, мир продолжался и всё, несмотря ни на что, было хорошо. Потому что он дышал.