Глава 45. Важные вещи

Сархан спал три дня, глубоким, тяжёлым сном человека, чьё тело наконец получило то, в чём ему отказывали месяцами. Сном без кошмаров, без мёртвых, без раскрытых в беззвучном крике ртов. Просто сон. Ровное дыхание. Закрытые глаза. Тепло. Яромир перенёс его в хибарку, на кровать, если можно назвать кроватью помост из досок, застеленный плащами и мешками, и укрыл. Каждые несколько часов подходил, клал ладонь на грудь, пускал тонкий луч золотой силы. Слушал сердце, считал вдохи, проверял температуру. Всё было в порядке. Просто сон. Разбудить его не получалось. Яромир пробовал в первый день, когда решил, что хватит, пора есть. Тряс за плечо, звал по имени, хлопал в ладоши у уха. Сархан не шевельнулся. Даже веки не дрогнули. — Он проснётся, когда выспится, — сказал Яромир, отступив. — Ему так надо. Тело берёт своё. Сколько он не спал по-настоящему? Вот и спит. Пусть. Они кормили его во сне, как научились ещё в первые дни: Наира приподнимала голову, Яромир подносил чашку к губам и Сархан медленно глотал по нескольку ложек бульона или отвара. Этого хватало, чтобы тело не слабело. Его не оставляли одного. Никогда. Кто-нибудь постоянно был рядом днём и ночью, сменяя друг друга. Не потому что боялись за его жизнь, жизни ничего не угрожало, Яромир был в этом уверен. А потому что не знали, в каком настроении он проснётся. Что скажет. Что сделает. Не вскочит ли с криком, не бросится ли к Аргуну, не попытается ли снова ускакать в ночь, потому что проклят, потому что не заслуживает, потому что без него безопаснее. Они были готовы ко всему. На всякий случай. Яромир был спокоен. Спокоен по-настоящему, не притворно. Сархан жив. Сархан спит. Кошмары ушли. Мёртвые отпущены. Серебро — у луны. Волосы — в пепле серебряного костра. У Яромира наконец появилось время. На второй день, когда Сархан спал ровно и тихо, Наира дежурила рядом, Айсель готовила что-то над костром, Искра дремала на солнышке и Кара парил над бухтой, Яромир сел на камень у входа в хибарку, достал из сумки кожаный свёрток и развернул его. Инструменты для резьбы, купленные на рынке Мираха, целую вечность назад. «Орудия пыток», как сказал тогда Сархан. С тех пор Яромир вырезал каждый вечер, на палубе «Зорянки», у костров на привалах, в комнатах торговых домов, но никому не показывал. Прятал. Убирал в сумку и никогда не доставал при других. Теперь он достал, сел и начал сосредоточенно работать. Солнечная сила помогала, согревала пальцы, делала их точнее, увереннее. Нож ходил по дереву мягко, стружка завивалась золотистыми кольцами и из чурбачков проступали фигурки. Он вырезал спутников. Аргуна он сделал первым, серого коня, несущегося в галопе, с развевающейся гривой и вытянутой шеей. Маленькая фигурка, в ладонь, но точная и если повернуть её к свету, казалось, что конь вот-вот сорвётся и ускачет. Каждая мышца, каждая жила, каждый изгиб, от копыт до кончиков ушей, был правильным, потому что Яромир смотрел на Аргуна каждый день и запомнил его, как запоминают лица тех, кого любят. Потом Сехру. Кобра поднималась из кольца своего тела, раздув капюшон, грозная, величественная, с бронзовыми глазками из вплавленных в дерево капелек смолы. Маленькая, но устрашающая. Яромир усмехнулся вырезая, потому что Сехра в жизни была точно такой же: маленькая, но лучше не трогать. Потом Искорку. Не огромную боевую рысь с горящими когтями, а котёнка. Маленького, свернувшегося клубком, с поджатыми лапками и кисточками на ушах, спящего. Довольного. С выражением блаженства на крохотной мордочке. Теперь он бился над Карой. Ястреб давался труднее всех — перья. Каждое перо должно было быть отдельным, каждое ложиться правильно. Яромир скрёб и скрёб, стружка летела и Кара выходил немного кривоватый, немного неровный, но как живой. С расправленными крыльями. Летящий. Здоровый. Наира нервничала. Серьёзно, по-настоящему нервничала. У неё всё валилось из рук. Она пыталась помочь Айсель с готовкой — пролила котелок. Пыталась зашить порванную рубаху — уколола палец и бросила. Пыталась расчесать волосы — сломала гребень и чуть не заплакала. Она боялась. Боялась реакции Сархана, когда он проснётся. Что он скажет? Что она заставила его заглянуть в самый тёмный угол его души, вытащила на свет то, что он прятал годами, разорвала бинты, под которыми гнила рана? Правильно ли она сделала? Имела ли право? Она знала, что правильно. Знала жреческим знанием, тем, что не подводит, мёртвые должны были быть услышаны, Сархан должен был их услышать и другого пути не было. Рана гнила и если бы не вскрыть — убила бы. Она сделала то, чему её учили. То, ради чего существует храм Ночи. Но знать — одно. Чувствовать — другое. И самое глупое, самое нелепое, мелочное, недостойное жрицы ночи, ей было до слёз жалко его волос. Чёрных, блестящих волос до пояса, которые она расчёсывала с маслом после шторма, которые измеряла и сравнивала со своими, которые были длиннее её собственных и которыми она восхищалась и завидовала одновременно. Он срезал их. Бросил в серебряный костёр. И теперь, короткие, неровные, косо обрезанные, они торчали во все стороны. Наира каждый раз глядя на него спящего, чувствовала нелепый, неуместный укол сожаления. — Ты сделала правильно, — говорил ей Яромир каждый вечер, когда они менялись на дежурстве. — Иначе было нельзя. Кошмары убивали его. Мёртвые не отпускали. Ты сделала то, что умеешь и сделала хорошо. Он поймёт. — А волосы? — шмыгала носом Наира. — Волосы — не голова, — пожимал плечами Яромир. — Отрастут. А если не отрастут — будет ходить с короткими. Ему, может, даже пойдёт. — Не пойдёт, — упрямо говорила Наира и Яромир вздыхал и не спорил. Так что Айсель приходилось делать больше, чем обычно. Наира, которая и в лучшие дни была катастрофой у костра, теперь стала полным бедствием: всё, к чему она прикасалась, разливалось, разбивалось или загоралось. Айсель молча подбирала осколки, вытирала лужи, тушила вспыхнувшие тряпки, без жалоб, без укора. С тем тихим, практичным терпением деревенской девочки, для которой починить то, что сломали, просто часть жизни. Вечером третьего дня Яромир сидел рядом с Сарханом. На коленях у него лежала деревянная заготовка — Кара, всё ещё недоделанный, с перьями над которыми он бился второй день. За окном хибарки садилось красное, огромное солнце, бухта была залита закатным светом и море тихо шуршало по песку. Наира ушла к ручью — умыться, остыть, попытаться в очередной раз не разбить кувшин. Айсель готовила ужин. Всё было тихо. И тут Сархан открыл глаза. Сразу, одним движением, как просыпаются люди, выспавшиеся до конца. Тёмные ясные глаза, чистые, отдохнувшие, без тёмных кругов, без красных прожилок, без той тяжёлой, больной мути, какая стояла в них все эти месяцы, нашли Яромира и сфокусировались. — Добрый вечер, — сказал Яромир, не отрываясь от резьбы. — Выспался? Сархан моргнул, сладко потянулся всем телом, как потягивается кот после долгого сна. Руки его поднялись легко, тело слушалось, он сел, зевнул и провёл рукой по лицу. — Выспался, — сказал он и голос его был другим. Не хриплым, не надломленным, не тем мёртвым, пустым голосом, каким он говорил в тюремной камере, а обычным. Голосом Сархана, который Яромир помнил с первого утра у колодца, когда степняк варил отвар и говорил: «Доброе утро, солнечный, ты просыпаешься позже своего солнца». — Сколько я спал? — спросил Сархан, оглядываясь. — Это третий вечер, — сказал Яромир. — Три дня? — Сархан моргнул. Потом хмыкнул. — Ну. Видимо, было нужно. Он повернул голову, увидел что-то на коленях Яромира и наклонился ближе. — Это у тебя что? — спросил он. Яромир посмотрел на фигурки, разложенные рядом на тряпочке, на Аргуна, на Сехру, на спящую Искорку и на Кару, зажатого в руках, недоделанного, кривоватого. — Смотри, — сказал он просто. — Было время закончить. Он протянул Сархану фигурки, одну за другой. Аргун в галопе. Сехра с раздутым капюшоном. Спящая Искорка. Сархан осторожно брал их кончиками пальцев и разглядывал, поворачивая к свету. Аргуна держал дольше всех, провёл пальцем по деревянной гриве, по вытянутым ногам, и что-то в его лице дрогнуло. — Похож, — тихо сказал он. — А над Карой я ещё работаю, — Яромир показал ему заготовку. — Перья не получаются. Вроде режу правильно, а выходит что-то не то. Может, потому что я больше привык к дереву, чем к птицам. — А Искорка не обиделась? — спросил Сархан, рассматривая спящего котёнка. Крохотная фигурка, свернувшийся клубок с кисточками на ушах, была такой мирной, такой домашней, что невозможно было поверить, что это существо способно вырасти в рысь размером с лошадь и обратить в бегство сотню пиратов. — Все вот такие, — он поднял Аргуна и Сехру, — грозные, могучие, боевые. А она — вот. Спит. — А как же ещё вырезать Искорку? — искренне удивился Яромир. — Она так и выглядит. Девяносто девять дней из ста — вот так. Спит, мурлычет, требует еду. А на сотый — огнедышащий зверь. Но я же вырезаю настоящую Искорку, а не ту, которой она притворяется в бою. Сархан посмотрел на него. И тихо улыбнулся той улыбкой, которая была не маской и не щитом, а просто улыбкой. Потом к ним подошла Наира. Очень медленно. Шаг за шагом, как подходят к чему-то хрупкому, что может разбиться от неосторожного движения. Она вернулась от ручья с мокрыми волосами, с раскрасневшимся от холодной воды лицом, и увидела, что Сархан сидит. Что глаза его открыты. Что он держит в руках деревянного Аргуна и улыбается. И остановилась. Стояла в дверях хибарки, руки её висели вдоль тела, пальцы сжимались и разжимались, и бледное, напряжённое лицо было лицом человека, стоящего на краю обрыва и не знающего, выдержит ли мост или рухнет. Сархан увидел её. Он легко, плавно встал, с той текучей грацией, которой его наделила лунная сила и Яромир поразился: для человека, проспавшего три дня, не евшего нормально неделями, пережившего тюрьму, цепи, сон смерти и прощание с мёртвыми, он двигался удивительно свободно. Как будто вместе с серебром и волосами в костёр ушла не только вина, но и та тяжесть, которая пригибала его к земле с тех пор, как Яромир его знал. Он сделал шаг к Наире. И обнял её. Крепко. Обхватил обеими руками, прижал к себе, положил подбородок ей на макушку, он был намного выше и она утонула в нём, маленькая, тонкая, и держал. — Спасибо, — сказал он, голос его был тихим и ровным. — Если бы не ты, я бы продолжал мучить свою семью. Которая не проклинала меня, а просила отпустить. Столько лет просила, а я не слышал, потому что боялся услышать. Ты заставила меня услышать. Спасибо тебе. Наира стояла в его объятиях. Не шевелилась. Не дышала. Потом её руки медленно поднялись и обхватили его, она прижалась к нему и её плечи затряслись. Она разрыдалась.И ткнула его кулачком в грудь, привычно, не больно, но от души. — Зачем ты так с волосами, дурак? — всхлипнула она. — Зачем? Они же были такие красивые. Такие длинные. Я же только-только… Голос её сорвался на всхлип, она уткнулась лицом ему в грудь и плакала и била кулачком. Сархан стоял и держал её и на его лице было мягкое, открытое выражение, которое Яромир видел впервые. — Моя дорога сказала, что так правильно, — ответил Сархан. И добавил лукаво, с той самой интонацией, которую Наира не слышала целую вечность: — Зато теперь у тебя точно длиннее. Наира отстранилась и посмотрела на него заплаканными, красными, распухшими глазами и увидела нового Сархана. С короткими, косо обрезанными волосами, без единого серебряного украшения, без единой подвески. Без серебряной птички у виска. Без тяжести в глазах. Неровные волосы торчали во все стороны и это было совершенно несовместимо с тем Сарханом, которого она знала, с его тугими, безупречными косами, с его резным гребнем и степными маслами, с его часовыми ритуалами заплетания. Но ему шло. Непостижимым, необъяснимым образом шло. Он выглядел моложе. Легче. Свободнее. Как будто вместе с волосами он отрезал не только прошлое, но и лишние годы. — Ничего, — всхлипнула Наира, вытирая слёзы ладонью. — Я знаю масло для роста. Сандаловое, с добавлением ночной лилии и лунного корня. В храме его использовали, когда послушницы неудачно стриглись. Они быстро вырастут. За полгода будут до плеч, за год… — Неважно, — сказал Сархан. И Наира замолчала, потому что он сказал это так, как не говорил никогда прежде. Не отмахиваясь, не пряча, не закрываясь за лёгким тоном, а просто. Спокойно. Как говорят о вещах, которые действительно перестали иметь значение. — Это действительно неважно, — повторил он и улыбнулся. Яромир сидел на своём камне с недоделанным Карой в руках и смотрел на них, на маленькую жрицу, всхлипывающую в объятиях степняка, на степняка с короткими волосами и лёгкой улыбкой, и не вмешивался. Только вырезал перо. И ещё одно. И ещё. Искра высунулась из сумки и посмотрела на происходящее с тем выражением, с каким кошки смотрят на людей, занимающихся чем-то непонятным: снисходительно и чуть презрительно. Из-за угла хибарки выглянула Айсель с ложкой в руке и с вопросом в глазах. Яромир покачал головой — не сейчас. Айсель кивнула и скрылась обратно. Аргун громко, требовательно фыркнул снаружи. — Я, кажется, должен навестить кое-кого, — сказал Сархан, отпуская Наиру. — Он три дня ждал. — Четыре, — поправил Яромир. — Если считать с ночи костра. Сархан вышел из хибарки. Аргун стоял у входа, серый, красивый, нетерпеливый. Когда Сархан появился, конь рванулся к нему и они встретились — человек и конь, озарённый и спутник. Сархан обнял его за шею, Аргун ткнулся мордой ему в плечо, и они стояли так и молчали и серебряная сила текла между ними. А Наира стояла в дверях хибарки и смотрела. И по щекам её ещё текли слёзы, но она улыбалась.