Глава 43. Бухта контрабандистов

Они остались в бухте контрабандистов, потому что не могли двинуться дальше. Сархан был слишком слаб, чтобы ехать верхом. Наира была измотана до дна. Яромир держался лучше других, но и он чувствовал, как золотая сила внутри него тлеет, вместо того чтобы гореть ровным пламенем. Им всем нужен был настоящий, долгий отдых, без бега, без погони, без стен, которые нужно штурмовать. И маленькая скрытая бухта, забытая всеми кроме контрабандистов, оказалась именно тем что нужно. Ветхая хибарка, ручеёк пресной воды, полоска песка, защищённая от ветра скалами. Не дом, но убежище. Где никто не гнался за ними, никто не ловил, никто не заковывал в цепи. Дни потекли медленно, тихо. Яромир взял на себя еду. Это было привычно, он всегда готовил обед, это был его ритуал, его способ заботиться, но теперь он готовил всё: и завтрак, и обед, и ужин. Степной отвар по утрам он варить не умел — это было умение Сархана и травы были Сархана, Яромир даже не пытался. Вместо этого он варил то, что знал: густые похлёбки из рыбы и найденных на берегу съедобных водорослей, печёных на углях моллюсков, лепёшки из муки, которую позже привезли контрабандисты. Искра помогала. Рысёнок, почуяв что хозяину нужна добыча, превращалась в большую рысь и уходила на охоту в скалы. Возвращалась с кроликами, с морскими птицами, однажды с небольшой козой, неведомо откуда забредшей на берег. И каждый раз вернувшись, садилась перед Яромиром и смотрела на него янтарными глазами, ожидая похвалы. Яромир искренне хвалил и Искра мурлыкала так, что камни вибрировали. А потом начал летать Кара. Сначала невысоко, неуверенно, с камня на камень, тяжело взмахивая крыльями, которые ещё болели. Яромир работал над ними каждый день и кости срастались, мышцы крепли и с каждым днём ястреб поднимался чуть выше. Через неделю он взлетел над бухтой и Сархан, сидевший на камне внизу, запрокинул голову и смотрел, и на лице его была улыбка, которую Яромир не видел давно. Через две Кара уже парил над скалами и приносил рыбу, выхватывая её из воды когтями. Девушки занимались хозяйством и это словосочетание, применённое к жрице ночи и бывшей пленнице, звучало странно, но было правдой. Наира при всей своей неспособности приготовить что-либо сложнее кипятка оказалась на удивление хороша в организации. Она распоряжалась, планировала, считала припасы, следила за тем, чтобы всего хватало и ничего не пропадало. Храмовая обстоятельность, которой её учили с детства, работала в быту не хуже, чем в ритуалах. Айсель была другой — тихой, быстрой, умелой. Деревенская девочка, выросшая у моря, знала то, чего не знал никто из них: как чинить одежду из того, что есть, как сплести верёвку из водорослей, как найти съедобные ракушки на отливе, как определить по облакам, будет ли шторм. Она делала всё это молча, без просьб, без напоминаний, просто видела, что нужно, и делала. И Наира, наблюдая за ней, думала, что эта тихая девочка со следами цепи на запястьях сильнее, чем кажется. Гораздо сильнее. Сархан выздоравливал медленно. Цепь подчинения выпила из него почти всё, не только серебряную силу, но и что-то более глубокое, то, что даже золотое целительство Яромира не могло восполнить мгновенно. Тело возвращалось, мышцы наливались силой, раны затягивались, но внутри, там, где жила лунная сила, было пусто и холодно, как в доме, из которого вынесли всё. Он не жаловался, Сархан никогда не жаловался, но Яромир видел: по тому как он двигается, по тому как быстро устаёт, по тому как садится и закрывает глаза, тяжело дыша, после того что раньше не стоило бы ему ни капли усилий. Но он не лежал. С первого же дня как только смог встать и не упасть, он пошёл к Аргуну. Конь ждал его у хибарки, не отходя и когда Сархан вышел, шатаясь, держась за стену, Аргун шагнул к нему и подставил шею. Сархан обнял его и они стояли так долго, молча и серебряная сила текла между ними. Он сам чистил Аргуна, каждый день, медленно, тщательно, ещё непослушными руками. Сам носил ему воду. Сам проверял копыта. Помогал по мелочам: чинил хибарку, таскал дрова для костра, точил ножи. Делал то, что мог. И что удивило всех — учил Айсель. Это началось само собой. Айсель сидела рядом, когда Сархан кормил Кару серебряной силой из ладони, уже не кровью, а просто силой, тонким серебряным лучом и смотрела широко раскрытыми глазами. — Ты можешь так же, — сказал Сархан, не оборачиваясь. — Ты озарённая луной. Сила в тебе есть, цепь не убила её, только придавила. Попробуй. Айсель попробовала. И не смогла. И попробовала снова. И снова. И Сархан терпеливо, мягко, голосом, каким рассказывал сказки, объяснял: как почувствовать силу внутри себя, как позвать её, как направить. Как слушать луну. Как видеть серебряную дорогу. — У тебя получится, — говорил он. — Ты сильнее, чем думаешь. Цепь забрала у тебя три года, но не забрала главного. Сила твоя. Она всегда была твоей. Просто нужно время. Айсель училась старательно, жадно, с той голодной сосредоточенностью, с какой ела рыбный суп Яромира в первую ночь. Каждый крохотный успех, искра серебряного света на ладони, тонкая нить, потянувшаяся к луне, был для неё чудом. Она сияла. Она расцветала. Следы цепи на запястьях бледнели. Наира наблюдала за этим из-за угла хибарки, из-за камня, издалека, и чувствовала укол. Не обиды, нет, она не обижалась. Зависти. Тихой, горькой, неправильной зависти. Сархан учил Айсель тому, чему Наира хотела бы научить его, открываться, доверять, делиться, и с Айсель у него получалось легко, естественно, без усилий. Может быть, потому что Айсель была лунной, как он. Может быть, потому что она была пленницей, как он когда-то. Может быть, потому что с ней не было той истории, «ты не моя сестра», которая стояла между ним и Наирой, как невидимая стена. Наира прятала эту зависть глубоко. Она была жрицей ночи, она умела прятать. В один из дней в бухточке появилась знакомая лодка. Залатанная, текущая, с парусом, похожим на лоскутное одеяло. Контрабандисты Кхарсета вернулись за товаром или за новостями, или просто по привычке, потому что бухта была их бухтой. Наира вышла им навстречу. Одна, без Яромира, без оружия, маленькая фигурка на берегу, с чёрными волосами на ветру и королевской коброй на плече. Бандиты увидели её и замерли у мостков. — Мы пока поживём здесь, — сказала Наира тоном, не допускающим обсуждения. — Нам нужны припасы. Мука, соль, масло, ткань, верёвки, котелок побольше, иголки с нитками, мыло. И одежда, мужская, на высокого, худого. Если найдёте степной отвар, сушёные травы, пахнут горько и пряно, продаются у нахрейнских торговцев, возьмите тоже. Пожилой бандит, тот самый, с обветренным лицом и осторожными глазами, посмотрел на неё. Потом на хибарку, из которой поднимался дымок костра. Потом обратно на Наиру. — А тот ваш, — осторожно спросил он. — Которого в Нареме… — Жив, — коротко ответила Наира. — Выздоравливает. Бандит кивнул. И Яромир, наблюдавший из-за скалы, увидел на его лице выражение, которого не ожидал увидеть на лице контрабандиста, — облегчение. Искреннее, настоящее облегчение. Наира протянула ему мешочек с серебром. — Сдачу оставьте себе, — сказала она. Бандиты взяли деньги, вежливо поблагодарили, без обычной развязности, и уплыли. Через три дня вернулись с припасами: всё, что Наира заказала и сверх того свежие фрукты, мёд, бурдюк с вином и пучок сушёных трав, горько и пряно пахнущих. — Степной отвар, — сказал пожилой бандит, протягивая травы. — Нашли у нахрейнского торговца в Кхарсете. Он сказал, что правильное название — «полынь лунная». Заваривать утром, на углях, не кипятить. Наира приняла травы и руки её дрогнули, чуть-чуть, на мгновение, и она быстро убрала их за спину, чтобы бандит не заметил. В тот вечер Сархан впервые за много дней заварил степной отвар. Сам. Привычными движениями, на углях, не кипятя. И запах, горький, пряный, знакомый, поплыл над бухтой. Наира вдохнула его и закрыла глаза и мир на мгновение стал правильным. Они были почти счастливы. Почти, потому что кошмары Сархана вернулись. Как только он немного окреп, как только тело перестало падать от усталости в беспамятство, они пришли. Как приходили всегда. Каждую ночь, без пропусков, без исключений. Мёртвые родные, стоящие и смотрящие, раскрывающие рты без звука. Сархан опять перестал спать по ночам. Сидел у входа в хибарку, смотрел на море, на луну, на звёзды. Если засыпал, побеждённый усталостью, против воли, то ненадолго, потому что кошмар приходил мгновенно, как охотник, караулящий у норы, и Сархан вскакивал, тяжело дыша, с расширенными глазами, в холодном поту. Он не говорил про это. Никому. Как не говорил никогда. Но все видели. Яромир видел — по тёмным кругам, становившимся чернее с каждым днём, по дрожи в руках, по тому, как степняк покачивается, стоя у Аргуна. Наира видела — по всему, и ещё по тому, чего не видел Яромир: по серебряной силе, которая восстанавливалась мучительно медленно, потому что тело не могло восполнить то, что забирали бессонные ночи. Айсель видела — и молчала, потому что знала: есть боль, которую не лечат словами. У него и так не было сил. А кошмары определённо сил не прибавляли. Он выздоравливал днём — и терял всё ночью, как сосуд, который наполняют водой, а вода утекает через трещину на дне. Однажды вечером — тёплым, тихим, когда Яромир ушёл рыбачить, а Айсель чинила одежду у костра — Наира подошла к Сархану. Он сидел на камне у воды, смотрел на закат. Кара сидел рядом, на плече, и чёрные перья ястреба блестели в закатном свете. Серебряные украшения в косах тихо позвякивали на ветру. — Сархан, — сказала Наира. Он обернулся. Посмотрел на неё — спокойно, с той лёгкой, привычной полуулыбкой, которую носил как маску. — Что, маленькая госпожа? — Нам нужно поговорить, — сказала она, и голос её был другим. Не просительным, не жреческим, не командным. Тихим. Серьёзным. Тем голосом, каким говорят о вещах, которые больше нельзя откладывать. Полуулыбка дрогнула. Сархан знал этот тон. Он сжался — едва заметно, внутренне, — как сжимается зверь, почуявший охотника. — О чём? — спросил он легко. Слишком легко. — Ты знаешь, о чём, — Наира села рядом с ним на камень, и Сехра выглянула из-за ворота и посмотрела на Сархана бронзовыми глазами. — Так не может продолжаться. Ты не спишь. Каждую ночь. Ты думаешь, что мы не замечаем, но мы замечаем. Я слышу, как ты вскакиваешь. Я чувствую твой страх — моя сила чувствует, даже когда я сплю. Яромир видит, как ты слабеешь. Айсель боится за тебя. Ты восстанавливаешься днём и теряешь всё ночью, и если так будет продолжаться — ты не выздоровеешь. Никогда. Сархан молчал. Полуулыбка исчезла, и на лице его осталось то, что обычно пряталось за ней. — Ты должен рассказать мне, что тебя мучает, — сказала Наира, и голос её был мягким, но непреклонным. — Не Яромиру — мне. Я жрица ночи. Кошмары, видения, мёртвые, приходящие во сне, — это как раз то, с чем люди приходили за помощью в храм. Это моё дело. Моё ремесло. Я училась этому с детства. Я могу помочь, Сархан. Но мне нужно знать, с чем я имею дело. Сархан смотрел на неё. Тёмные глаза — широко раскрытые, испуганные, — и он дышал тяжело, часто, как загнанный зверь, который забился в угол и которому некуда бежать. Потому что это и был угол. Наира загнала его — не криком, не яростью, не приказом, — а тихими, правильными словами, от которых нельзя отмахнуться и за которыми стояла правда. Он не мог больше бежать. Не от неё. Не после всего. — Хорошо, — сказал он. И голос его был хриплым, и руки, лежащие на коленях, дрожали. — Я расскажу.