Глава 44. Ритуал

Наира достала из сумки вуаль. Тонкую, чёрную, полупрозрачную ткань, расшитую серебряными звёздами по краям. Она не надевала её давно. Кожа её за эти дни потеряла идеальную храмовую белизну, загорела, покрылась лёгким золотистым оттенком, веснушки проступили на носу и её это ничуть не заботило. Но сейчас ей нужна была вуаль. Не для красоты и не для защиты. Чтобы снова почувствовать себя жрицей ночи. Чтобы стать тем, чем её учили быть, проводником между мирами, голосом богини, мостом между живыми и мёртвыми. Она закрыла лицо. Тонкая ткань легла на щёки и мир за ней стал чуть темнее, чуть тише. Наира глубоко вдохнула и почувствовала, как тьма внутри неё расправляется, как расправляет крылья птица. Потом она подняла руки и вокруг неё и Сархана, вокруг камня, на котором они сидели поднялась звёздная стена. Мерцающая завеса из крошечных звёзд, тихо пульсирующих серебряным светом, отгораживающая их от мира, от ветра, от чужих глаз и ушей. Внутри стены было тихо — абсолютно, невозможно тихо, как бывает тихо в глубине храма, куда не долетает ни один звук извне. Священное пространство. Место, где говорят правду. — Рассказывай, — сказала Наира. Сархан молчал долго и Наира не торопила. Ждала. Жрицы ночи умеют ждать. Потом он заговорил. Голос его был тихим, ровным, без выражения, голосом человека, рассказывающего что-то, что рассказывал себе тысячу раз, каждую ночь, в каждом кошмаре. Слова были отполированы, как камни на дне ручья, обкатанные до гладкости бесконечным повторением. — Моя семья выращивала лошадей, — начал он. — Самых красивых лошадей во всём Саруун-ханате. Степные, серебристые, с гривами до земли. Мы кочевали с табуном по степи с места на место, от пастбища к пастбищ. Наши кони стоили дороже золота. Ханские всадники покупали их. Шаманы благословляли. Табун был нашей жизнью, нашим богатством, нашей гордостью. А я был избалованным бездельником. Слова прозвучали горько, не с нынешней горечью, а со старой, застывшей, как засохшая кровь. — Озарённый луной. Благословение богини. От меня ничего не требовали. Братья работали с табуном, отец вёл дела с покупателями, мать держала стан. А я, я учился у шамана, когда было желание, а когда не было носился по степи на Аргуне. Я просто выбрал самого лучшего коня из нашего табуна, самого быстрого, самого красивого и сделал его своим спутником. Никто не возражал. Озарённому можно. Озарённому всё можно. Голос его стал ещё тише. — У меня была большая семья. Отец. Мать. Два старших брата — Тэмур и Бату. Младший брат — Эрден. Маленькая сестра — Алтын. — Он произнёс каждое имя отдельно, как произносят слова молитвы. — И много других — тётки, дяди, двоюродные братья, старая бабка, дедов побратим с семьёй. Весь стан. Он замолчал. Звёздная стена мерцала вокруг них и тишина была абсолютной. — Это сложно объяснить кому-то не из степей, — заговорил он снова и голос его стал другим, жёстче, суше. — Но в степи честь — это всё. Честь клана, честь семьи. Оскорбление смывается кровью. Так было всегда, так будет всегда. Так получилось, что наш клан нанёс оскорбление другому клану. Или они подумали, что нанёс. Ссора из-за коней — кто-то обвинил моего отца, что он продал больного жеребца. Отец говорил, что жеребец был здоров. Они говорили, что жеребец сдох через седьмицу. Слово за слово, обвинение за обвинением. В степи такие ссоры решаются быстро. Он замолчал. Пальцы его, лежащие на коленях, сжались в кулаки. — Они пришли ночью. Всем кланом. Мужчины с оружием. Напали на стан, когда все спали. Вырезали… — голос его дрогнул, — всех. Мужчин, женщин, стариков. И угнали табун. — А я, — сказал Сархан, — как обычно, носился по степи. На Аргуне, с Карой. Далеко от стана. Я даже ничего не почувствовал. Лунная дорога не предупредила. Богиня не послала знака. Кара не закричал. Ничего. Я скакал по степи и смеялся, а моя семья умирала. Голос его был пустым. Выскобленным до дна, как котелок, из которого выскребли всё. — А потом я вернулся. Он закрыл глаза. — Они все были мертвы. Все. Отец лежал у входа в юрту, с мечом в руке, он дрался до последнего. Мать внутри, она закрывала собой Алтын. Алтын всё равно… — он не договорил. Сглотнул. — Братья, все трое, у коновязи. Они пытались спасти коней. Или сбежать. Не успели. Бабка — у костра. Она даже не проснулась. Наира слушала. Под вуалью лицо её было неподвижным, и только руки, лежащие на коленях, чуть дрожали. — Я их похоронил, — сказал Сархан. — Всех. Один. По обычаю — в степи, лицом к луне. Это заняло два дня. Потом снял с каждого по одному украшению и вплёл в волосы. По обычаю — пока не отомщу, буду носить их с собой. Он коснулся серебряной птички у виска. — Это мамина, — тихо сказал он. — Степная ласточка. Свадебная. Отец подарил ей, когда они поженились. — А потом я поехал мстить, — продолжал Сархан и голос его стал ещё жёстче, ещё суше, как потрескавшаяся от зноя земля. — По обычаю — за такое месть одна. Убить врагов. Всех. Весь клан. Мужчин, женщин, детей, стариков. Всех, до последнего. Чтобы от них не осталось даже имени. Он открыл глаза и посмотрел на Наиру — прямо, сквозь вуаль. — Я нашёл их. С Аргуном и Карой — быстро, за три дня. Они не ждали мести так скоро. Я пришёл ночью. Как они пришли к нам. — Я убил всех мужчин, — сказал он. — Всех, кто мог держать оружие. Серебряной силой, кинжалами, голыми руками. Не помню как. Помню только кровь и лунный свет. Их было много, больше, чем я думал, но я был озарённым, а они нет. Аргун топтал их, Кара выклёвывал глаза и к рассвету живых мужчин не осталось. Голос его стал совсем тихим. — А потом я увидел женщин и детей. Тишина. Звёздная стена мерцала и звёзды в ней пульсировали, как маленькие сердца. — Они сидели в юртах. Женщины, старухи, девочки, мальчики. Маленькие. Плакали. Кричали. Смотрели на меня, на того, кто убил их отцов, мужей, братьев. По обычаю я должен был убить и их. Всех. Чтобы месть была полной. — А дальше я не смог. Слова упали в тишину, как камни в колодец. — Не смог, — повторил он и в голосе его было что-то, чему не было названия. — Я стоял перед ними с окровавленными руками и маленькая девочка, может быть, ровесница Алтын, смотрела на меня и я не смог. Я опустил руки. Я не мог их убить. Не мог. Он замолчал надолго. Потом сказал ещё тише, так тихо, что Наира наклонилась ближе: — Я продал их в рабство. Женщин и детей. Привёл в ближайший стан и продал. Потому что не мог убить, но и отпустить не мог — по обычаю это позор хуже смерти. Я сделал всё неправильно. Не защитил своих. Не отомстил как подобает. Привёл пленных как рабов вместо того, чтобы положить их рядом с моими мёртвыми. — И с тех пор они приходят, — сказал он. — Каждую ночь. Все. Отец, мать, братья, сестра. Стоят и смотрят. Раскрывают рты, говорят что-то, а я не слышу. Не понимаю. Но догадываюсь. — О чём ты догадываешься? — тихо спросила Наира. — Что я трус и предатель, — ответил Сархан и голос его был мёртвым. — Что не защитил. Что не отомстил. Что они не могут уйти, не могут обрести покой, потому что месть не завершена. Женщины и дети того клана живы и пока они живы — мои мёртвые не уйдут. Будут стоять и смотреть. Каждую ночь. До тех пор, пока я не сделаю то, что должен. — Или пока не умру, — добавил он. Наира молчала долго. Звёздная стена мерцала вокруг них и закат догорал за ней, далёкий, приглушённый, как свет за витражным стеклом. Море тихо шуршало по песку. Кара неподвижно сидел на камне, он тоже слушал. Потом Наира заговорила. — Это только твои догадки, — сказала она и голос её из-под вуали был голосом жрицы, не сестры, не подруги, не девушки, а жрицы ночи, проводника между мирами, той, чьё слово имеет вес. — Ты не слышишь, что они говорят. Ты догадываешься. И твои догадки отравляют тебя уже много лет. Я могу сделать так, что ты их услышишь. И они услышат тебя. Мёртвые приходят к живым не просто так — они приходят, потому что хотят сказать что-то. Не всегда то, что мы думаем. Не всегда упрёк. Не всегда проклятие. Нас учили этому в храме — слышать мёртвых, говорить с ними, помогать им уйти. Это моё ремесло. Она повернулась к нему и сквозь вуаль он увидел её глаза. Чёрные, огромные, горящие тёмным, ровным, уверенным огнём. — Готов ли ты узнать, что они тебе говорят? — спросила она. — По-настоящему, а не в своих догадках? Готов ли ты услышать правду, какой бы она ни была? Сархан смотрел на неё. И Наира видела его лицо, открытое, беззащитное, с дрожащими губами и мокрыми глазами, лицо человека, стоящего перед дверью, за которой может быть спасение или приговор и не знающего, что из двух. — Да, — сказал он. И голос его не дрогнул. — Это моё самое большое желание. Услышать их. Понять. И если они проклинают меня, принять это тоже. — Тогда пойдём, — Наира встала и протянула ему руку. — Ложись. Здесь, внутри звёздной стены. Положи голову мне на колени, как ты привык. И закрой глаза. Сархан медленно, неуверенно встал, лёг на камень и положил голову ей на колени. Чёрные волосы с серебром рассыпались по её рукам. — Спи, — сказала Наира и руки её бережно легли на его виски. — Я помогу тебе. Я буду рядом. Я проведу тебя к ним и верну обратно. Обещаю. Тьма потекла от её ладоне, мягкая, тёплая, та, что открывает двери между мирами, та, что позволяет мёртвым говорить, а живым слышать. Священная тьма храма Ночи. Сархан закрыл глаза. Дыхание его замедлилось. Тело расслабилось. И он уснул. И Наира, жрица ночи, дочь тьмы, маленькая девушка с серебряным медальоном на груди, последовала за ним. В темноту. К мёртвым. К тем, кто стоял и ждал, раскрывал рты без звука и хотел быть услышанным. Звёздная стена сияла вокруг них, ночь опускалась на бухту, луна поднималась над морем, серебряные нити тянулись от неё к спящему степняку и тьма обнимала их обоих, как плащ. *** Сархан стоял в своём сне. В том самом, знакомом, привычном, как привычна боль, ставшая частью тела. Темнота. Пустота. И они, стоящие перед ним, неподвижные, молчаливые, с раскрытыми ртами, из которых не шло ни звука. Но сейчас было иначе. Вокруг него и вокруг них сияла звёздная стена. Мерцающая завеса из крошечных звёзд, тихо пульсирующих серебряным светом. Стена Наиры. Священное пространство, в котором мёртвые могут говорить, а живые слышать. И Сархан подошёл. Близко. Так близко, как никогда не мог. Во всех своих бесчисленных кошмарах, ночь за ночью, он стоял поодаль и они стояли поодаль и между ними была пропасть, которую невозможно было пересечь. Но сейчас Наира держала звёздный мост и пропасть исчезла,. Сархан шагнул вперёд, и ещё, и ещё, и увидел их лица — не размытые, не искажённые, а настоящие, ясные, такие, какими помнил. Он упал на колени. — Я пришёл, — сказал он и голос его дрожал. — Я трус. Я так долго бегал от этого. Столько ночей стоял и смотрел, и боялся подойти, боялся услышать. Но я пришёл. Я готов выслушать ваш суд. Тишина. Мгновение. Два. И потом — голос. Мужской, низкий, знакомый, с той самой ворчливой интонацией, которую Сархан узнал бы среди тысячи голосов. — Наконец-то, — сказал отец. — Я думал, мы тут будем стоять вечно, а он будет каждый раз сбегать. Каждую ночь — одно и то же. Приходит, смотрит, пугается, убегает. Ты хоть представляешь, каково это — стоять и ждать, пока твой сын соберётся с духом? Сархан поднял голову. Отец стоял перед ним, высокий, широкоплечий, с шрамом через бровь, с косами до пояса, и выражение его лица было не гневным, не обвиняющим. Оно было раздражённым. Досадливым. Таким, каким бывало при жизни, когда Сархан опаздывал к ужину или забывал напоить лошадей. — Да тише ты, — оборвала его мать. Она выступила вперёд , тонкая, красивая, с серебряной птичкой в волосах, с тёмными глазами, в которых, Сархан увидел это и задохнулся, была не ярость и не осуждение. Тепло. Мягкое, ровное, материнское тепло, которое не гаснет ни после смерти, ни после тысячи бессонных ночей. — Ты правда слышишь нас, мой серебряный сокол? — спросила она и голос её дрогнул. Серебряный сокол. Она всегда так его звала. Всегда. С детства. И он не слышал этого прозвища с той ночи, когда… — Каждое слово, матушка, — прошептал Сархан, слёзы текли по его лицу и он не вытирал их, ему было всё равно. — Тогда послушай, сынок, — мать опустилась рядом с ним на колени и лицо её было близко, совсем близко, Сархан видел каждую морщинку у глаз, каждую прядь серебристых волос, каждую тень на щеках. — Послушай внимательно. Ты же никогда не слушаешь, а сейчас — послушай. Она медленно заговорила. — Ты озарённый. Твоя сила огромна, больше, чем ты думаешь, больше, чем знаешь. Когда ты взял наше серебро и вплёл в волосы, ты привязал нас к себе. Не по обычаю, обычай одно, а сила другое. Обычный воин носит серебро мёртвых и мёртвые спят спокойно, ожидая мести. Но ты — не обычный. Твоя серебряная сила вошла в серебро украшений и не отпустила нас. Мы не можем уйти. Не можем обрести покой. Не можем подняться к богине и лечь у её ног. Потому что ты нас держишь. Сархан побледнел. — Каждую ночь мы приходим к тебе и пытаемся сказать одно — отпусти. Отпусти нас, Сархан. Не дело это. Ты мучаешь и себя и нас. Мы устали стоять. Мы хотим уйти. — Но я не отомстил, — растерянно сказал Сархан. — Месть не завершена. Я не… Женщины и дети живы, я не смог… — Пролилось достаточно крови, — твёрдо сказала мать. — Мера полна. Чаши весов сравнялись. Ты убил тех, кто убил нас. Остальные, женщины, дети, старухи, они не поднимали оружия на наш стан. Они не виноваты. И то, что ты не смог их убить, это не трусость, сынок. Это… — она помолчала, подбирая слово, — это то, что сделало тебя лучше нашего обычая. Теперь ты можешь нас отпустить. — Простите, — Сархан опустил голову и голос его сломался. — Простите меня. Я всё всегда делаю неправильно. Всё. С самого начала. Не защитил, не отомстил как подобает, а теперь оказывается, я мучаю вас. Даже это. Нет мне прощения. — Это потому что ты никогда никого не слушаешь, — досадливо сказал отец, скрестив руки на груди. — А если и слушаешь, то не слышишь. Что сам себе придумаешь, то и творишь. Придумал, что проклят, и проклят. Придумал, что мы тебя ненавидим, и ненавидим. Одно слово — озарённый. Упрямый, как наши кони, и такой же бестолковый. Сархан поднял голову и посмотрел на отца, на лице его было выражение, которое Наира, наблюдавшая из-за звёздной стены, узнала мгновенно. Изумлённое, растерянное, сбитое с толку выражение человека, которому сказали нечто настолько неожиданное, что весь его мир, выстроенный, обжитый, привычный мир вины и наказания, рухнул. — А так — это всё из-за меня, — добавил отец, голос его стал тише и что-то в нём дрогнуло. — Из-за моего упрямства. Из-за моей гордости. Я мог уступить. Мог заплатить за того жеребца, даже если он был здоров. Мог промолчать. Но я, как ты, или ты, как я, не умел молчать, когда считал себя правым. И вот. — Ты сделал достаточно, сын. Больше, чем я мог бы попросить. Так что отпусти нас и иди куда тебя ведёт твоя лунная дорога. И хоть иногда, хоть иногда, Сархан, слушай, что тебе говорят. Не только свой голос в голове. Других тоже. — Я слышу, — сказал Сархан, голос его был твёрдым, слёзы ещё текли, но он больше не прятал их. — Я слышу и запомню каждое слово, отец. Каждое. — Ну хоть после смерти он меня услышал, — сказал отец и в голосе его была горькая, нежная усмешка. — Так что не медли, сын. Довольно ты нас держал. Отпусти. — Тогда давай попрощаемся, — тихо сказала мать. Они окружили его. Все. Отец, большой, тяжёлый, пахнущий конским потом и кожей. Мать, лёгкая, тёплая, с серебряной птичкой у виска. Тэмур — старший брат, молчаливый, крепкий, положивший тяжёлую руку ему на плечо. Бату — средний, смешливый, ткнувший его кулаком в бок, как делал всегда. Эрден — младший, худенький, повисший на шее. Бабка — сухая, маленькая, пахнущая травами, прижавшаяся лбом к его лбу. Дядя, тётка, двоюродные братья — все, все, каждый. Они обнимались, и прощались, и шептали ему — каждый своё. Отец сказал: «Гордись своей дорогой, сын. Я горжусь тобой». Мать сказала: «Живи, мой серебряный сокол. Живи и будь счастлив. Это всё, чего я хочу». Тэмур сказал: «Береги коня». Бату сказал: «Не будь таким серьёзным. Смейся больше». Эрден ничего не сказал — просто обнял и не хотел отпускать и мать мягко отцепила его. А потом подошла Алтын. Маленькая. С косичками, перевязанными красными лентами. С тёмными, серьёзными глазами, глазами ребёнка, который знает что-то, чего не знают взрослые. — Ты рассказываешь самые лучшие сказки, старший брат, — сказала она и голосок её звенел, как серебряный колокольчик. — Я слышала. Каждую. Я всегда слушала, даже когда ты думал, что рассказываешь их другим. Она помолчала. Потом добавила, серьёзно, строго, как умеют быть строгими только маленькие сёстры: — Можешь там заводить себе других сестёр. Но помни, что я — твоя любимая сестра. Навсегда. Даже если они будут пинаться лучше меня. А потом звёздный свет бережно подхватил Сархана и он поднялся, мир кошмара растаял, тьма стала светом и он вернулся. Он вскочил. Глаза его были широко открыты, ясные, горящие, лихорадочные, по щекам текли слёзы, руки тряслись, но он вскочил и сказал: — Мне нужен костёр. И кинжал. Сейчас. Быстро. Он торопливо бросился собирать ветки, хватая всё, что попадалось под руку: плавник, сухие водоросли, обломки досок от хибарки. Наира, ещё не до конца вернувшаяся из транса, толкнула уснувшего Яромира. Тот вскочил мгновенно, увидел Сархана, мечущегося по бухте, увидел Наиру, бледную, с вуалью на лице и не стал спрашивать. Просто начал помогать. Вдвоём они сложили большой, высокий костёр на берегу, у самой воды. Айсель проснулась тоже, села в углу хибарки и смотрела, обхватив колени руками, не понимая, но чувствуя — серебряная сила внутри неё отзывалась на то, что происходило, гудела, звенела, как струна. — Кинжал, — сказал Сархан, протягивая руку к Наире. Наира молча подала ему свой кинжал с чёрной рукоятью. Сархан взял кинжал и резанул себя по ладони. Глубоко, без колебания и тёмная, горячая кровь хлынула, наполненная серебряным светом. Но на этот раз ярким, живым, полным, как полна луна в зените. Он протянул руку над сложенными ветками, кровь полилась на дерево и костёр вспыхнул серебряным огнём. Серебряным, лунным, холодным и горячим одновременно. Высокое, ровное, мерцающее пламя поднялось и осветило бухту неземным светом, тени заплясали на скалах и луна, висящая над морем, казалось стала ярче. Потом Сархан расплёл волосы. Медленно. Одну косу за другой. Косы, которые он заплетал так бережно, так тщательно, в которые вкладывал последние капли силы, он расплетал их теперь и чёрные пряди ложились на плечи, длинные, до пояса, блестящие в серебряном свете. Серебряные украшения он снимал по одному. Каждую подвеску, каждую бусину, каждую нить. Раскладывал перед собой в ряд на песке. Яромир и Наира стояли рядом и не двигались. Не вмешивались. Не спрашивали. Они понимали, что происходит что-то, во что нельзя вмешиваться. Что-то священное, древнее, принадлежащее только Сархану и его мёртвым. Сархан брал украшения в руки. По одному. Подносил к губам. Шептал, тихо, едва слышно, на степном языке, на том языке, которого не знали ни Яромир, ни Наира, и каждое украшение, коснувшись его губ, начинало светиться. Серебро вспыхивало изнутри, мягко, тепло и потом таяло, как тает снег, как тает туман, как тает ночь перед рассветом. Превращалось в лунный свет и этот свет поднимался вверх, к небу, к луне, тянулся серебряной нитью ввысь и уходил. Одна подвеска. Отец. Шёпот. Свет. Ушёл. Вторая. Мать. Серебряная птичка, степная ласточка, свадебная, самая дорогая. Сархан держал её долго, прижимая к губам, шептал, по лицу его текли слёзы и свет, когда птичка растаяла, был ярче других. Третья. Тэмур. Четвёртая. Бату. Пятая. Эрден. Шестая, маленькая, тоненькая, почти невесомая, Алтын. Одно за другим. Все. Каждое — шёпот, свет, прощание. Серебряные нити поднимались к луне, луна принимала их и свет её становился ярче с каждой ушедшей душой. Когда последнее украшение превратилось в свет и ушло, Сархан остался на коленях перед серебряным костром. С распущенными волосами, без единого украшения. Он поднял руку, собрал волосы в кулак и одним резким и точным движением срезал их кинжалом. Под корень. Наискось. Чёрный тяжёлый длинный хвост упал ему в руки. И он бросил его в серебряный костёр. Пламя взметнулось высоко, ярко, до самого неба и серебряные языки поднялись к звёздам. Яромир зажмурился от света, Наира прижала руки к сердцу и Айсель, стоящая в дверях хибарки, закрыла лицо ладонями, потому что свет был слишком яркий и слишком красивый, чтобы смотреть. А потом костёр опал. Мгновенно, как задутая свеча. Серебряное пламя исчезло и осталась только горка серого пепла на мокром песке, и лунный свет на воде, и тишина. Сархан лёг рядом с погасшим костром на песок, закрыл глаза и тело его расслабилось. Яромир и Наира бросились к нему. Наира упала рядом, схватила за руку, прижала пальцы к запястью, ища пульс. Яромир положил ладонь на грудь, пуская золотой свет, быстро, тревожно, потому что слишком свежа была память о сне смерти, о ледяном теле на мокром песке, о минутах, когда он не знал, жив ли его брат. — Ничего, — сказал Яромир и голос его дрогнул от облегчения. — Он спит. Просто спит. Обычный сон. Глубокий, ровный. Сердце бьётся нормально. Дыхание ровное. Он просто спит. Наира выдохнула, длинно, со всхлипом, и легла рядом с Сарханом на песок, прижалась к нему и закрыла глаза. Она даже не заплакала, не осталось сил, слёзы кончились, было только облегчение. Сархан спал. Без кошмаров. Мёртвые ушли — поднялись серебряными нитями к луне, легли у ног богини, обрели покой. И сны Сархана были полны лунного серебра. Яромир сидел рядом и смотрел на них. На Наиру, уснувшую у бока Сархана, на Сархана, спящего тихо и мирно, с коротко обрезанными волосами, без единого украшения, без серебра, другого, нового, свободного, и думал, что впервые за всё это путешествие видит степняка по-настоящему спящим. Не дремлющим вполглаза, не притворяющимся, не вскакивающим в холодном поту, а спящим. Как спят люди, которым нечего бояться. Он подбросил веток в обычный, не серебряный костёр. Укрыл обоих плащами. Искра свернулась рядом. Сехра обвилась вокруг руки Наиры. Кара, сидевший на камне, расправил крылья, сложил их обратно и закрыл глаза. Аргун стоял и смотрел на хозяина. И в тёмных конских глазах, Яромиру показалось, блестело что-то похожее на мир. Яромир остался сидеть. Сторожить. Как всегда. Но в эту ночь ему не было тревожно.