Глава 42. Обещание

Яромир услышал тихий, едва уловимый шорох и зашёл внутрь. Сархан не спал. Его ясные, осмысленные глаза были открыты. Он лежал неподвижно и смотрел в низкий потолок хибарки, где между досками просвечивали звёзды и лицо его было спокойным и растерянным одновременно. Лицо человека, проснувшегося в незнакомом месте и пытающегося понять где он, как он здесь оказался и почему ему тепло. Ему было тепло. Боли не было, Яромир залечил всё, каждую рану, каждый синяк, каждый ожог. Тело было чистым, сухим, одетым в мягкую одежду, укрытым плащом, и непреодолимая слабость разливалась по нему, тяжёлая, тягучая, как мёд. Тело не хотело слушаться, руки не поднимались, ноги не шевелились, и каждый вдох требовал усилия. Но он был жив. И ему было тепло. Черноволосая головка лежала на его груди. Тонкая рука Наиры обнимала его и её лёгкое дыхание щекотало кожу сквозь ткань рубахи. Это было так неожиданно и так привычно одновременно. Яромир тихо присел рядом. Медленно опустился на колени, чтобы не скрипнула доска, чтобы не проснулась Наира. Мягко положил руку Сархану на грудь. — Я так рад, — прошептал он, — что всё получилось. Что ты жив. Что ты с нами. Сархан смотрел на него. Тёмные усталые глаза смотрели на Яромира и в них было что-то, для чего не хватало слов. Не благодарность — глубже. Не удивление — тише. Что-то, похожее на то выражение, какое бывает у людей, вернувшихся оттуда, откуда не возвращаются и обнаруживших, что мир всё ещё существует, и в нём есть тепло, и свет, и кто-то, кто ждал. — Шшш, — Яромир приложил палец к губам и чуть кивнул на Наиру. — Не буди её. Она за последние дни наплакалась, наверное, больше, чем за всю жизнь. Она пересекла море на контрабандистской лодке, которая тонула на ходу. Подралась с бандитами в порту, одна, с двумя кинжалами, против десятка. Перелезла через стену Нарема по лестнице из звёздного света. Усыпила тюрьму. Взломала замки. Дала тебе сон смерти, не зная наверняка, проснёшься ли ты. Ждала на берегу, пока тебя сбрасывали со скалы и тряслась так, что я боялся она упадёт раньше тебя. Она свернула горы, чтобы тебя вернуть. Так что не обижай её. Даже если ты не хотел, чтобы мы тебя спасали. Даже если ты считаешь, что заслужил ту камеру. Просто не обижай её. Она этого не заслуживает. — Прости, — прошептал Сархан, голос его был хриплым, слабым, едва слышным. Яромир тяжело вздохнул. — Ты не передо мной должен извиняться, — сказал он и голос его стал жёстче. — А перед своими спутниками. Ты бы хоть о них подумал, когда бросался в бой. Когда рвал цепи голыми руками и убивал направо и налево. Ты о себе не думаешь — ладно, к этому я привык. Но о них? — Что? — Сархан попытался повернуть голову, шея не послушалась и он только скосил глаза. — Аргун? Кара? Что с ними? В его взгляде появился ужас. Яромир поднял Кару. Ястреб лежал тихо, взъерошенный, с перевязанными крыльями, и его тусклые и больные жёлтые глаза открылись и нашли хозяина. Яромир посадил Кару рядом с Сарханом. На плащ, вплотную, так, чтобы степняк мог видеть. — Они сломали ему крылья, — сказал Яромир. Жёстко. Не жалея. Потому что Сархан должен был знать. Должен был видеть, чего стоит его геройство, не ему, а тем, кто от него зависит. — Оба. Намеренно. Чтобы не улетел. Чтобы не выклевал ещё чей-нибудь глаз. Я лечу, кости срастаются, он будет летать, но они были сломаны. Сархан смотрел на Кару. На маленькое тело, на перья, потерявшие блеск, на тусклые жёлтые глаза. И его бледное, измотанное лицо исказилось от боли, какой Яромир не видел на нём даже в камере, даже в цепях. — Дай мне нож, — сказал Сархан. Голос его был другим. Тихим, но твёрдым, как сталь. Яромир посмотрел на него. Прикинул, стоит ли давать нож человеку, который ещё час назад лежал в сне смерти, который не может поднять руку, который говорил «так мне и надо» и «завтра меня казнят». Прикинул и решил, что легче дать, чем спорить. Если что, успеет отнять. Он протянул маленький дорожный нож. Сархан медленно взял его непослушными пальцами и полоснул себя по ладони. Глубоко, резко, без колебания. Тёмная, горячая кровь хлынула и наполнила ладонь и в этой крови, Яромир видел это, мерцал серебряный свет. Слабый, едва уловимый, последние капли лунной силы, оставшиеся в истощённом теле. Всё, что было. Всё, что осталось. Сархан протянул ладонь Каре. Ястреб посмотрел на кровь. Потом на хозяина. Наклонил голову и начал пить маленькими, осторожными глотками. Серебряная сила текла от крови к птице и Яромир видел, как перья Кары чуть шевельнулись и как тусклые глаза стали ярче,. — Прости, — шептал Сархан, голос его дрожал и по щеке его катилась слеза. — Прости меня, Кара. Прости. Я не защитил тебя. Я должен был… я не… Кара пил. И Яромир молчал, потому что это было между ними, между степняком и его ястребом, между озарённым и спутником, между теми, чья связь был глубже любых слов. Когда Кара отстранился, Яромир молча взял руку Сархана и залечил порез. Золотой свет закрыл рану за мгновение. — Аргун? — спросил Сархан и в голосе его был тот же ужас. — С Аргуном всё хорошо, — быстро сказал Яромир. — Он снаружи. Пасётся. Он покалечил троих стражников, когда его ловили, так что с ним обращались осторожнее. Он цел, Сархан. Он ждёт тебя. Сархан закрыл глаза. Выдохнул. И по тому, как расслабились его плечи, Яромир понял: самое страшное для степняка было не камера, не цепи, не побои, а это. Узнать, что его спутники пострадали. Потом Сархан коснулся волос. Его слабая, непослушная рука поднялась к голове и пальцы прошлись по чистым, мягким, распущенным прядям и Яромир увидел, как лицо его изменилось. Испуг — мгновенный, острый, как укол ножа. Волосы были расплетены. Серебра не было. Всё было не на месте, всё было неправильно, всё было… Потом он повернул голову и увидел. Чистую тряпочку рядом, на которой в ряд, аккуратно, лежали все его серебряные украшения. Вымытые, блестящие, разложенные с бережностью, с какой раскладывают храмовые реликвии. Каждая подвеска. Каждая бусина. Каждая нить. И серебряная птичка первая, на почётном месте. Все на месте. Все до единой. — Наира привела твои волосы в порядок, — тихо сказал Яромир. — Расплела, вымыла, расчесала. С маслом, со своим гребнем. И перемыла всё серебро. Она считала подвески. Несколько раз. Сархан смотрел на тряпочку с серебром. Потом на спящую Наиру. И Яромир видел, как дрожат его губы и как он стискивает зубы, чтобы не заплакать и как не получается. Рядом с подвесками на тряпочке лежал гребень. Сархан взял его. Медленно, непослушными пальцами. И начал заплетать. Он заплетал косы, вплетая серебряную силу. Это был ритуал. Яромир видел это раньше, после шторма, когда Сархан нашёл птичку в море и заплетал волосы лунным светом. Но тогда он был силён, сила текла свободно и серебряные нити вились легко и красиво. Теперь всё было иначе. Сила едва теплилась и Сархан тянул её из себя, как тянут воду из пересохшего колодца, по капле, по искре, и вплетал в пряди, его пальцы не слушались, путались, роняли подвески, он подбирал их и начинал снова. Каждая подвеска занимала своё место. Каждая в определённой пряди, на определённом уровне, в определённом порядке. Сархан знал это наизусть и даже полумёртвые пальцы помнили, куда что вдеть. Руки не до конца слушались его. В глазах темнело от слабости. Но Сархан заплетал. Потому что сначала — волосы. Сначала — серебро. Сначала — вернуть на место каждого, кого носишь в волосах. Потом — всё остальное. Наира проснулась от серебряного света. Тонкое, слабое мерцание скользнуло по её лицу и она открыла глаза. И первое, что увидела, спину Сархана. Он сидел, выпрямившись, чёрные волосы были наполовину заплетены, серебряные подвески мерцали в косах и его тонкие пальцы двигались. Он был жив. Он проснулся. Он заплетал косы. Радость ударила в неё, горячая, ослепительная, как солнце после долгой ночи и она чуть не задохнулась от неё. Глаза мгновенно наполнились слезами и она хотела броситься к нему, обнять, прижаться, сказать всё сразу, всё, что копилось: «Я так рада», «ты живой», «не уходи больше», «я люблю тебя, дурак, сумасшедший, невыносимый». Но она помнила. Помнила, как они расстались. Помнила его спокойное лицо и его слова: «Ты не моя сестра. Моя сестра мертва». Помнила, как Аргун унёс его, и как она осталась на траве, и как рыдала, и как мир рухнул. Он сказал, что она ему не сестра. Он ушёл. Он не хотел, чтобы его спасали. Он говорил: «Уходите, я заслужил». Он не хотел её рядом. И она не знала, что делать. Обнять его, а если он отстранится? Назвать старшим братом, а если он снова скажет, что она ему не сестра? Заплакать, а если он решит, что она давит на него, заставляет чувствовать вину? Она лежала и смотрела на его спину, слёзы текли по щекам и она не двигалась. Айсель проснулась тоже от серебряного мерцания, от присутствия лунной силы рядом. Она села в своём углу и смотрела на Сархана большими, восторженными глазами, глазами человека, видящего того, кто его спас, того, кто разорвал цепь, того, кто сказал «беги» и остался один. Сархан закончил заплетать последнюю косу. Вдел последнюю подвеску, маленькую серебряную звезду, и опустил руки. Всё серебро было на месте. Все подвески, все бусины, все нити. Каждый мёртвый — на своём месте. Каждая память — вплетена. Каждая боль — прибрана. Это отняло все его силы. Руки его бессильно упали, тело качнулось, голова поникла и он начал заваливаться набок. Наира не выдержала. Она бросилась к нему и обхватила, удержала, прижала к себе. Маленькие, тонкие, сильные руки отчаянно обвились вокруг его плеч и она прижалась лицом к его груди, туда, где билось сердце. — Я так рада, что ты жив, — голос её срывался, слёзы текли и она не вытирала их. — Я так рада. Не уходи больше. Только не уходи. Я не буду к тебе приставать, можешь не считать меня сестрой, я не буду называть тебя братом, если ты не хочешь, я ничего не буду, только… — голос её сорвался, — только я должна знать, что с тобой. Что ты жив. Что ты где-то есть. Не уходи больше. Пожалуйста. Сархан сидел в её объятиях. Не шевелился. Не отстранялся, но и не обнимал в ответ. Лицо его, Яромир видел, потому что стоял рядом и не мог отвести глаз, было таким, каким он не видел его никогда. Открытым. Беззащитным. — Прости, — тихо сказал он. И обнял её. Неловко, слабо, руки еле слушались. Положил подбородок ей на макушку. Закрыл глаза. И серебряные украшения в свежезаплетённых косах тихо зазвенели и звук этот был похож на колокольчик, звонящий после долгого молчания. — Я не уйду, — прошептал он. — Прости. Я не уйду. Яромир стоял рядом и смотрел на них, на маленькую жрицу, обнимающую степняка, на серебро в чёрных косах, на слёзы, текущие по двум лицам, и думал, что не будет вмешиваться. Не сейчас. Потом будут вопросы, и объяснения, и, может быть, крики, и обязательно пинки, но это потом. Сейчас — пусть. Пусть обнимаются. Пусть плачут. Пусть серебро звенит. Он тихо вышел из хибарки, сел у входа рядом с Аргуном, положил руку на шею коня и сказал: — Он проснулся. Он вернулся. Аргун тихо фыркнул. И ткнулся мордой Яромиру в плечо.