Глава 46. Подвески

— Давай я хотя бы подрежу твои волосы ровно, — сказала Наира, когда Сархан вернулся от Аргуна и сел на камень рядом с костром. — Пожалуйста. Это же невозможно. Одна сторона длиннее другой, сзади торчит клок, а спереди… — она поморщилась, — спереди лучше не говорить. — Нет, — Сархан мотнул головой и коротко обрезанные пряди мотнулись вместе с ней, торча во все стороны, как иглы у ежа. — Но, старший брат, — Наира перешла на вкрадчивый тон, — это же ужас какой-то. Я только подровняю. Чуть-чуть. Кончики. Никто не заметит. — Это мой ужас и мне он нравится, — Сархан скрестил руки на груди с видом человека, занявшего неприступную оборону. — Нравится ему, — фыркнула Наира. — Ты себя видел? — В степи нет зеркал, — парировал Сархан. — Вот именно! Если бы было зеркало… — Если бы было зеркало, я бы разбил его и сказал, что так и было. Наира прищурилась. И Яромир, увидевший этот прищур, подумал: сейчас начнётся. Началось. Наира метнулась к Сархану, быстро, по-змеиному и Сархан отшатнулся, перекатился через камень, вскочил,. Наира бросилась за ним и они понеслись по бухте, хохоча, она за ним, он от неё, между камнями, вокруг хибарки, через ручей. Всё бы ничего, но в руке Наиры был кинжал, которым она собиралась подровнять волосы. Айсель, вышедшая из хибарки с котелком каши, замерла на пороге. Рот её открылся и не закрывался. Глаза стали размером с блюдца. Во-первых кинжал. Маленькая жрица ночи гонялась за озарённым луной с боевым кинжалом в руке и обоим было весело. Во-вторых, и это потрясло Айсель, может быть, больше кинжала, Наира хохотала. Айсель за все эти дни видела Наиру собранной, решительной, грозной, командующей, плачущей, но никогда, ни разу, не видела её такой. Девочкой. Просто девочкой, гоняющейся за братом с кинжалом, чтобы подстричь ему волосы. — Это у них всегда так? — спросила Айсель у Яромира, который сидел на камне, невозмутимо вырезая Кару. — Это ещё ничего, — ответил Яромир. — Ты бы видела, как она его на ладье пинала. Наира так и не поймала Сархана. Он был быстрее, даже после трёхдневного сна, даже ослабленный, и уворачивался от неё с той текучей, невозможной грацией, которая была не умением, а частью его лунной природы. В конце концов Наира остановилась, тяжело дыша, красная, растрёпанная, и погрозила ему кинжалом: — Я до тебя доберусь. Рано или поздно. Во сне. — Попробуй, — улыбнулся Сархан. . Потом Сархан повернулся к Яромиру. Глаза его блестели, и в них горел тот огонь. — Яр, — позвал он, поднимаясь. — Давай подерёмся. Яромир поднял голову от своей резьбы. — Это ещё зачем? — Как зачем? — Сархан развёл руками с выражением искреннего недоумения. — Выяснить, кто сильнее. Мы столько времени вместе, а ни разу не мерились. Непорядок. Без оружия, — он похлопал себя по бокам, — у меня и оружия-то нет. — Ты только что три дня проспал, — заметил Яромир. — Вот и выспался. Самое время. Яромир посмотрел на него, на худое, загорелое лицо с короткими волосами, на блестящие глаза, на лёгкую, пружинистую позу, и подумал, что отказать Сархану в драке будет сложнее, чем согласиться. — Хорошо, — он отложил Кару и поднялся. — Потом не плачь. — Я никогда не плачу, — соврал Сархан. Они начали кружить друг вокруг друга, медленно, осторожно, изучая. Наира с Айсель устроились на камнях, как на трибунах. Стили у них были совершенно разными. Яромир — златоборская школа, основательная, крепкая, как дуб: широкая стойка, низкий центр тяжести, мощные руки, захваты и броски. Его учили дружинники Твердяты и он дрался так, как строят стену: камень за камнем, надёжно, несокрушимо. Сархан — степная школа, вернее, отсутствие школы: никаких стоек, никаких правил, никакой системы. Только инстинкт и скорость. Он двигался, как вода, обтекал, уходил, появлялся с другой стороны и удары его приходили оттуда, откуда не ждали. — Давай, Яромир! — крикнула Наира. — Давай, Сархан! — крикнула Айсель и тут же смутилась собственной смелости. Яромир ударил первым — прямой, тяжёлый удар, который свалил бы обычного человека с ног. Сархан качнулся в сторону — удар прошёл мимо, степняк оказался сбоку и его кулак мелькнул у рёбер Яромира. Яромир перехватил руку, потянул, попытался бросить, но Сархан вывернулся как змея, ушёл из захвата и снова оказался на расстоянии. Зрелище было завораживающим. Два тела, золотое и серебряное, тяжёлое и лёгкое, дуб и ветер, кружили, сталкивались, расходились. Яромир наступал, Сархан уклонялся. Сархан атаковал, Яромир принимал на себя и отбрасывал. Они были равны и ни один не мог одолеть другого и обоим было хорошо. Наира болела за обоих одновременно и кричала противоречивые советы. Айсель сидела с горящими глазами и прижатыми к щекам ладонями и забыла дышать. В конце концов Яромир улучил момент, Сархан на секунду замешкался, всё-таки три дня сна давали о себе знать, схватил его за рубаху, подсёк, повалил и придавил к земле. Всем весом. Сверху. Обхватив руками так, что не вывернуться. — Ну всё? — спросил он, глядя сверху вниз. — Ты доволен? Сархан лежал на спине, прижатый к земле, и хохотал, открыто, громко, запрокинув голову. Яромир чувствовал, как дрожит его тело от смеха, и сам начал смеяться, потому что невозможно было не. — Это было хорошо, — сказал Сархан, когда отсмеялся. — В следующий раз попробуем с силой. Серебро против золота. Вот тогда и посмотрим. Яромир отпустил его и они оба сели на траве, тяжело дыша, потные и довольные. Наира принесла им воды и Айсель захлопала в ладоши, а потом спохватилась и покраснела. — Ты светишься, — вдруг сказала Наира, глядя на Сархана. Он сидел на траве, разгорячённый после поединка, и в вечернем свете его кожа мерцала. Тонко, едва заметно, серебристым, лунным мерцанием. Раньше такого не было. Раньше сияние Сархана было внутренним, скрытым, а теперь оно проступало наружу, как свет проступает сквозь тонкую ткань. — Как Яромир, — добавила Наира. — То есть конечно не так, не золотом, а серебром и не так ярко. Но светишься. — Этого ещё не хватало, — Сархан посмотрел на свои руки, повернул ладони и действительно увидел: тонкое, мягкое серебряное свечение, исходящее от кожи. — И что, сильно? — Теперь по тебе понятно, что ты озарённый с первого взгляда, — сказала Наира серьёзно. — Раньше ты мог притвориться обычным степняком. Теперь нет. Серебро видно. Сархан посмотрел на свои руки ещё раз. Потом на луну, поднимающуюся над морем. И пожал плечами. — Нам нужно обсудить серьёзные дела, — сказал Яромир, когда они все четверо расселись у костра и Айсель раздала каждому по чашке каши, приправленной пряными травами. — Мы не можем оставаться здесь вечно. Нужно решить, что мы делаем дальше. Мне приснился цветок. Позапрошлой ночью. Мы слишком давно на одном месте и он… — Яромир нахмурился, подбирая слово, — недоволен. Зовёт. Торопит. — Думаю, стоит подождать наших знакомых контрабандистов, — сказала Наира. — Они обычно заглядывают раз в несколько дней. Узнаем новости из Нарема, что там происходит после казни, вернее, после того, что считают казнью. Заодно совета попросим — они знают побережье лучше любой карты. — Я их даже ещё не видел, ваших контрабандистов, — сказал Сархан. — Это нечестно. Наира с ними уже и дралась, и торговала, и припасы заказывала. А я проспал. — Спать меньше надо, — пробурчал Яромир. Сархан приоткрыл рот, собираясь ответить что-то колкое и замолчал. Лицо его стало серьёзным. — И что, — сказал он медленно, — мы оставим Нарем так? Просто уедем? Пусть они продолжают ловить озарённых, сажать на цепь, ломать крылья ястребам? — А что ты предлагаешь? — сказал Яромир и голос его был тяжёлым. — Штурмовать город? Вдвоём? Втроём? Вчетвером? Против армии, которая специализируется на ловле таких, как мы? С кристаллами и цепями подчинения? — Должен быть путь, — упрямо сказал Сархан. — Нельзя просто уйти и забыть. Айсель три года была на цепи. Кара… — он замолчал и скулы его сжались. — Там ещё есть другие. На цепях. С пустыми глазами. Мы не можем… — Мы одни не справимся, — тихо сказал Яромир. — Я тоже этого хочу, Сархан. Поверь. Я разрушил храм Солнца за меньшее, чем то, что они делают. Но Нарем — не Лаэриш. Там нет одного жреца, которого можно покарать. Там город. Армия. Совет. Сауд с его ключами. Охотники. Торговцы, покупающие озарённых. Целый мир, построенный на чужой боли. — Но… — Мы вернёмся, — сказал Яромир. — Когда будем сильнее. Когда будем готовы. Когда найдём союзников. Но сейчас — цветок зовёт и мы должны идти. Сархан молчал. По лицу его было видно, что он не согласен, но он молчал, потому что знал, что Яромир прав. И от этого было ещё хуже. Когда луна поднялась над морем, полная, яркая, серебряная, Сархан встал от костра и пошёл к берегу. Он сел на камень и запрокинул голову к луне. Яромир видел это от костра, серебряный силуэт на фоне чёрного моря, и видел, как появились серебряные нити. Тонкие, светящиеся, они потянулись вверх, от Сархана к луне, как серебряные корни, растущие в небо. И сверху, от луны, спускались ответные и они встречались, сплетались и серебряный свет пульсировал между небом и землёй. Молитва. Разговор. Или что-то третье, чему не было названия. Яромир отвернулся, как отворачивался всегда, потому что это было слишком личным. Подбросил веток в костёр. Наира сидела рядом, завернувшись в плащ Сархана, и тоже не смотрела, или смотрела украдкой, из-под ресниц. Прошло время, сколько, Яромир не считал, и Сархан вернулся к костру. Тихо, бесшумно, как приходил всегда. Сел рядом с Яромиром. В сложенных ладонях его лежало что-то, мерцающее серебряным светом. — Дай-ка, — сказал он. И прежде чем Яромир успел спросить «что?», пальцы Сархана оказались в его волосах. Ловкие, быстрые, привычные, они отделили прядь, скрутили, переплели и через несколько мгновений у виска Яромира появилась косичка. Тонкая, аккуратная, сплетённая из золотых волос. И в эту косичку Сархан вплёл подвеску. Маленькую, серебряную, сотканную из лунного света. Новую, рождённую только что, из молитвы и серебряной силы, из разговора с луной. Она мерцала и была тёплой на ощупь. — Вот, — сказал Сархан с улыбкой. — Великому воину. Яромир коснулся косички. Потрогал подвеску, маленькую, лёгкую, пульсирующую мягким серебряным светом у виска. Серебро на золоте. Луна на солнце. — Спасибо, — сказал он. И больше ничего не сказал, потому что горло перехватило. — Значит, ты и правда умеешь создавать серебро из воздуха, — сказал он через минуту, откашлявшись. — Не из воздуха, — ответил Сархан. — Из лунного света. Потом он пошёл к Наире. Она сидела у костра, завернувшись в его плащ и смотрела на огонь. Когда Сархан подошёл и встал рядом, она подняла голову и в её чёрных глазах отразилось пламя. — Можно? — спросил он тихо, протягивая руку к её волосам. Наира молча кивнула, не доверяя голосу. Пальцы Сархана коснулись её чёрных, длинных волос, пахнущих сандалом и ночной лилией. Наира закрыла глаза, её губы задрожали, но она не заплакала. Сархан заплёл косичку, тонкую, изящную, у самого виска, и вплёл подвеску. Серебряную, мерцающую, тёплую. — Непобедимой воительнице, — сказал он. Наира густо покраснела от шеи до корней чёрных волос, так что румянец был виден даже в свете костра. — Спасибо, старший брат, — прошептала она, пальцы её коснулись подвески и она улыбнулась сквозь слёзы, которые она всё-таки не удержала. Потом Сархан обернулся к Айсель. Она сидела поодаль у стены хибарки, обхватив колени руками и смотрела на происходящее большими, блестящими глазами. Она не ожидала. Она была спасённой, беглянкой, гостьей, но не своей, не семьёй, не частью того, что связывало этих троих. Сархан подошёл к ней. Присел на корточки. Айсель инстинктивно отпрянула, но Сархан остановился и поднял руки, показывая пустые ладони. — Можно? — спросил он так же тихо, как спрашивал Наиру. Айсель смотрела на него. На лицо, непривычное, без длинных кос, без серебра, но с тем же мягким, серьёзным выражением, какое было на нём, когда он разорвал её цепь и сказал «беги». Потом кивнула, не доверяя голосу. Сархан заплёл ей тонкую, аккуратную косичку у виска и вплёл последнюю подвеску. — Я не заслужила, — прошептала Айсель и голос её сломался. — Лунной сестре, — сказал Сархан. — Ты заслужила больше, чем я могу дать. Три года на цепи и ты не сломалась. Это больше, чем любое серебро. Айсель прижала ладонь к подвеске и заплакала, тихо, беззвучно, как плачут люди, разучившиеся плакать вслух. Последнюю подвеску Сархан вплёл себе. Нашёл более длинную прядь с той стороны, где срезал косо и осталось чуть больше и заплёл маленькую, короткую косичку. Вплёл серебро. Потрогал пальцами. — Вот так, — сказал он, садясь у костра. — А то как-то непривычно. Совсем без ничего. Как будто голый. — Ты и был почти голый, — фыркнула Наира, трогая свою подвеску. — С этими вихрами. — Мои вихры. Мне нравятся, — упрямо сказал Сархан. Яромир смотрел на них, на Наиру с серебряной подвеской в чёрных волосах, на Сархана с короткой косичкой и лунным мерцанием на коже, на Айсель, прижимающую ладонь к виску, и трогал свою подвеску. Серебро на золоте. Луна на солнце. Четыре подвески, сотканные из лунного света и молитвы. Не память о мёртвых — обещание живым.