Глава 41. Убежище

— Нам не стоит здесь оставаться, — сказал Яромир, поднимаясь. Голос его был хриплым от усталости, но твёрдым. Сверху, со скалы забвения, могли заметить, не тело, нет, тело ушло под воду и для них было потеряно, но две фигуры на берегу, суетящихся у валуна. Утренний свет становился ярче с каждой минутой, тени укорачивались и скоро прятаться за камнями станет бессмысленно. Сархан не пришёл в себя. Он дышал ровно, тихо, с каждым вдохом чуть глубже, но глаза его были закрыты и тело оставалось безвольным, тяжёлым. Сон смерти отступал медленно, нехотя. Яромир наклонился, подхватил Сархана под спину и колени и поднял. Степняк был тяжелее, чем выглядел или это Яромир устал настолько, что собственные руки казались чужими, но он поднял его и прижал к груди, мокрая голова Сархана легла ему на плечо и чёрные, спутанные волосы прилипли к золотым. Наира шла рядом. Она больше не плакала, слёзы кончились, высохли, её лицо было спокойным, пустым, лицом человека, израсходовавшего все чувства до дна, но она шла, и ноги её не подкашивались. В бухточке их ждала Айсель. Она стояла у камней, вглядываясь в берег. Аргун стоял рядом с ней, вытянув шею и когда из-за скалы появился Яромир с Сарханом на руках, конь рванулся вперёд. Айсель едва успела отскочить. Аргун подбежал и остановился, потянулся мордой к хозяину и тихо, протяжно заржал. — Он жив, — сказал Яромир. — Всё хорошо. Но нам нужно уходить. — Он… — Айсель подскочила, глаза её метались от Сархана к Яромиру и обратно. — Он жив? Правда? — Правда, — кивнул Яромир. — Он спит. Глубоко. Он придёт в себя, но не сейчас. Нам нужно безопасное место. Далеко отсюда. Он осторожно уложил Сархана на спину Аргуна, потому что Аргун был спутником и он не сбросит хозяина, не споткнётся и понесёт его так бережно, как не понесёт ни одна лошадь в мире. Сархан обмяк в седле, Яромир привязал его, Аргун повернул голову и посмотрел на хозяина и замер, прислушиваясь к его дыханию. Потом кивнул. Или Яромиру показалось, что кивнул. Но конь стоял спокойно, уверенно и ноги его были твёрдыми. Яромир забрал Кару, ястреб лежал в сумке, тихий, с закрытыми глазами, золотой свет продолжал работать и левое крыло выглядело уже почти правильно, собрал вещи и повернулся к остальным. — В бухту контрабандистов, — сказал он. — Туда, где нас высадили. Это самое безопасное место поблизости. Если они вернутся, мы с ними договоримся, а если нет — там есть укрытие и вода. Айсель, ты знаешь дорогу вдоль берега? Айсель кивнула. — Тогда веди. И быстро. Они шли весь день. Вдоль берега, по камням, по песку, по тропинкам, которые знала только Айсель, обходя рыбацкие деревушки, обходя дороги, прячась среди скал, когда вдалеке мелькали люди. Аргун осторожно нёс Сархана и ни разу не споткнулся, ни разу не покачнулся. Наира шла рядом с конём, положив руку на ногу Сархана, не отпуская, не отходя и лицо её было серым от усталости. Яромир нёс Кару и следил за дорогой. Айсель шла впереди, показывая путь. Искра спала в сумке. Сехра обвилась вокруг руки Наиры и дремала. К вечеру, к долгому, тяжёлому, бесконечному вечеру, они добрались до бухты контрабандистов. Бухта была пуста. Ни лодки, ни людей, бандиты ушли и только следы на песке да пара пустых бочек указывали, что здесь бывают люди. Но расщелина в скалах была на месте и в ней ветхая хибарка, сколоченная из плавника и досок, с дырявой крышей и покосившейся дверью. Укрытие, не дом, не крепость, но стены, крыша над головой и тень. И тонкий, чистый учеёк, сбегающий по камням к морю. Пресная вода. — Здесь, — сказал Яромир. — Остаёмся. Нам нужен отдых. Всем. Наира и Айсель навели порядок в хибарке, если можно назвать порядком то, что они сделали с этой развалиной. Вымели песок и мусор, застелили пол найденными мешками, развесили на верёвке мокрую одежду. Айсель оказалась на удивление ловкой в таких делах, три года на цепи не убили в ней деревенскую девочку, привыкшую к хозяйству, она двигалась быстро, точно, без лишних вопросов. Наира расстелила оба плаща, свой и Сархана, и они вместе с Яромиром уложили Сархана внутри. А Яромир занялся едой. Он ненадолго ушёл к морю и вернулся с уловом. Не сетью — руками. Золотая сила, оказывается, годилась и для рыбалки. Пять, семь, десяток серебристых рыбин, поблёскивающих чешуёй. Он разжёг костёр у хибарки, почистил рыбу, нашёл в сумках соль и сухие травы, остатки припасов из Лаэриша, и поставил варить уху. Большой котелок, полный до краёв, с запахом, от которого кружилась голова. А потом занялся Сарханом. Он осторожно снял и срезал обрывки того, что когда-то было одеждой. Тряпки были мокрыми, грязными, пропитанными солёной водой и кровью. Под одеждой тело было покрыто ранами: старыми и новыми, полузажившими и свежими, синяками и ссадинами, следами побоев и следами цепи. Яромир видел всё это и молчал, лицо его было спокойным и руки не дрожали, хотя внутри он считал. Каждый синяк — удар. Каждый порез — клинок. Каждый ожог — пытка. Кто-то бил степняка — долго, методично, с удовольствием. Яромир нагрел воды в другом котелке и начал обтирать Сархана мягкой тряпкой, тёплой водой, смывая соль, грязь, кровь. Потом быстро высушил солнечной силой и пустил золотой свет, от макушки до пят, через каждую рану, каждый синяк, каждую ссадину. Работал долго, тщательно, не торопясь. — Мне даже нравится, — говорил он негромко, обращаясь к Сархану, который не слышал. — Лежишь тихо. Не встреваешь. Не мешаешь. Не говоришь, что тебе лень, что ты не хочешь, что не стоит. Не убегаешь. Не прыгаешь за борт. Не ломаешь горящие крыши. Просто лежишь и я спокойно работаю. Он закрыл последнюю рану и потянулся за чистой рубахой из сумки. — Нет, не слушай меня, — сказал он тише. — Вовсе не нравится. Мы соскучились. Так что давай, просыпайся. И больше так не делай. Слышишь? Сархан не ответил. Но дыхание его было глубоким и ровным, цвет возвращался к губам и Яромир понял, что сон смерти перешёл в обычный сон, и скоро, может быть, через несколько часо, степняк проснётся. Он переодел Сархана в найденную в сумках одежду и укрыл плащом. Потом посмотрел на чёрные, мокрые, спутанные волосы и задумался. — А с волосами что делать? — сказал он вслух. Волосы Сархана был, Яромир не знал другого слова, катастрофой. Свалявшиеся, спутанные в колтуны, перемешанные с водорослями и засохшей кровью, с серебряными украшениями, завязшими в узлах. Яромир, при всех своих талантах, понятия не имел, как с этим справиться. Он умел сушить волосы солнечной силой (Наира не одобряла), умел кое-как причесать свои, умел заплести одну простую косу (Лада научила), — но вот это… — Иди, — сказала Наира, появляясь рядом. — Я разберусь. Она опустилась на колени рядом с Сарханом и достала из сумки свой резной гребень из чёрного дерева, с серебряными звёздами. Потом пузырёк с маслом. И начала работать. Медленно. Аккуратно. Прядь за прядью. Сначала пальцами, разбирая колтуны, осторожно вытаскивая водоросли и засохшую грязь. Потом гребнем, от кончиков к корням, как учили в храме: никогда не рви, распутывай. Масло смягчало узлы и волосы поддавались, чёрные пряди ложились ровно, гладко, одна к одной. Серебряные украшения она бережно снимала по одному. Каждую подвеску, каждую бусину, каждую тонкую серебряную нить. Клала их на расстеленную тряпочку рядом с Сарханом в ряд и считала. Считала молча, шевеля губами. Серебряная птичка была на месте. Наира нашла её в спутанной пряди у виска, отцепила, поднесла к глазам. Целая. Не сломанная, не погнутая. Прижала к губам на мгновение и положила на тряпочку первой. Она молилась, чтобы все подвески были в наличии. Чтобы ничего не потерялось, в тюрьме, в море, при падении. Каждая подвеска — это чья-то жизнь, чья-то смерть, чья-то память. Потерянная подвеска — потерянный родной. Наира боялась представить, что будет, если Сархан проснётся и обнаружит, что чего-то не хватает. Что будет с ним. С его хрупким, израненным, обвиняющим себя во всём сердцем. Она мыла волосы Сархана в найденном тазике трижды, в тёплой воде, которую Яромир нагрел солнечной силой, и с каждым разом вода становилась чище, а волосы мягче, и привычный блеск возвращался к чёрным прядям. Потом расчесала ещё раз с маслом, медленно, до самых кончиков. Потом высушила тёплым ветерком ночи, как делала всегда. Потом вымыла все подвески одну за другой, в чистой воде и разложила сушиться на тряпочке, на солнышке. Пересчитала ещё раз. И ещё. Наира выдохнула и закрыла глаза. Пусть все будут на месте. Потом они ели. Уха была хороша. Яромир, при всей своей златоборской простоте, умел варить рыбный суп так, что даже Сархан, привередливый степняк, презирающий всё, что не мясо и не лепёшки, ел его с удовольствием. Тут Сархана не было, чтобы оценить, но Наира, Айсель и даже Искра ели с такой жадностью, что Яромиру стало стыдно, он не задумывался, как давно они нормально ели. — Очень вкусно, — тихо сказала Айсель, держа чашку обеими руками и вдыхая пар. Её тёмные, большие, ещё затравленные глаза были влажными и она быстро моргала, стараясь не заплакать. Может быть, суп напомнил ей дом. Маму. Маленького брата. Сети и лодки. Жизнь, которую у неё украли. — Ешь ещё, — сказал Яромир. — Вон, полный котелок. Потом они попытались накормить Сархана. Наира приподняла его голову, уложив на свои колени и Яромир подносил ложку, медленно, аккуратно, по полглотка. Сархан не открывал глаз, не просыпался, но губы его размыкались и он медленно глотал. Несколько ложек — не больше. — Хватит, — сказала Наира. — Пока хватит. Когда проснётся, накормим как следует. Тёплый вечер опустился на бухту, пахнущий морем и дымом костра. Яркие, крупные, южные звёзды высыпали на небо и луна поднялась над морем, серебряная дорожка легла на воду. — Я посижу с ним, — сказала Наира. — Не буду спать. Кто-то должен быть рядом, когда он проснётся. — Тебе тоже нужно отдохнуть, — возразил Яромир. — Ты не спала двое суток, Наира. Ложись. Я посижу до полуночи. Потом поменяемся. Наира упрямо посмотрела на него, с тем выражением, которое означало «я не согласна и буду спорить», но потом сдалась. — До полуночи, — сказала она. — Обещай, что разбудишь. — Обещаю, — кивнул Яромир. Наира легла рядом с Сарханом на расстеленных плащах, в ветхой хибарке, пахнущей солью и старым деревом. Легла привычно, как ложилась уже столько раз, обняв его, положив голову ему на грудь, прижавшись маленьким телом к его боку. Вернувшаяся Сехра свернулась рядом, на тряпочке с серебряными подвесками и её бронзовые глаза медленно закрылись. — Он тёплый, — прошептала Наира и в голосе её было такое облегчение, что у Яромира сжалось горло. — Он тёплый, Яр. Он живой. — Живой, — подтвердил Яромир. — Спи. Наира закрыла глаза и мгновенно уснула. Айсель устроилась в углу хибарки, на мешке, свернувшись калачиком, как кошка. Маленькая, тощая, с тёмными кругами под глазами и со следами цепи на запястьях, она тоже уснула быстро. Во сне лицо её разгладилось и она стала похожа на ту девочку, которой была когда-то, до того как пришли охотники. А Яромир остался сторожить. Он сидел у входа в хибарку, привалившись спиной к косяку и смотрел на море. Луна стояла над водой, звёзды мерцали, костёр догорал, угли светились красным и от них шло мягкое, сонное тепло. Искра спала в сумке. Кара лежал рядом, в гнезде из тряпок и его крылья медленно срастались. Аргун стоял снаружи, у входа и не спал, стоял и слушал, уши его поворачивались на каждый шорох и глаза блестели в темноте. Двое стражей. Золотой и серый. Человек и конь. Яромир смотрел на спящих, на Наиру, обнявшую Сархана, на Айсель в углу, на Кару в гнезде, и думал о том, что за последние дни его мир изменился. Необратимо. Он разрушил храм. Убил человека. Спорил с богом. Спас брата из тюрьмы. Поймал падающее тело золотой сетью. И у него появилась семья. Не та, которую он потерял, маленьким сиротой на пепелище, не помнящим ни отца, ни матери. И не та, которую обрёл, в святилище, среди волхвов, рядом с Радомыслом. Другая. Новая. Странная. Названная. Лунный странник, который считает себя проклятым. Жрица ночи, которая пинается и плачет. Ястреб со сломанными крыльями. Кобра с бронзовыми глазами. Конь, который понимает слова. Рысёнок, который мнит себя боевым зверем. И худенькая девочка со следами цепи на запястьях, которая оказалась здесь, потому что лунный дурак не смог пройти мимо несправедливости. Яромир тихо, устало улыбнулся и остался сидеть. Он сторожил их сон, луна светила над морем, ночь была тёплой и доброй и мир, несмотря ни на что, был на своём месте.